Порядок получался у Габи лучше всего. Аккуратные строчки ровным почерком на белом, как платье невесты, листе бумаги. Выверенные, логично уложенные мысли. Габи поскрипывал пером над ухом дитяти, которая уставилась в монитор и поминутно перескакивала от одного окна к другому – от «Ворда» к почте, от почты к «Скайпу», оттуда к «Телеграму», из него в телефон. От этого мельтешения дрожь пробежала по спине Габи, и он обмахнул свою подопечную записями: это на некоторое время замедлило и упорядочило действия дитяти. Однако вскоре эффект прошел, и она снова, как сумасшедший воробей, принялась перескакивать с окна на окно. Дитятя называла это многозадачностью. Габи называл это хаосом.

Кот уютно дрых, свесив голову с края дивана и уперев лапы в спинку. Глядя на эту умильную мягкую мордочку, даже Габи хотелось лечь рядом и свернуться калачиком, но он продолжал работать. Когда он еще учился в школе ангелов, ему хорошо давался закон, метрики (очень важны, чтобы подсчитывать и назначать КПЭ), чудеса и прочие решающие дисциплины, но счет времени для него терялся именно в заботах. Он мог вступить в чин Господств – духов мудрости, – но ему нравилось хранительское место. Габи выбрал его не зря. Он мог сутками взращивать в учебных колбочках сначала лягушонка, потом синицу, затем ежика. Их было двое, лучших в этой дисциплине, – он и Агатон. Им уже доверили котят, пока другие ангелы вглядывались в тренировочных карпов с таким же выражением лиц, с каким рыбы из-за стекла вглядывались в ангелов.

Трех своих учебных людей, существующих только в прозрачной колбе, Габи провел по их предначертаниям блестяще. Каждый экземпляр – от самого благополучного до самого проблемного – преодолевал препятствия, достигал вершин, вовремя веселился и печалился, а потом, исполненный жизни, отходил с миром.

Выпуск Габи в реальную жизнь пришелся на турбулентное время. Первого своего живого человека Габи получил в конце восемнадцатого века и, как назло, во Франции. Когда твой карапуз рождается в белых кружевах и с колыбели окружен заботой нянюшек и мамушек, не ожидаешь, что через двадцать лет придется во весь опор уносить ноги от гильотины. До того, как взмыленная лошадь пересекла границу с Испанскими Нидерландами, Габи от волнения чуть не сожрал свою тунику. Во время побега он одной рукой придерживал треуголку на затылке дитяти, а другой всаживал в кобылу светлые чары в таких объемах, что, случись граница чуть дальше, у животного бы наверняка отросли крылья.

Дитятя, как назло, оказался тот еще сорвиголова. Несколько раз дрался на дуэли, злоупотреблял картами, да еще был охотник лазить в окна к хорошеньким барышням, отчего Габи не раз приходилось иметь дело с мушкетами и шпагами. В один прекрасный день ему такая жизнь осточертела, и в очередной уличной драке он позволил клинку поцарапать шею дитяте аккурат у сонной артерии. Еще бы пара миллиметров – и конец истории. Впечатлившись, дитятя охолонул, нашел богатую невесту и завел выводок розовощеких спиногрызов. Через три десятка лет у него были достопочтенное пузо, моральный авторитет и должность бургомистра. Как полагается приличному бюргеру, он отошел в мир иной от апоплексического удара, окруженный искренне плачущими по нему женщинами. За отлично проведенный дебют на таком сложном материале Константин выписал Габи баснословную премию, которая разошлась в тот же вечер в таверне «Лунные мельницы».

Потом Габи маневрировал по перипетиям женской судьбы в рабочих окраинах Лондона. С тех пор он ненавидел смог и вид кровяной колбасы. Дальше переместился на греческие острова, где ему то и дело приходилось вытаскивать подопечного из исторических переделок. Затем его перебросили за океан, там он помогал дитяте в пути с захудалой фермы до верхнего этажа Эмпайр-стейт-билдинг. Ненадолго отправили в круговорот испанских красок. А оттуда – прямиком в Москву, на срочную подмену. Ни разу на этом пути Габи не остановился и не сказал: «Да ну все эти треволнения, разбитые сердца и мировые трагедии! Хочу сидеть в теплом облачном кресле и перебирать свитки». Перенимая своих дитять у ангелов жизни и передавая с рук на руки ангелам смерти, он преисполнялся экстатических чувств свершения, бесконечности и причастности к основам мироздания. Каждый день был интересен, и, пускай часто волнителен, Габи не хотелось останавливаться.

Глядя на свою нынешнюю дитятю, Габи размышлял, что, за исключением нескольких нервных – очень нервных! – моментов, это была самая спокойная работа из всех. Он достиг некоторого мастерства. Он уже не просто бултыхался вслед за своими подопечными по волнам судьбы, а научился управлять их мыслями и решениями. Габи искал подход, выстраивал стратегии, подводил к улучшениям, которые помогали людям даже за краткий миг жизни выполнять свое предназначение и уходить, ни о чем не жалея.

Но сейчас Габи впервые пришлось встать перед необходимостью подумать о чем‑то большем, позабыв про примат долга и собственный моральный комфорт. Габи старательно выводил ровные строки на пергаменте, казалось, будто он попал в раковину времени и ее створки откроются в единственно верный момент. Потому что именно так до сих пор и было – все развивалось по небесным законам. А о том, что законы могли поменять, Габи мысли не допускал.

– Габ, эй! – Это снова был Алекс.

– Алекс, будь неладны твои элероны! Что случилось?

– Еще один хранитель попался. Грядет очередной суд!

От этих слов воздух застыл. Габи привалился к основанию шеи своей дитяти. Чего он, спрашивается, тянул? Почему не соображал быстрее, бездарь?