В кабинете было накурено. Лаврентий Павлович вчитывался в расшифровку радиограммы, которая пришла по закрытому каналу. Телеграмма была краткой, но информативной: «Житомир парализован. Вражеские резервы из Ровно в панике направлены на восток. Ожидаем подтверждения полной потери управления противником в секторе. Старинов, Судоплатов».

Берия отложил лист, его лицо оставалось непроницаемым, но в глазах мелькнул огонек интереса. Он вызвал секретаря.

— Передайте товарищу Сталину: «Гридень» справился. Житомир взят, лагерь в Богунии освобожден, враг перебрасывает силы из Ровно в противоположную сторону. Старинов и Судоплатов подтверждают: методика «13-й» работает безупречно.

Берия встал и подошел к карте. Теперь, когда подтверждение пришло не от абстрактных «партизан», а от двух главных экспертов ГРУ и НКВД, вся картина операции приобрела другой вес.

— Значит, это не случайность, — пробормотал он. — Они на месте, видят всё своими глазами, и если даже они признают успех…

Он нажал кнопку селектора. — Подготовьте проект указа о награждении. И да, ускорьте отправку взрывчатки и боеприпасов. Если наши зубры сейчас там, в лесах, с этим «Гриднем», значит, нужно дать им все необходимое, чтобы Ровно пало так же громко, как Житомир.

Пока в Москве анализировали отчеты, Берлин погружался в состояние, близкое к истерии. Информация о событиях в Житомире доходила до ставки Гитлера и аппарата Гиммлера по частям, превращаясь в сводках из «инцидента» в «катастрофу».

Берлин. Штаб-квартира РСХА.

На столе у Генриха Гиммлера лежала телеграмма, содержание которой заставляло его пальцы непроизвольно сжимать край папки. Это был не очередной отчет о «зачистке лесов», это был сухой, сбивчивый доклад из Ровно, переданный по закрытым каналам связи.

«СРОЧНО. ШТАБ РЕЙХСКОМИССАРИАТА УКРАИНА. СОБЫТИЯ В ЖИТОМИРЕ: Административный центр полностью утрачен. Потери гарнизона — более 90%. Концлагерь Богуния (Шталаг 358) уничтожен, заключенные вооружены и организованы. Противник использует тактику регулярных частей НКВД. Доклады о движении врага на восток (к Киеву) требуют немедленной проверки. Комендант города убит. Рейхскомиссар Кох перевел штаб на осадное положение».

Гиммлер медленно поднялся, прошел к окну и обернулся к начальнику своего аппарата.

— Вы понимаете, что это означает? — его голос был тихим, но в нем слышался металлический скрежет. — Это не партизанская банда. Это профессиональная диверсионная сеть, которая работает в нашем тылу, как скальпель хирурга. Они не просто убивают — они наносят удар по престижу Рейха.

— Мой рейхсфюрер, — осторожно начал адъютант, — докладывают о «13-й бригаде» и других соединениях. Возможно, это масштабный прорыв?

— Это «психологическая война»! — отрезал Гиммлер. — Они играют с нами. Захваченный Житомир, освобожденные тысячи заключенных, которые теперь вооружены и ненавидят нас до смерти… Это хаос, который будет расползаться, как гангрена. Кох допустил непростительную слабость.

Реакция Берлина была жесткой и нервной:

Поиск виновных: Гиммлер приказал немедленно начать внутреннее расследование в отношении офицеров, ответственных за безопасность Житомира. Он не верил в «армию русских», он верил в предательство. Приказ Коху: В Ровно ушла шифровка лично от Гиммлера: «Житомир вернуть любой ценой. Очаги сопротивления заключенных уничтожить до последнего человека. Установить личность главаря, называющего себя „Гридень“. Ликвидация приоритетна. Игнорировать угрозу на востоке, сосредоточиться на поиске диверсионного ядра». Страх перед неизвестностью: В Берлине начали всерьез обсуждать существование «специальных бригад НКВД». Они были напуганы тем, что русские перестали играть в «партизан» и начали воевать по немецким лекалам — быстро, жестоко и с использованием современной бронетехники.

В штабе Ровно: Эрих Кох, получив приказ Гиммлера, был в бешенстве. Он только что отправил свои элитные части на восток, в Житомир, оставив Ровно практически без защиты. Теперь же, читая приказ из Берлина, он понял, что оказался в ловушке: если он вернет войска назад — он потеряет лицо перед Гиммлером, если оставит их в Житомире — Ровно остается уязвимым для тех, кто «отправил коменданта Житомира на тот свет».

В берлинских коридорах власти впервые за долгое время заговорили о том, что тыл в СССР — это больше не тыл. Это фронт, где противник использует их же методы, но с куда большей эффективностью.

— Найти их, — бросил Гиммлер напоследок. — И прислать мне голову этого «Гридня». Если мы допустим, чтобы такие новости дошли до солдат на передовой, боевой дух Вермахта будет сломлен.

Немцы еще не знали, что «Гридень» уже не в Житомире. Он был гораздо ближе — у ворот их «столицы» Украины.

Западная окраина Ровно встретила нас пылью и привычной суетой тылового города. Мы подходили классической колонной: в голове два Sd.Kfz.251, за ними вереница «Опелей» и наши БА-10 вперемешку с немецкими бронетранспортёрами. Мы выглядели как прибывшая подмога. Это было лучшей маскировкой. Даже если кто и мог нас ждать, то как чисто транспортную колонну с одними грузовиками, но ни как не с бронетехникой. Именно поэтому я и не светил свою броню в Житомире. Мы вообще лишь один раз использовали БА-10 при подрыве моста и то тогда зачистили всех немцев. Сейчас мы выгладили как прибывшее пополнение гарнизона Ровно, и нам это было на руку.

Прямо перед нами, к блокпосту на въезде в город, со стороны центра вырулила телега, на которой сидели шестеро полицаев. Смешение двух потоков было неизбежным: мы сравнялись с ними ровно у шлагбаума. Я сидел в головном бронетранспортере, не спуская глаз с патрульных, нас было восемь человек. Синхронность была предельной. Полицаи на телеге, как по команде, выхватили револьверы с прикрученными «БраМит»-ами. Глухие хлопки — пух-пух-пух — слились с рокотом наших двигателей. Одновременно с этим из амбразур бронетранспортера ударили наши снайперы, используя Маузеры с глушителями. Часовые на шлагбауме даже не успели понять, что их убило: они просто обмякли, не издав ни звука.

— Работаем! — скомандовал я.

Группа захвата выскочила из машин мгновенно. Тела часовых подхватили под руки и закинули в кузов подоспевшего грузовика — ни крови на асфальте, ни поднятой тревоги. Полицаи, наши люди, уверенно заняли пост, как будто ни чего не произошло, а из-за чрезвычайной ситуации на посту вместо немецкого патруля стоят полицаи.

— Первый, — я передал сигнал по цепочке, — периметр чист. Начинаем распределение.

Колонна пришла в движение. С этого момента мы перестали быть «отступающими» и превратились в ударные группы. Два грузовика с местными проводниками, знающими город, как свои пять пальцев, свернули к телефонной станции — они должны были «отключить» город от связи с внешним миром в первые же минуты.

Остальные силы разделились, следуя заранее утвержденному графику:

Группа «А»: три грузовика, два бронетранспортера и один БА-10 на полной скорости выдвинулись к зданию Рейхскомиссариата. Эрих Кох не должен был успеть даже осознать, что война пришла к нему в кабинет.

Группа «Б»: аналогичный состав выдвинулся к зданию гестапо. Наша цель там — архивы и ключевые фигуры, курирующие безопасность.

Группа «В»: остальные машины вместе с оставшейся бронетехникой заняли ключевые перекрестки, блокируя немецкие части, которые могли бы попытаться выдвинуться к центру.

Мы были внутри, как вирус в организме. Ровно еще не знало, что за эти десять минут город перестал быть «немецким». Два «Опеля», припыленные дорожной грязью Житомира, безбоязненно свернули на площадь, где располагалась центральная телефонная станция Ровно. Охрана, заметив знакомые силуэты немецких грузовиков, лишь лениво перевела взгляды на них. Они ожидали увидеть интендантов или курьеров, но никак не смерть. Один из прибывших к нам курсантов, имевший большой опыт и идеально знавший немецкий, сидел в кабине головного грузовика, чувствуя под коленями тяжесть «Маузера» с навинченным глушителем. За пятьдесят метров до поста, когда часовые, заметив приближение, начали подавать знаки жестами, чтобы машины притормозили, наши водители плавно прибавили газ. Гул мощных двигателей, работающих на повышенных оборотах, сработал как идеальный акустический щит.

— Огонь!

Из приоткрытых окон кабин и кузовов раздались едва слышные «чпок-чпок» — сухие, короткие звуки, которые моментально тонули в утробном рокоте моторов. Маузеры, имевшие отличную точность и убойную силу не смотря на глушители, сработали отлично. Рёв моторов заглушил хлопки выстрелов и ни кто ни чего не услышал. Первые два часовых, стоявших у входа, даже не успели схватиться за оружие. Пули прошли точно в цель, опрокидывая их на асфальт так, что тела лишь глухо стукнулись о порог. Еще двое, дежуривших у въезда во внутренний двор, осели, не издав ни звука — их «сняли» снайперы с идеальной точностью.

Грузовики затормозили, едва не касаясь бамперами ступеней здания. Из тентов, словно тени, высыпали две штурмовые группы. В руках у бойцов — Маузеры С-96 с глушителями и примкнутыми кобурами, на поясах — гранаты и ножи. Штурм был стремительным, как удар хлыста. Группа «А» выбила входные двери и ураганом пронеслась по первому этажу, снимая охрану в коридорах. Группа «Б» через окно первого этажа ворвалась в операторскую, где ошарашенные телефонистки и дежурные офицеры связи не успели даже осознать масштаб катастрофы. Вся внутренняя охрана была перебита за считанные секунды: одиночные, тихие выстрелы и короткие рукопашные схватки в узких проходах не оставили врагу шансов. Через три минуты здание было полностью зачищено. Дежурный связист, успевший было потянуться к аварийной кнопке вызова, лежал с дыркой от пули в основании черепа, а наши радисты уже подключались к главной распределительной панели. Петр, командир группы, подошел к передатчику и нажал кнопку вызова.

— «Гридень», на связи «Станция». Обрыв связи проведен. Город отрезан от внешнего мира. Прямых линий с Берлином и штабом группы армий больше нет. Ожидаю дальнейших указаний.

Я, внимательно следя за обстановкой на подъезде к Рейхскомиссариату, ответил: — Принято, «Станция». Начинайте работу по плану. Всем группам: полный вперед.

Сигнал прозвучал четко. Телефонная станция была нашей, и теперь судьба Ровно решалась в тишине, без возможности позвать на помощь.

Картина у зданий Рейхскомиссариата и Гестапо выглядела куда серьезнее. Немцы здесь не просто несли охрану — они подготовились к осаде. Возле входов в здания они из мешков с песком выложили импровизированные укрепления, даже перекрыли их досками и сверху тоже наложили мешки с песком, получив импровизированные дзоты, в чьих амбразурах застыли расчеты MG-34. В окнах первых этажей также виднелись пулеметные стволы. Мы понимали: обычная лобовая атака здесь настоящее самоубийство, поэтому мы использовали стратегию «своих».

Наши колонны — два Sd.Kfz.251 и грузовики — подъехали к баррикадам комиссариата, включив фары, а БА-10 остановились на небольшом отдалении. Немцы за мешками с песком напряглись, но огонь не открывали: они видели немецкую технику и людей в серо-зеленой форме.

— Achtung! — крикнул наш «офицер» из головного бронетранспортера, высунувшись из люка. — Срочное распоряжение штаба!

Пока ошеломленные часовые осмысливали услышанное, мы сократили дистанцию до минимума — до десяти метров. Это была точка не возврата.

— Огонь! — скомандовал я.

В этот момент имитация закончилась. Из брезентовых тентов наших грузовиков, стоявших вплотную к баррикадам, ударили пулеметы «Максим» и ДП-27, установленные на сошках. Огонь был направлен строго по точкам — в пулеметные гнезда за мешками с песком. Немецкие расчеты были подавлены в первые же секунды. В то же самое время наш БА-10, стоявший чуть поодаль, развернул башню и прямой наводкой ударил в дверной проем, превращая баррикаду в облако пыли и обломков.

Группа «А» моментально выпрыгнула из машин и, прикрываясь дымом, ворвалась в пролом. Внутри здания работа была короткой: гранаты Ф-1 в кабинеты, зачистка коридоров огнем ППШ.

У здания Гестапо сценарий был зеркальным. Там укрепления были еще мощнее, но мы сработали наглостью: подъехали прямо к мешкам, «офицеры» начали демонстративно кричать на охрану из-за «неправильного размещения поста», отвлекая внимание. Когда нервы немцев были на пределе, мы просто открыли огонь в упор из всего, что было. В то время как пулеметы группы «Б» «прижали» окна здания, наши люди с гранатами в руках рванули к дверям.

Операторы, стоявшие в кузовах грузовиков чуть поодаль, работали как заведенные. В объективах камер пульсировал настоящий ад: они снимали, с какой наглостью к зданиям рейхскомиссариата и гестапо подъехали машины и как из них открыли огонь, а затем на штурм бросились бойцы в форме и в касках. Это ясно показывало, что работают не партизаны, а кадровые военнослужащие. А затем вспышки выстрелов, падающие тела, взрывы, разрывающие мешки с песком, и наши бойцы, словно тени, прорывающиеся сквозь пыль к дверям оплота врага. Это был чистый, концентрированный хаос, зафиксированный на пленку — доказательство того, что даже самые укрепленные тыловые штабы Рейха не защищены, если противник знает, как бить в уязвимые места.

Внутри Рейхскомиссариата царил полумрак, прорезанный лишь вспышками наших выстрелов. Штурмовые тройки работали идеально: двое бойцов с «Маузерами», чьи глушители превращали выстрелы в сухое шуршание, продвигались вдоль стен, внимательно прочесывая каждый метр коридоров, а третий, идущий за ними с ППШ, страховал их, контролируя тыл и пространство впереди.

Каждая тройка была автономным организмом. Если впереди слышался шум, пара «маузеристов» мгновенно прижималась к стене, беря проход на прицел, а «страховщик» с ППШ, дождавшись сигнала, коротким рывком выходил на позицию, готовый в случае чего залить пространство свинцом. Охрана не ожидала столь высокого темпа: эсэсовцы, пытавшиеся организовать оборону на лестничных пролетах, падали, не успев даже дослать патрон в патронник. Мы продвигались к кабинету Коха. На втором этаже сопротивление усилилось — там засели офицеры штаба, заблокировав массивные дубовые двери.

— Тройка, на работу! — скомандовал я.

Бойцы с «Маузерами» прижались к косякам, а страхующий с ППШ приготовился к рывку. После короткой серии выстрелов в замки, дверь была выбита ударом ноги. Две «тройки» вошли в кабинет одновременно. Эрих Кох, в ужасе наблюдавший за происходящим из-за своего стола, даже не успел схватиться за парабеллум, лежавший рядом с документами. Охрана в кабинете была нейтрализована за секунду: пара «маузеристов» филигранно сняла двоих эсэсовцев у окна, а боец с ППШ страхующего третьего бойца подавил попытку сопротивления у сейфа.

Перед операцией мне показали фотографию Коха. Это действительно был он, а его чин не подразумевал двойника. Я спокойно уставился на гауляйтера всея Украина. Кох мелко дрожал и я решил нагнать на него ещё больше жути.

— Ну что, господин ариец, не ждали, а мы пришли с визитом вежливости. Вас там уже черти в аду заждались, слёзно попросили ускорить ваше прибытие к ним. Они там даже для вас персональный котёл подготовили.

Кох от этого сжался, а я решил его додавить.

— Хотел вас поставить рядом с штурмбаннфюрером Раммом, да времени нет, а жаль. Вы бы отлично смотрелись в паре, да и Рамму наверное скучно стоять в одиночку. Ладно, всё равно говорят — перед смертью не надышишься.

Коха рывком подняли со стула. Он не сопротивлялся, его потащили вниз, где в покрытие площади уже вбили кол, специально для Коха, между делом срезав с него брюки с трусами. А я тем временем потрошил его кабинет на документы. Пара бойцов споро запихивали их в два сидора. Вскоре мы вышли вниз. Здание уже было зачищено и живых немцев не осталось.

В это время кинооператор, прорвавшийся вместе с группой в здание, запечатлел момент, как из рейхскомиссариата вывели Коха. Камера дрожала, ловя в фокус перекошенное лицо Коха, которого наши бойцы, действуя как профессиональные оперативники, выводили из здания.

Он выглядел жалко: в расстегнутом кителе, без фуражки и брюк, с лицом серым от страха. На улице было светло от стоявшего высоко солнца, в городском парке слышалась перестрелка — это группа «В» добивала остатки сопротивления. Я вышел и подошёл к сломленному гауляйтеру. Мои бойцы стояли полукругом, держа оружие наготове. Оператор, прикрытый тентом грузовика, уже настраивал камеру, чтобы этот момент остался в истории.

— Эрих Кох, — мой голос звучал ровно, почти обыденно, что пугало его гораздо больше, чем крики. — Ты привык подписывать указы о расстрелах, сидя в мягком кресле. Ты привык считать себя богом на этой земле.

Я вытащил из кармана лист бумаги — не официальный приговор, а список его «заслуг», составленный нашими подпольщиками по горячим следам.

— Именем военного трибунала 13 бригады специального назначения войск НКВД, ты приговариваешься к высшей мере наказания за создание системы лагерей смерти на территории Украины. За десятки тысяч замученных военнопленных в шталагах. За сожженные деревни, за тысячи мирных жителей, угнанных в рабство. За то, что ты приказал уничтожить будущее целого народа ради амбиций твоего фюрера.

Кох дернулся, пытаясь что-то возразить, но один из моих бойцов коротко ударил его прикладом под колено, заставляя опуститься на землю.

— Суд над тобой вершится в назидание другим, что бы все ваши вожди знали, отвечать за свои преступления придётся всем — продолжил я, глядя ему прямо в глаза. — Приговор тебе вынесли те, чьи жизни ты отнял. От имени всех замученных в Богунии, от имени тысяч угнанных в Германию, от имени всех, кто не дожил до этого утра — приговор приводится в исполнение немедленно.

Пара дюжих бойцов подхватила Коха и приподняв, опустила его голым задом на кол. Высота была специально отмерена, и бывший гауляйтер остался стоять посаженый на кол. Всё это снимал оператор, он побледнел от вида казни, но продолжил снимать. А я повесил на грудь Коха очередное послание. Его я достал из планшета, это был лист плотной бумаги, на котором от руки, каллиграфическим, но жестким почерком было выведено послание. Второго такого шанса донести правду до руководства Рейха может и не представиться, поэтому каждое слово было взвешено.

Кох, который бился в агонии на острие, дёргался, но я всё равно закрепил лист на его груди так, чтобы любой, кто подойдет, мог прочитать текст без труда.

Текст послания гласил:

'Вниманию Берлина и лично Гиммлера.

Сегодня в Ровно завершен суд над Эрихом Кохом. Его «власть» на этой земле закончилась, превратившись в позорный столб для всех захватчиков. Вы называете нас «бандитами», потому что боитесь правды. Но помните: вы пришли на нашу землю с огнем и мечом, и теперь вы получите в ответ то же самое, умноженное в десятки раз.

Никакие бункеры, никакие эсэсовские дивизии, никакие приказы о зачистках не спасут вас. Каждый, кто отдавал приказы о казнях, каждый, кто превращал лагеря в фабрики смерти — будет найден и казнён. Расплата неизбежна. Ваша судьба — стать навозом для нашей земли, если не успеете сбежать в ваши норы. Но и там мы вас найдём и выкурим, когда придём к вам в дом.

Мы — это голос тех, кого вы пытались сжечь и мы не замолчим. Вы допустили роковую ошибку напав на нас и теперь вам придётся отвечать за неё.

Командир 13-й бригады спецназначения НКВД, Гридень'.

Я отошел на шаг, любуясь «картиной». Рядом, побледневший и с трудом сохраняющий равновесие, стоял кинооператор. Его камера все еще гудела, фиксируя детали: повешенное послание, искаженное лицо бывшего хозяина Украины и тишину, которая постепенно охватывала площадь.

— Снимай, — сказал я ему, глядя прямо в объектив, словно обращаясь к тем, кто будет смотреть это в Берлине. — Пусть смотрят. Пусть каждый, кто планирует карательную операцию, знает: за ними уже пришли и пощады не будет ни кому.

Пока группа «А» заканчивала с Кохом, группа «Б» под командованием Петренко полностью захватило здание гестапо. Штурм здесь был не менее яростным, но куда более методичным. Сначала шквальным огнём пулемётов вынесли все немецкие укрепления, а затем наша БА-10 рявкнула и от дверей остались одни воспоминания. Пришлось бронемашине на мгновение отвлечься, она как раз методично посылала осколочные снаряды в окна здания, откуда торчали стволы пулемётов. Хотя большая часть гарнизона отбыла в Житомир, но сил в городе у противника оставалось прилично. Вот немцы и укрепили здание гестапо, вот только это им не помогло. Как говорится — против лома нет приёма, окромя другого лома. Так и тут, против орудия бронеавтомобиля немцы ничего выставить не смогли.

Когда наши бойцы ворвались через пролом, сделанный БА-10, они не дали врагу опомниться. Использовали тактику «очистки коридоров»: в каждый дверной проем сначала летела граната Ф-1, затем — очередь ППШ, и лишь потом «тройка» входила в помещение. Гестаповцы, застигнутые врасплох, пытались забаррикадироваться в своих кабинетах, но наши люди работали как хирурги — выстрел в замок и удар по двери, а затем граната в помещение, всё это не оставляя времени противнику на раздумья. Главное, не надо опасаться, что в помещение окажутся свои или гражданские. Самое основное началось, когда здание было «зачищено» от активного сопротивления. Наша цель была не только в документах, но и в тех, кого они держали в своих подвалах.

— Проводника сюда! — крикнул Петренко.

Местный подпольщик, знавший устройство здания, жестом показал на тяжелую стальную дверь, ведущую в подвальный блок. Там, за мощными засовами, находились камеры пыток и временного содержания.

Мы выбили замок очередью в упор. Запах в подвале был невыносимым: смесь хлорки, крови, сырости и нечистот. Но стоило нам осветить фонарями коридор, как из камер донеслись стоны.

— Выводите всех! — скомандовал Петренко. — Живых — в грузовики, без промедления.

Это была сцена, от которой даже у бывалых бойцов сжимались кулаки. Люди, выходившие из камер, больше напоминали призраков: изможденные, полуголые, покрытые следами побоев. Одни не могли идти сами, и их бережно подхватывали на руки наши бойцы.

Кинооператор, следуя за группой, опустил камеру ниже. Он снимал не только наших бойцов, но и лица спасенных. В объективе — глаза, полные шока и медленно просыпающейся надежды. Это было самое сильное доказательство преступлений гестапо: живые свидетели, которые теперь были свободны. И главное, основная масса заключённых были мирными жителями.

— Тихо, тихо, браток, — приговаривал один из наших бойцов, укутывая в немецкую офицерскую шинель совсем юного парня, который едва держался на ногах. — Мы свои. Теперь всё, Ровно наше.

Пока одни бойцы выносили арестованных, другие споро потрошили сейфы. Папки с пометками «Geheim» (Секретно) и «Streng Geheim» (Строго секретно) полетели в сидоры. Здесь были списки агентуры, планы карательных операций, личные дела сотрудников гестапо — всё, что составляло основу немецкого террора на Украине.

— Группа «Б» на связи, — передал Петренко. — Заложники спасены, архивы у нас. Приступаем к минированию подвалов. Кох у вас?

— Кох у нас, — отозвался я. — Отходим по графику.

Мы не оставили гестапо шанса восстановиться. Прежде чем покинуть здание, мы заложили заряды в несущие конструкции подвала, где располагались камеры пыток. Ровно должно было запомнить этот день не как день оккупации, а как день возмездия, когда каратели сами стали добычей.

Ровно захлебывался в хаосе. Немецкие части, базировавшиеся в казармах на окраинах, были дезориентированы. Они слышали мощные взрывы в центре, видели зарево пожаров, но не получали ни одного приказа. Телефонная станция молчала — штабные линии были мертвы. Радиосвязь с Рейхскомиссариатом тонула в «белом шуме» — наши специалисты по РЭБ методично забивали эфир мощными помехами, превращая любые попытки вызвать центр в пустой треск в наушниках.

Первые две колонны — грузовики с пехотой и мотоциклетный взвод — выдвинулись к зданию Рейхскомиссариата с полным спокойствием. Они были уверены: в тылу произошло «ЧП», которое решится за пару минут. Они не знали, что мы их уже ждем.

Грузовики с бойцами «Гридня» были расставлены как ловушки на ключевых перекрестках, перегороженных «случайно» заглохшей техникой. Когда немецкая колонна замедлилась перед затором, из кузовов наших «Опелей» откинулись тенты.

— Огонь!

С дистанции в пятнадцать метров заработали «Максимы» и ДП-27. Это не было перестрелкой — это было избиение. Немецкие солдаты, сидевшие в кузовах, даже не успели спрыгнуть. Свинцовый ливень буквально выкашивал их ряды. Пулеметные очереди прошивали кабины грузовиков насквозь, сбивая водителей и превращая машины в неуправляемые груды железа, которые, врезаясь друг в друга, намертво блокировали улицу. Оставшиеся в живых немцы, вывалившиеся на асфальт, в панике пытались занять оборону за колесами, но их накрывали гранатами.

В это же время другая немецкая группа попыталась прорваться к Гестапо со стороны жилого квартала. Они шли цепью, осторожно, пытаясь понять, кто и откуда ведет огонь.

— В рацию кричат, — заметил Петренко, слушая эфир через наш перехватчик. — «Где штаб? Почему молчит Кох? Что происходит?»

Я усмехнулся. В их эфире был сплошной ад из проклятий и паники. Офицеры пытались связаться с комендатурой, с Гестапо, с охраной комиссариата, но в ответ слышали только наш, специально подготовленный «шумовой занавес», перемежающийся записью немецкого военного марша, искаженного до неузнаваемости, что еще больше сводило немцев с ума.

Когда они вышли на простреливаемый участок перед Гестапо, их встретил «балет смерти». БА-10, стоявший за углом, выкатился на позицию и дал несколько выстрелов из своей 45-мм пушки, накрыв головную группу осколками. А затем, со стороны наших «засадных» грузовиков, ударили пулеметы. Немцы залегли, пытаясь вести ответный огонь из карабинов, но их позиции были как на ладони.

Они не понимали, кто против них. Они не видели противника — только вспышки пулеметов из тентов и бронетранспортёры, свои бронетранспортёры, из которых по ним вели пулемётный огонь. Они пытались вызывать помощь, орали в рации: — «Всем постам! Это штаб гарнизона! Нас атакуют превосходящие силы большевиков! Где авиация? Где поддержка⁈»

В ответ — тишина. Мы создали вокруг центра города «мертвую зону». Любой, кто пытался приблизиться к комиссариату или Гестапо, немедленно попадал под перекрестный огонь. Мы вырезали их группами, отрезая от управления и лишая воли к сопротивлению.

Операторы, снимавшие это из окон домов, фиксировали лица немецких офицеров: это был не страх смерти, это был парализующий ужас от осознания собственной беспомощности. Они были солдатами вермахта, профессионалами, но здесь, в Ровно, против «Гридня» они были слепыми котятами, которых методично расстреливали из глубины их собственного тыла. Ровно окончательно перестало быть «немецким». Оно стало нашим — полем, где враг платил полную цену за каждый день своей оккупации. Остатки немецких частей отходили в панике и деморализованные. А весь город замер в страхе. Даже не сотни, а тысячи жителей видели, как по улицам их города передвигаются бойцы в лохматых костюмах с самозарядными винтовками и автоматами и многочисленными пулеметами. И так, не смотря на все усилия оккупантов, во всё распространялись слухи, одни ужасней других о подразделениях диверсантов НКВД, которые творили в немецком тылу, что хотели и держали в страхе немецкие гарнизоны. Сегодня все жители Ровно увидели, что это сущая правда, что даже такой крупный город подвергся нападению диверсантов, открыто, средь бела дня и немецкий гарнизон ничего не может с этим сделать.

Ровно было узлом, стягивающим на себя нити всей оккупационной системы, и мы решили разрубить их все разом. В нём и его окрестностях было несколько таких лагерей и именно они и стали нашей следующей целью. Все цели были заранее распределены. Хотя большая часть моих сил продолжала сдерживать остатки немецкого гарнизона, небольшие группы при поддержке бронетранспортёров рванули к лагерям военнопленных. Они на большой скорости подлетев к ним, открывали пулемётный и снайперский огонь по охране лагерей. Немецкие часовые на вышках уничтожались первыми. Охрана, видя, что против них используется бронетехника, а со стороны центра слышны взрывы и в небо уже тянутся жирные столбы дыма, а связь не работает, решила свалить, пока есть такая возможность. Измождённые пленные с радостью и удивлением смотрели на крепкие фигуры в необычном камуфляже, а лешие именно такое впечатление и вызывали. Всех быстро построили, после чего старшие групп громко объявляли:

— Город захвачен силами 13 бригады специального назначения войск НКВД. Все пленные временно переходят под командование бригады. Сейчас все быстро делятся на отряды и затем идут на склад трофейного вооружения. После того, как получат оружие, полностью зачищают Ровно от противника и после этого уходят в леса. Задача, добыв оружие и продовольствие, крупными отрядами пробиваться на Восток к своим, попутно уничтожая все доступные им подразделения противника.

Пленные слушали это с радостью и злорадством, они получили шанс отплатить за всё хорошее противнику. Вскоре бои в городе развернулись с удвоенной силой. Обозлённые пленные, получив оружие и технику со складов, развернулись от всей души. Уже к вечеру немцев и полицаев в городе не осталось. Всего мы освободили порядка 30 тысяч пленных, а это считай три полнокровные дивизии. Утром следующего дня мы все покинули Ровно, причём бывшие пленные, теперь полностью вооружённые и даже с артиллерией и бронетехникой, двинулись в сторону Киева. Паника и бардак в немецком тылу обещали быть знатными.