После свершившейся победы перед Владимиром встала новая проблема – та самая, которую неминуемо приходится решать всем полководцам в мирное время. Он создал прекрасную дружину и не мог распустить своих бойцов по домам, ибо в мире, окружающем его государство, по-прежнему было неспокойно. Значит, для собственного спокойствия и ради мира на земле бойцов распускать нельзя. Но, вскоре князю стало ясно, как трудно сохранять боевой дух армии, которая не имеет возможности сражаться. Ведь каждому известно, что ничто не портится так быстро, как хранящийся в сундуке меч и пребывающий в безделье солдат. Не секрет, что будь то самый злой пес, самая резвая лошадь, или красивейшая из женщин и самый отважный из мужчин – все под воздействием безделья и скуки теряют свои достоинства.

Владимир оказался далеко не первым вождем, который понял, что именно мир, а не война, является главным разрушителем человеческих душ; что в периоды затишья поднимают голову мерзавцы и трусы; и что не нужда, а изобилие и богатство лишают людей покоя и порождают в их сердцах тревогу. И тогда Владимир понял, что его возможности вполне совпадают с его желаниями и потребностями. Есть у него задачи, которые можно решить именно с помощью сил его отважной дружины. Есть цели, которые можно поставить, чтобы его бойцы не томились от безделья. И если эти цели будут достигнуты, большая будет от этого польза государству.

Так Владимир начал расширять границы Руси.

«Таким образом, государь не должен иметь ни других помыслов, ни других забот, ни другого дела, кроме войны, военных установлений и военной науки, ибо война есть единственная обязанность, которую правитель не может возложить на другого. Военное искусство наделено такой силой, что позволяет не только удержать власть тому, кто рожден государем, но и достичь власти тому, кто родился простым смертным. И наоборот, когда государи помышляли больше об удовольствиях, чем о военных упражнениях, они теряли и ту власть, что имели. Небрежение этим искусством является главной причиной утраты власти, как владение им является главной причиной обретения власти

Поистине страсть к завоеваниям – дело естественное и обычное; и тех, кто учитывает свои возможности, все одобрят или же никто не осудит; но достойную осуждения ошибку совершает тот, кто не учитывает своих возможностей и стремится к завоеваниям какой угодно ценой». Так считает Макиавелли. Владимир действует практически по этой доктрине.

Многозначительны летописные сообщения о походах Владимира в 981–983 годах: правитель Руси явно заново собирает и присоединяет земли, а заодно переустанавливает границы с Польшей и Литвой на Западе и с волжскими булгарами на Востоке.

Случиться территориальные потери могли либо в то время, когда отец Ярополка, воинственный славянский князь Святослав, воевал с Византией. В Доростоле он был крепко прижат императором Цимисхием, чем и могли воспользоваться поляки, понимая, что Святославу сейчас совсем не до них. Могло это случиться и сразу после гибели Святослава от рук печенегов на Днепровских порогах. В летописи этот факт отражения не нашел, но русская летопись, как мы еще не раз сможем убедиться, фиксирует далеко не все, зато позже говорит про события, не упомянутые в свое время летописцем, как о вещах довольно очевидных и всем известных. Хотя, может быть, я зря грешу на летописца, может быть, за время переписки текстов или их исправления некоторые записи и события были выпущены или потеряны. Такое тоже вполне возможно. Только утерянные записи – это не так страшно, как потерянные территории.

Ущерб, понесенный Киевом, не подлежит сомнению. Игнорировать его не представлялось возможным. Ярополк же, как видно из летописных сводов, вернуть эти земли даже не пытался. Враг ликовал, Киев эта тяжкая и неожиданная утрата удручала, как и сама проигранная война. Он давно ждал возможности восстановить попранную справедливость, а потому князь Владимир распорядился собрать войско и приступил к возврату Червенско-Перемышльской земли, которую он считал своей, как, впрочем, и все его предшественники. Киевский князь, объявив войну польскому князю Мечиславу, не позволил тому более наслаждаться благословенным миром.

Городище Червен. Наши дни

«Мечислав, государь знаменитый в истории введением христианства в земле своей, правил тогда народом польским: Владимир объявил ему войну, с намерением, кажется, возвратить то, что было еще Олегом завоевано в Галиции, но после, может быть, при слабом Ярополке отошло к государству Польскому» (Н.М. Карамзин).

Мечислав, или Мешко I (ок. 935–25 мая 992) – первый польский князь, о котором известно не только из польских, но и из иностранных источников.

Владимир был умный правитель. И тот, кто в этом сомневается, может найти подтверждение данному факту в определении европейца, с мыслями и теориями которого нам еще не раз предстоит на протяжении этой книги встретиться.

«Об уме правителя первым делом судят по тому, каких людей он к себе приближает; если это люди преданные и способные, то можно всегда быть уверенным в его мудрости, ибо он умел распознать их способности и удержать их преданность. Если же они не таковы, то и о государе заключат соответственно, ибо первую оплошность он уже совершил, выбрав плохих помощников». Это слова итальянца Н. Макиавелли. Как вы знаете, у Владимира Киевского с этим был полный порядок.

Теперь несколько слов о его противнике, польском короле.

Информацию о нем мы можем взять у немецкого хрониста Титмара Мерзебургского, который, в отличие от летописей русских, излагает подчас много различных подробностей из жизни не только глав государства, но и их жен, приближенных, а заодно с ними – священников и знатных рыцарей, отчего нам легче представить порой нравы, царящие на тот момент в Европе, чем на Руси.

Титмар называет Мешко славным польским королем.

Девиз немецкого епископа: «Восхваляй праведных, за грешных молись!» Почему он проявляет такую симпатию к польскому королю, а еще большую к его славянской супруге будет понятно из отрывка, который я приведу ниже.

Хронист Галл Аноним, судя по его записям оставленным потомкам, тоже гордится польским королем.

«Князь Мешко первый из поляков, благодаря благочестивой жене своей, достиг благодати крещения. Славе и хвале его достаточно способствует то, что в его время и благодаря ему свет истины озарил с высоты все королевство Польское. От той же благословенной женщины у него родился славнейший Болеслав, который после его смерти мужественно управлял королевством и так возрос по милости Бога в доблести и мощи, что, как я вправе сказать, своей храбростью озолотил всю Польшу».

По информации, исходящей от этого самого Галла Анонима, Мешко в течение первых семи лет от роду был слеп. Потом, как это иногда случается со знатными особами, произошло чудо. «Господь в надлежащем порядке восстановил вначале телесное зрение Мешко, а потом наделил его и духовным для того, чтобы он через видимое проник в область невидимого и через познание природы познал всемогущего Творца» (Галл Аноним). Однако, несмотря на дарованную ему Господом милость, Мешко хоть и стал зрячим, но остался верен старым языческим богам.

Не знаю даже, с чего начать комментарий к данной записи ученого поляка. С какой стороны не возьмись, а все что-то да не складывается. То, что христианский Бог вернул зрение маленькому язычнику, может быть, и не столь удивительно. На то он и Бог. Он милостив, щедр и добр даже к иноверцам. Этими качествами он и должен привлекать к себе и к свету истины, которую сам несет. Да он и не требует за это награды. Но, судя по всему, на родителей Мешко такой щедрый дар тоже не произвел впечатления. Они в сторону смены религии даже взгляд не бросили. Чего же ожидать от ребенка, которому на тот момент семь лет. Или Аноним всерьез ожидал, что маленький наследник престола, вопреки воле родителей, проявит настойчивость и упорство в принятии новой веры? Так что да, в семь лет исцеленный Мешко остался верен старым языческим богам.

Продолжим читать текст Галла.

«Мешко, достигнув княжеской власти, начал укреплять свои духовные и физические силы и стал чаще нападать на народы, живущие вокруг. Он все еще находился в столь великом заблуждении язычества, что по обычаю того времени имел семь жен. Наконец, он потребовал себе в жены правоверную христианку из Чехии (Bohemia) по имени Дубровка. Но она отказалась выйти за него замуж, – пока он не откажется от своего порочного обычая и не пообещает ей стать христианином. Когда же он объявил, что намерен отказаться от обычаев язычества и принять священное учение христианской веры, она въехала в Польшу с большим штатом светской и духовной свиты, но, однако, не сочеталась с ним браком до тех пор, пока он, постепенно и тщательно наблюдая за обычаями христианской религии и за деятельностью священного клира, не отказался от заблуждений язычества и не склонился к лону матери-церкви» (Галл Аноним).

Князь Мешко ниспровергает языческих идолов.

С рисунка неизвестного художника XX в.

Как видите, Галл настрочил целую историю, он писал ее до фиолетовых звездочек в глазах, и его строка не замедляла бег ни на мгновение, а потому и читатель хочет ему верить.

Дубровка – дочь чешского князя Болеслава I. Свет истины озарил Мешко и всю Польшу только благодаря этой благословенной женщине. Великое заблуждение язычества растаяло, а духовные и физические силы короля возросли, и никакие семь жен не смогли встать на пути этих изменений. Воспользовавшись законами новой религии Мешко, вступил в новый брак с одной-единственной правоверной христианкой.

Это же подтверждают и Малопольские анналы:

«965. Наилучший из князей Мешко взял себе в жены Дубровку из Чехии, с которой в Польшу пришли самые верные христиане, все поляки были крещены, а церкви и монастыри, епископат, препозитуры и прочее теми, кто жил в то время, были обустроены и наделены».

Немец Титмар дает иную трактовку этого же самого события:

«Он взял себе благородную супругу из Чехии, сестру господина Болеслава, образ жизни которой вполне соответствовал ее имени. Ведь по-славянски ее звали Добрава, что в переводе на немецкий означает “Добрая”. Она, верная Христу, заметив, что муж ее опутан различными языческими суевериями, стала, несмотря на ограниченность своего ума, усердно думать, как бы обратить его в свою веру».

В этом месте я сделаю небольшую паузу. С одной стороны, очень уж интересно, что сделала эта ограниченная умом женщина, чтобы привлечь своего мужа-короля к христианской вере?

С другой стороны, встает не менее интересный вопрос: почему же немец Титмар так безжалостно ограничил возможности ума этой женщины? Ее поведение в изложении все того же немецкого епископа говорит больше об обратном.

«Она всячески старалась ему понравиться, не ради тройной страсти этого злого мира, но скорее ради славы будущего вознаграждения и чрезвычайно желанной всем верующим пользы. Она сознательно поступала какое-то время плохо, чтобы позже иметь возможность постоянно поступать хорошо. Ведь когда в ближайший 40-дневный пост, последовавший за их свадьбой, она попыталась воздержанием от мяса и умерщвлением плоти воздать Богу угодную ему десятину, супруг ласковыми речами упросил ее отказаться от этого намерения. Она же согласилась с этим ради того, чтобы в другой раз ей легче было заставить его себя выслушать. Одни говорят, что она лишь однажды вкушала мясо в пост, другие – что трижды. Теперь ты знаешь, читатель, ее грех; обрати теперь внимание на прекрасный плод ее благочестивого желания. Ведь она так старалась ради обращения мужа и потому была услышана милостью своего Создателя, по бесконечной доброте которого гонитель его наконец образумился и, вняв частым уговорам своей любимой супруги, изрыгнул яд врожденного неверия, смыв в святом крещении первородный грех» (Титмар).

Охваченная религиозным пылом Добрава полагала, что при большом желании и определенном старании можно реализовать даже самый невероятный план, если только действовать последовательно и решительно. Она была женщина без кокетства и заранее отрепетированных поз. Скорее всего, у нее не было больших ресниц и тонких запястий, и изящных пальцев, но она умела очаровать. И знала, чем это можно сделать. Неоднократно согревая мужа своей лаской, она поняла, что стоит на верном пути. Главное, не отступать. Мешко не сопротивлялся своему пленению, внезапному, как счастье. Именно после этого брака мятущаяся душа польского короля обрела покой. Упрямство Мешко уступило место нежности к жене, и он принял ее религию. Видимо, он уже был к этому готов, нужен был только повод. Получается, что жена под влиянием ее больших покорительных глаз заставила польского короля-язычника взглянуть на окружающую действительность иначе. С этого момента он приобрел не только жену, но и религию. Встал на правильный прогрессивный путь. Наконец-то польский король расплатился за дар, который, судя по легенде, Господь преподнес ему в детстве.

Менять веру было страшно, казалось, что после этого шага все обрушится, накроет и погребет. Но время шло, и небо не рухнуло. Экономика страны улучшилась. Жизнь даже стала наряднее. Кто после этого скажет, что его выбор неверен?

Неудивительно, что сердце немецкого епископа поет от счастья. Польша не последнее королевство, да и польский король – важная птица, и принятие им христианства, говорит для епископа о том, что недалек тот день, когда начнется христианизация всей страны и язычество будет изгнано с территории Польши.

Так что, если разобраться, то грех Добравы невелик, а прибыль христианской церкви от него преизрядна. Однако Титмар сильно страдал по поводу этих мелких грехов, как Прометей за человечество, наполняя собой и своим страданьем мир.

Не могу назвать, насколько справедлива по отношению к Доброславе характеристика, данная ей немцем, но замечу, верная Христу женщина, смогла сделать то, чего не удалось двенадцати ученым святым мужам во Славу Божью. Добрава проявила завидную осведомленность в мужских слабостях, сумела оценить их и сыграть на них.

Замечу, что к моменту брака королю Мешко исполнилось тридцать лет, и Добрава была женщиной взрослой, как минимум на несколько лет старше своего будущего супруга, а не молодой обольстительной красавицей, ради овладения которой Мешко сменил религию.

Так что решение с обеих сторон должно было быть взвешенным и обдуманным, правда, за Добравку взвешивали и думали другие люди, а не она сама.

Вполне возможно, в вину христианке из Чехии Титмар ставит рождение будущего польского короля Болеслава Толстого, прославившегося не только ратными, но и множеством других дурных поступков. Карамзин любит называть его Болеславом Храбрым, но я бы встал в этом случае на сторону немца. А он пишет открыто: «Добрая мать родила сына, совсем на нее не похожего и ставшего погибелью многих родительниц. Она назвала его именем своего брата – Болеславом. Еще будучи в ней, он обнаружил свою скрытую злобу, буйствуя в ее чреве, что будет мною показано в последующем». Вполне возможно, что когда Титмар это писал, то бурчал про себя и разные другие ругательства на немецком языке, но вставить их в свою книгу не решился.

Обратите внимание, какой разительный контраст с тем, что пишет по этому самому же поводу уже цитированный Галл Аноним.

Рассуждая со своей стороны на ту же самую тему, чешский хронист Козьма Пражский в «Чешской хронике» в XII веке оценивал Добравку не менее критически, чем его немецкий собрат по перу: «Будучи уже в преклонном возрасте, она вышла замуж за польского князя, сняла при этом со своей головы убор и надела девичий венец, что было большим безрассудством с ее стороны».

После прочитанного ревностная поборница христианства в единый миг превращается в коварную охотницу за мужчинами. Из тихого жертвенного агнца – в сколопендру.

Подтверждение этому вы можете у все того же Козьмы. Эпитафия, посвященная польской княгине, выглядит весьма своеобразно.

Упоминая об утрате польского князя Мешко «Чешская хроника» пишет: «В лето от рождества Христова 977. Умерла Дубравка, весьма бесстыдная женщина» (Козьма Пражский). После такого категоричного заявления польские дела чехов довольно долго не интересуют.

Всяк ругает Добраву за свое. В ответ Козьме на его необоснованный упрек скажу, что вряд ли она решилась на такой шаг исключительно по доброй воле. Скорее всего, ее подтолкнули к этому политическая необходимость и интересы брата. Женщины в тот исторический период практически никогда не могли по собственной воле распоряжаться своей судьбой. Особенно титулованные. Они были лишь фигуры в тонких политических играх их отцов и братьев. Так что и Титмар, и Козьма излишне придирчивы к женщине, направившей на путь праведный практически целое государство.

После смерти Добравы Титмар становится неожиданно благожелателен к польскому королю, будто бы Добрава не приложила столько усилий, чтобы ввести Мешко в лоно христианской церкви, а совсем наоборот. Но нельзя же испытывать такую крепкую неприязнь к женщине лишь за то, что она родила негодяя. Это дело уже не в ее власти. Она лишь родила наследника престола, сына, а кем он вырастет, это не всегда во власти матерей. Что касается польского короля, то он не готов был оставаться на троне один и вскоре нашел себе жену. Выбор Мешко был довольно неожиданным. По крайней мере, тот же самый Титмар не готов был его принять, но объяснить его пришлось, и тут епископ нашел нужные слова. «После смерти его матери (Болеслава Толстого) отец, вопреки церковным правилам, взял в жены дочь маркграфа Дитриха, бывшую тогда монахиней монастыря Кальбе. Звали ее Ода и велик был ее проступок. Ведь она презрела небесного жениха, предпочтя ему мужа-воина, что порицалось всеми церковными пастырями и особенно ее епископом, почтенным Хильдевардом. Однако ради блага отечества и укрепления необходимого всем мира дело не дошло до разрыва, а напротив, было достигнуто спасительное примирение. Ведь ею всячески поощрялась служба Христу, множество пленных было возвращено на родину, оковы с побежденных сняты, а тюрьмы для обвиняемых раскрыты. Бог, как я надеюсь, простит ей тяжесть совершенного преступления, увидев, сколь много в ней любезного ему благочестия. Но мы также читали, что тот напрасно старается понравиться Господу, кто полностью не отказался от предмета своего первоначального греха. Она родила мужу трех сыновей – Мешко, Святополка и… с великим почетом живя там вплоть до его смерти, любимая теми людьми, с кем жила, и полезная тем людям, от которых пришла» (Титмар).

В силу того что ею всячески поощрялась служба Христу, сколь много в ней было любезного ему благочестия, епископ одобрил решение польского короля. Хотя чешской супруге Мешко он того же самого простить так и не смог. Но это уже личное дело немца, не нам его переубеждать. Да и дело это уже далекого прошлого.

Пришла пора от дел семейных перейти к делам внешнеполитическим, а они начали развиваться в интересующем нас ключе.

От этого времени до нас дошла запись: «Идо Володимер к ляхом и зая грады их – Перемышль, Червен и ины грады, иже суть и до сого дне под Русью». Совсем немного. Как вы поняли, это означает, что ходил Владимир на поляков и занял их города, которые так и остались за Русью.

В.Н. Татищев предлагает нам по сравнению с этим описанием куда более обширную и наполненную драматизмом версию.

«Владимир имел с Мешем (Мешком), князем ляхов и ленчан, войну, и хотя воеводы Владимира дважды побеждали их, но тот, не прекращая завоевывать земли, дошел даже до Горыни. Сего ради Владимир пошел сам и при реке Висе (думаю, Висле) так победил, что Мещ все воинство погубил, едва сам спасся, а старшие его мужи все пленены были, и Владимир все города ляцкие занял. Мещ же испросил мир у Владимира, отдав ему пять городов; Владимир же дал ему мир и дань ежегодную на ляхов возложил» (В.Н. Татищев). Как говорится, на войне все одинаково полны решимости сражаться, но не все в равной мере готовы победить.

Владимир имел перед Мешко преимущество в захвате инициативы – он начал войну первым, и свое преимущество он умело использовал. Польский историк Длугош, чьи труды доступны широким кругам интересующейся историей публики, высказываясь по данному поводу, сообщает, что война шла с переменным успехом, принося победы то полякам, то русским.

«Князь Руси Владимир обращается к оружию и для начала объявляет князю Польши Мечиславу и полякам войну, которая шла с переменным успехом, принося победы то полякам, то русским. Князь Руси завоевывает польские крепости, а именно Перемышль, Червен и прочие, а завоевав, занимает и, снабдив крепким воинским гарнизоном, подчиняет и присоединяет их к своей и русских власти. Затем идет против радимичей, которые также происходят от поляков, и, победив, налагает дань» (Я. Длугош). Того, кто в поисках истины собирается опираться на подобные заявления, я должен предостеречь от опрометчивого шага. Несколько раз я перечитывал эти строки, чтобы уловить в них хоть какую-нибудь логику или смысл.

Подумайте сами. По какой-то невероятной причине Длугош не сумел привести данные ни по одной из польских побед, ни места, ни времени, ничего, хотя в то же самое время довольно четко отметил основные города, потерянные Польшей в этой, с переменным успехом идущей войне.

Татищев, подводя итог обзору работ польских историков по этому вопросу, так прямо и пишет.

«Польские сих времен своих историков не имели, а брали из русских. Как Стрыковский (Стрыйковский. – В.В.Ф.) говорит, они сию троекратную победу согласно кладут, а о положении дани не воспоминают, но только мир тяжкий учинил. Это снова подтверждает, что сия история им известна была, н. 34» (В.Н. Татищев). Это не все, что русский историк хотел сказать о польских погрешностях, и не будем его надолго прерывать. Он еще только расправляет крылья.

«Польские погрешности. Что же польские писатели в летах с русскими разнятся, то оное от того произошло, что они писали лета от Христа, а правильно счисления русских историков рассчитать не прилежали, 8 лет иногда и более погрешали и после учинившегося клали, в чем и Стрыковский, приметив, Кромера и Бельского обличает. Ч. II, н. 610, 613» (В.Н. Татищев).

«В польских историях есть главная и всем им общая погрешность, что за хронологией и географией в своих сказаниях не наблюдали и тем немалое смятение вносили, а от недостатка приличных публичных библиотек нередко авторов неисправно приводят, из-за чего небезопасно их выпискам верить, но нужно тех самых авторов смотреть, о чем я выше в гл. 22 и на других местах показал и здесь довольно того находится» (В.Н. Татищев).

Видно, что чем больше видный русский историк об этом предмете рассуждает, тем больше он его волнует, и сам потихоньку распаляется.

«С тем, что польские историки за хронологией и географией в своих сказаниях не наблюдали, нам еще предстоит столкнуться не раз. Так что не будем обращать на временные различия внимание. За приоритет берем даты из русских источников. У поляков нас интересует взгляд на событие.

«Более всего удостоверивает о том Стрыковский, который, 170 лет назад прилежно в русской и литовской истории трудясь, из русских 15 разных летописцев собрал, и хотя он порядок переменил и во многом сокращал, однако ж у него много таких обстоятельств находится, которых в собранных мною нет. А самое главное дела такие, каковых ему, как чужеземцу и в вере с нами противному, к чести русской вымыслом прибавить нужды не было. Да и он жалуется, что небрежением много из них растеряно, поскольку явное того доказательство есть, что Длугош и Меховий не один поход Владимира первого в Польшу и победы на Мечислава описывают и что Владимир в лето 990 принудил Мечислава к миру, Стрыковский, стр. 146. А поскольку сам он пишет, что польские историки, первый Кадлубек и после него, истории польские из русских сочиняли. В русских же оный 990 год победы и мира с Мечиславом не находится и во оных годах, кроме пространного описания о крещении, ничего не положено, из чего явно, что многое растеряно. У Иоакима же то самое кратко упомянуто, если обстоятельное не утрачено переписчиками» (В.Н. Татищев).

Как вы видите, конечный итог войны между Русью и Польшей, что в русских летописях, что в польских хрониках, выглядит одинаково. Князь Руси действует успешно и завоевывает города Перемышль и Червен, присоединяет их к своей территории и ставит там свои гарнизоны.

Владимир, как и его знаменитый отец, свои силы умел рассчитывать верно. Мешко I был не чета ему, он был личностью вполне заурядной и в организации отпора врагу не преуспел. Сама история поставила Владимира выше Мешко, да и его сына Болеслава. Ни одному из них не удалось даже близко приблизиться к величию киевского князя.

У польского историка Длугоша война Владимира с поляками определяется под 985 годом, в этом случае можно попытаться понять его логику.

В 985 году польский князь Мешко I, стремясь подчинить себе землю лютичей, заключил союз с Саксонией. Но лютичей поддержала Чехия, с которой Мешко вступил в конфликт из-за Силезии и Малой Польши. Кроме того, Польша, столкнулась с враждебностью сильной Германии, а в Червенско-Перемышльской и Прусской землях – с Русью. Видимо, по какой-то неведомой причине в этот период все окружающие народы крепко невзлюбили Польшу. Только саксонцы удержались от этого общего помешательства. Длугош, пытаясь в очередной раз объяснить беспомощность польского короля перед лицом русской угрозы, хочет показать, что Владимир нанес свой удар именно в тот момент, когда Мешко I был занят другим конфликтом, поэтому не сумел достойно отреагировать на агрессию Владимира. Но вряд ли это так. Вы, чуть выше уже ознакомились с тем, что выдающийся русский историк рассказал о том, как поляки обращаются с датами и цифрами. Я с ним полностью согласен. Но чтобы не занимать однобокую позицию, постараемся найти какую-то иную информацию об этих событиях. Не будем брать наши летописи и оставим в покое польские хроники, поищем записи у сторонних и не менее заинтересованных наблюдателей.

«В 894 году Господнем князь Борживой крестился. В этом же году Святополк, король Моравии, который подчинил себе Чехию и Польшу до реки Одер и земли в сторону Венгрии вплоть до реки Грон, постригся на горе Зобер и, надев рясу пустынника, скрылся среди пустынников; никем не узнанный, он, как говорят, вел жизнь пустынника, а когда пришло время умереть, открылся и почил в Господе. Два его сына недолго владели его королевством, так как восточные немцы, венгры и поляки [вскоре] его разгромили» (Чешская хроника).

Так что, судя по всему, уже после того, как русский князь Владимир потрепал польского короля и остальные решили покуситься на его владения, понимая, что не так он сейчас и страшен.

Что касается русского князя то, одержав блистательную победу над поляками, он свои завоевания продолжил.

Владимир имел перед собой пример выдающихся предшественников и явился продолжателем их дела, деятельность его была направлена в сторону завоевания новых владений, долженствующих еще расширить границы его государства.

В 981 году территориальные потери понес не только Мешко, но и его брат его покойной жены, Болеслав II Благочестивый. Он тоже потерял ряд земель в Приднестровье, а позже уступил Владимиру Киевскому некоторые территории на востоке. Какие это были конкретно земли, сейчас установить довольно трудно, видимо, они были не сильно велики территориально. Наши противники об этом умалчивают, видимо, экономят место в своих хрониках. Но у нас есть все основания предполагать факт военных действий Владимира с Чехией. В их пользу говорит и присутствие чехини среди жен князя Владимира. Для Владимира это обычная практика, как вы, наверное, уже успели заметить.

Европа признала завоевания русского князя и не пыталась их оспорить.

Есть еще один интересный взгляд на эту войну, и я вас сейчас с ним непременно познакомлю.

«Ко временам Владимировым относится первое столкновение Руси с западными славянскими государствами.

При Мечиславе начинаются первые враждебные столкновения Руси с Польшею: под 981 годом летописец наш говорит, что Владимир ходил к ляхам и занял города их – Перемышль, Червен и другие. Чешские историки утверждают, что эти города не могли быть отняты у поляков, но у чехов, потому что позднейшая земля Галицкая до Буга и Стыря, к востоку, принадлежала в это время чехам; они основываются на грамоте, данной пражскому епископству при его заложении, где границами его к востоку поставлены реки Буг и Стырь в земле Хорватской. Но, во-первых, в грамоте границы означены очень смутно; видно, что писавший ее имел плохие географические понятия о стране; во-вторых, был обычай расширять как можно далее пределы епископств, заложенных в смежности с языческими народами. Некоторые ученые справедливо замечают также, что русский летописец умеет отличать ляхов от чехов и потому не мог смешать их, и принимают, что Владимир отнял Червенские города не у чехов и не у поляков, но покорил малочисленные до тех пор свободные славянские племена и стал чрез это соседом чехов. Но рассуждать таким образом – значит опять не принимать свидетельств нашего летописца, который так же хорошо умеет отличать хорватов от ляхов, как последних от чехов, и прямо говорит, что Владимир ходил к ляхам и у них взял Червенские города; всего вероятнее, что чешские владения ограничивались областию, лежащею около Кракова, о чем твердит грамота, и не простирались за Вислою, что страна по Сану и далее на восток была занята хорватами, которые были подчинены уже при Олеге, но при Игоре, Святославе и преимущественно при сыновьях его имели возможность свергнуть с себя подчиненность, подобно радимичам и вятичам; мы видим, что сначала главная деятельность Владимира состоит в подчинении тех племен, которые прежде находились в зависимости от Руси; хорваты были в том числе, но в то время как Русь вследствие недеятельности Игоря, далеких походов Святослава на восток и юг, малолетства и усобицы сыновей его теряла, племена, жившие вдалеке от Днепра, Польша при первых Пястах распространяла свои владения, следовательно, очень вероятно, что Пясты заняли земли хорватов, свергнувших с себя зависимость от Руси, или сами ляхи переменили эту зависимость на зависимость от Польши и таким образом, Владимир, возвращая прежнее достояние своих предшественников, должен был иметь дело уже с ляхами. Но завоеванием Червенских городов дело не кончилось на западе; летописец упоминает в 992 году еще о походе Владимира на хорватов, а по некоторым спискам в это время Владимир воевал с Мечиславом “за многие противности его” и одержал над ним блистательную победу за Вислою; поводом к раздору могли быть постоянно хорваты и Червенские города. Война 990–992 года могла быть ведена в союзе с Болеславом II Чешским, который также воевал с Мечиславом. Как видно по некоторым известиям, война продолжалась в первый год княжения Болеслава Храброго, наследовавшего отцу своему Мечиславу в 992 году» (С.М. Соловьев)