У русских много самоназваний, их трудно перечислить, сквозь пространство и время они прошли, не теряя внешнего очарования и духовной глубины. В глубокой древности русских звали пеласгами: люди-птицы, жители вселенной, кочевали от Гипербореи и Арктиды в Грецию к прошлой родине; когда на Севере похолодало и море заторосилось, одевалось льдами, ставило по берегам ропаки и стамухи, а оплодившись на северных островах, торопились обратно, превозмогая долгий путь к шафранным водам, чтобы весною снова вернуться к родным болотам, бескрайним водам и гранитным склонам.

Русские скифы – народ двух родин, двух отчин, двух вер и одного природного начала, которому верны уже десятки тысяч лет. Наивные кабинетные «личинки», с умыслом, или без оного, лишь по духовной немоте никак не могут очнуться, принять национальное сознание как единственную необходимость, вместить свои сквалыжные заморочки в истоки природного мира. Так нравится им по-щенячьи елозить брюхом на прибрежных «отмёлках», и уже, отдавая Богу душу, хвалиться своей образованностью, не соображая, что этот сомнительный подарок больше от Дьявола, чем от Христа…

Даже летописец Пимен, наивный православный монах, проведший всю жизнь в мире придуманной сказки, принесенной в сумерки кельи каликами перехожими, с этой убогой нивы и собирал историю русского народа, лишенный полета, как бы прикованный к дубовой лавке железными цепями. Весь «мир», окружающий монастырские стены, притулился однажды, да так и примерз к его закуржавленному паюсному келейному оконцу, а душа Пимена, догоняя мысленно последнюю лебединую стаю с острова Колгуева, не могла поспешить следом, ибо волею великого князя была обязана исполнить послушание, тросткою начертать на пергаменте очередную весть, доставленную скитальцем с берегов Ледяного Скифского Океана.

Неизвестно, где у русских скифов стоял отчий дом, откуда текли родные молочные реки, тянули спутние тревожные ветры, призывающие в дорогу: русские скифы – странное племя обманчивой сказки, вечного похода в неведомые миры, в небесный ирий, где живут голуби и святые старцы… Пожалуй, только русские и заблудились в сладком мире грёз, сновидений, мечты о воле и земле Любви; дух незамутненной чистоты никогда не покидал их души, в какие бы гибельные объятия ни попадал народ, окруженный обезумевшими врагами, с пеной у рта кричащими голубоглазым белокурым пеласгам-скифам: «Распни его!», указывая на Христа.

Лебедей на арктические острова слеталось множество, белые станицы этих божьих посланцев, заслоняли собою небеса; лебедушек, как и гусынь и журавлих, охотники не трогали, оставляли на расплод. Брали на еству только гуменников в линную пору, когда птица теряла перо, садилась на гнездо, не могла встать на крыло и улететь; загоняли в сети, били тяжелыми черемховыми дубинами, ощипывали, солили в бочки и везли добычу на продажу в Архангельск и обе столицы. Заготавливали впрок сотни тысяч голов. Сбирали тысячи пудов гусиного и лебяжьего пера, которое шло на подушки, одеяла и перины господам средней руки, ибо самые важные пользовались только гагачьим пухом с Груманта и Матки, который снимали поморы из птичьих гнезд по студеным скалистым кручам… Эти же бедные помытчики, кто ползал за гагачим пухом по гибельным гранитным карнизам, набивали домашние подушки и одеяла грубой оленьей шерстью, а постели – соломой… Лебеди издревле были у русских скифов тотемной птицей, божьим гостинцем ещё в те времена, когда богами были бык и небесная корова, а их следы отметились по всей Русской земле. На царских трапезах, где порою созывались сотни гостей, почестной торжественной едою считался белый лебедь. По славе и народной любви ему уступал только Хлебенный каравай. И если кто из сановных бояр, особенно именитых по роду своему, не смог явиться на званый обед по здоровью своему или близкой родни, то, блюдя древний обычай, царь жаловал («спосылывал») лебедя на дом; серебряное блюдо с жареной птицею несли на руках захворавшему боярину в его палаты как великую заслуженную награду за верные труды, тащили пеши по площади вдоль Кремлевской стены стряпчие и стольники, и этим древним обычаем царь кланялся не только придворному и дворецким, кто сопровождал священную птицу, но и самому Царь-Лебедю, но не как съестному гостинцу, а как посланнику и любимцу самого Бога, великой его Жертве на почестный русский Алтарь. Но лебедей и гусей в Арктике становилось всё больше, ибо лебедух и гусынь не убивали; об этом говорит статистика… Под весну с юга текли на Север огромные станицы Лебедей, заслоняющих собою небо…

Никак не могу отвязаться от Таймыра, сидит полуостров в голове шилом и сверлит одну мысль; отчего именно эта таинственная земля длиною в тысячу триста верст стала таким неодолимым препятствием для мезенского морехода; хочется думать, что, наверное, не однажды мимо Ледяного Носа плавали коломенки, шняки и кочи мезенских отчаянных ребят, ибо все исторические сведения толкают к такому убеждению: быть того не может, чтобы не гуляли в горах Бырранга и по множеству прозрачных рыбных речушек русские кочевники, не ставили зимовьюшки, не разводили полднища, не хоронили спутников, не продирались с последним отчаянием через горные перевалы, не протаскивались рекою через каменные завалы, чтобы пробиться к океану; время так тщательно смыло их следы, что не сохранилось никаких памяток. Правда, Михайло Ломоносов напоминает, как бы между прочим, что поморы издавна плавали от Печоры и Мезени до Чу котки в одно лето…

Скифы (чудь) и лукоморцы не могли обойти стороною горы Бырранга, даже из любопытства; наверное, заглянули в ущелья стремительных порожистых рек и в пещеры гранитных круч, ибо они занимались недрами, литьём и ковкою металлов, добыли миллионы пудов медной руды по берегам Усть-Цильмы, Печоры, Пёзы, на Ямале и Канине и эти раскопы сохранились до нашего века, а на древних приисках Урала продолжали добычу руды купцы Демидовы.

…И вот неожиданная находка на островах Фаддея, и никто так и не разобрался до сих пор, кто были эти люди и куда шли, отчего везли столько богатого имения обратно в Русь, которое бы сгодилось при немом обмене с чукчами и самоядью… В семнадцатом веке много шаталось по Сибирям ухарей-находальников с ножиками, разбойников с большой дороги, грабящих прохожего и проезжего. Тысячи гулящих скитались тайными тропами по гольцам и таежным путикам, проникая всё дальше на восток, чтобы нажиться скорым временем, а не рвать пуп бурлачеством и на таёжных путиках, промышляя соболя. Это была дикая, норовистая, никем не управляемая жадная до жизни кочевая орда поморян, сбитая с родного пепелища нуждою, бескормицей, досужими сказками и сплетенками о Сибирских угодьях, где можно скоро разбогатеть.

На десяток царских казаков-служивых приходилась сотня «гулящих» парней, кто и тянул главную тягловую лямку, осваивая новые земли: строили острожки, бурлачили по великим сибирским рекам, волоча насады и барки с хлебом и солью, шили кочи и карбасы на скорую руку, промышляли по суземкам зверя, ловили рыбу. А кто-то жил разбоем, гулял с ножиками и пищалями на росстанях дорог, а иные вспахивали копорюгою первые борозды на свободной жирной землице, оседали хутором на заимк, иль починком возле зимовья, ставили церкву, сбивались деревнею в три избы, чтобы жить гуртом; таились в скрытнях и по таёжным кельям… Русская Сибирь строилась не одним днем, а веками, почитай триста лет. Сначала, не думая «о завтра», делали распашки, чтобы иметь свой хлеб на прокорм, а обзаведясь детишками, уже невольно брались за житейский ум. Так, исподовольки, мезенские «гулящие» стали старожильцами, кержаками, – оплотом староверия, основали крепкие сибирские роды на полтысячи лет, и только по фамилии и можно угадать, что Кокоулины, Распутины, Пуляевы, братья Коткины, отец и сыновья Откупщиковы, Байбородины, Ермаковы, Мезенцевы, Дежневы, Перфильевы, Курбат Иванов, братья Ружниковы, Анкудиновы, Иньковы, Шараповы, братья Стадухины и многие другие походники вышли с Помезенья, – коренные русские скифы с бунтарской, неуступчивой кровью в жилах, потомки груманланов…

* * *

Нынче любят пугать простаков концом истории, не задумываясь даже, что из себя представляет история, иль существует она лишь в нашем воображении как поэтическое художественное полотно, не стершееся с небосвода. А по мне история мира – это стихия до конца не изжитых страстей, духовных преображений, история Богов, их битва за наши души с тех самых времен, когда царевали на небе Бык и Небесная Корова, а дождь-молоко поливало землю родящим семенем (малафьею), и потому так много было на Руси молочных (белых) рек.

Беда ученых в том, что они считают историю неким сводом происшествий, где-то что-то приключилось, запечатлелось в умах иль сохранилось в воспоминаниях о бесконечной суете жизни. Да нет же, история, как и наше сознание, ведет кочевой образ, блуждает кругами, порою тысячи лет, чтобы когда-то вернуться к своему исходу, под свою крышу. Вот в этих круговых кочевьях по матери сырой земле и совершается творение, духовное взросление народа: если нация устает, теряет смыслы блуждания по миру, то она пропадает совсем, гаснет в ней запал долгой жизни, хотя, вроде бы, есть запас самотворения и ещё не пришло время потухнуть окончательно.

Долгота и длина кочевья – тот самый коренной вопрос, который и должны бы изучать историки, ибо на него опирается жизнь нации, её запросы и исполнение божеских задач. История – это не только чересполосица бесконечных войн и даже не восстания низов за кусок хлеба насущного, и не подвиги верхов, подавляющих волю низов: сколько было убито, посажено на кол и вздернуто на виселицы. Это лишь печальный итог убиения в себе Бога, чем и занималось семейство Романовых в продолжение трехсот лет. А эти псевдоученые отняли у простеца-человека его биографию и, лишив жизненных идеалов, посадили на «духовный кол», отсюда и череда бесконечных возмущений от Бориса Годунова, обманом схитившего власть, до слабовольного Николая Второго, бросившего своих подданных в раскаленную печь революции, когда «ересь жидовствующих» окончательно взяла верх в сознании православной страны.

Живет расхожее мнение, что в Гиперборее 30 тысяч лет назад был рай. Иные, сомневаясь, утверждают, что это сказка. Сказка – это побрехонька, перешедшая в скоморошину, в небывальщину-неслыхальщину, над чем народ потешается, доволит в смехе душу свою. Но я не видал, чтобы над воспоминаниями о былом рае в Арктиде кто-нибудь при мне скалил зубы, ибо над мечтою великий грех смеяться. Вполне возможно, что предания о рае в Арктиде – легенда и миф, а это более чем правда, воскрешенная мечтою о счастье на земле. Ведь был же рай-то, братцы мои, под Полярной звездою, «что всем звездам мати»; был, да и совсем рядом, за окном, не надо было искать его на краю света и почему бы ему не повториться?

Русские скифы пришли к Ледяному океану, когда былой рай уже остыл, погрузился в ледяную пучину, и алмазная гора Меру осыпалась к островам Груманта, и уже ничто вокруг, даже угрюмые осколки минувшей жизни не напоминали прежнюю Мать сыру землю, охранительницу русского племени. Это вполне возможно, ибо хребты Бырранга на Таймыре, каменная стена Урала и горы Матки и Больших Бурунов (Груманта) и острова в Скифском океане появились примерно в одно время, 540 миллионов лет назад… Почему я вдруг заговорил о рае, когда мои размышления о мезенских груманланах, а не вообще о Руси. Да всё потому, что ежли глубоко заняться Зимним Берегом Белого (Молочного) моря, а не копошиться по верхам (как домовая мыша), то много всего любопытного может обнаружиться. Уроженцы Зимнего Берега – люди воли, и они, как люди воли, конечно же мечтали о воле, ею жили, и скитания по океану, хождения в Сибири – есть победа духа над плотию – этим черным враном и жирной свиньёю, что постоянно глумятся над душою. Мне могут возразить, дескать, вон куда загнул, парнишка, в какие небесные выси увлек своих земляков, уже давно потускневших, порастерявших прежний скифский облик, забывших Исуса и родовое предание. Беспощадно Укатали Сивку крутые горки…

Так были ли хождения моих земляков на поиски райских земель, в глухие углы, куда сдобным колобком, замешанным на маслице и сметане, и укатилась русская свобода от жестокой, палаческой руки императора Петра. Иль утешились воспоминаниями о старине глубокой, а после и последнюю утеху засунули в печурку, чтобы окончательно забыть. От протестантской руки Петра Первого и заскорузлой его души трудно было спрятаться в лесных чащобах, и когда поморы шли на Восток, чтобы через невзгоды, жертвуя жизнью, поклонить богатую сибирскую землицу под Московскую руку, и не только прибрать её калачом и кнутом, но и заселиться, наполнить пашенку русским духом; то Петр, придя к власти, повелел вернуть поморцев из Сибири назад, во свои избы, чтобы закрепостить их, накинуть железную узду (крепостное право). Значит, царь не особенно и желал, а может и противился, чтобы Сибирская земля пополнила русскую казну, а на эти украйны села бы поганая «англичанка», которую Петр шибко залюбил, посетив однажды Запад, и даже тайно склонялся передать православную церковь под папскую туфлю… Отсюда столь неутоленное желание предать староверов огню, и если при Алексее Михайловиче был сожжен в срубце на Москве-реке лишь епископ Павел Коломенский, то дочерью царя Софьей Алексеевной и её братцем Петрушей ввержены в огонь первые тысячи вольного крестьянского люду, сразу почуявшего неоскудным умом своим, куда силою, через казни, загоняет их венчанный на царствие «еретик» и «богоборец» (об этом-то официальная история и умалчивает).

Живуче мнение, что самый деятельный народ – новгородцы, всюду поспели, такой успешный: дескать, и океаном-то они плавали, и Сибирь прошли сквозь, претерпев стужу и нужу. А если всерьёз, вдумчиво глянуть на древний русский посад, исподтишка пригретый процентщиками и торговцами: ведь не случайно же в Новгород въехал еврей Схария, создал секту «ересь жидовствующих», совратил священников, соблазнил красноречием, мягким обхождением и глубиною книжного ума Ивана Третьего. А когда великий московский князь пришел в ум, то повелел заточить коварного искусителя в темничку, но того уже и след простыл. Незаметно пропала птичка залетная, как бы растворилась в воздусях, но плевелы среди новгородской знати Схария изнасеял обильные, и скоро с помощью великого князя новгородские попы перебрались в Москву в кремлевские храмы и там насадили во Дворе подлой заразы. И затеяли бояре заговор, решив заложиться за ляхов, и всё уже было спроворено, чтобы Великий Новгород ушел под Польшу. Хорошо Иван Третий повёл войско на дерзких жителей, а те уже собрали кованую рать в десять тысяч воев и встали на реке Шелони, приготовились к сражению. Пришел Иван III Васильевич и всю новгородскую дружину положил под меч, и пустил город на разорение на три дня за непокорство, вывез оттуда победитель сотни возов золота, серебра и монастырской святости, чем изрядно поддержал свою казну. Но новгородские торговцы не смирили гордыни, не отбросили неверных замыслов, а стали ждать удобного случая, чтобы снова исполнить задуманное. Решили заманить в плен Ивана IV Васильевича Грозного, сдать в руки польскому королю… И опять «дырка от бублика». Явился великий внук Иван IV Васильевич, полонил торговый город, охваченный чумою, заковал в железа триста зачинщиков и отвез в Москву на дознание. Была устроена показательная казнь, но почти всех государь в последнюю минуту помиловал, вернул им имения и жизнь.

И вот прошли от битвы на реке Шелони многие сотни лет, и на Руси исподтишка уже в который раз стало вспухать нестроение, московским либералам-диссидентам до ужаса хотелось дать русскому народу глоток свободы, которую они так якобы и не получили в семнадцатом году из-за злодея и кровопийцы Сталина; со всех углов они принялись трубить, что в Новгороде было короткое время истинной народной воли, которую крепостная Русь прозевала, проворонила, пропустила мимо носа, – это конец пятнадцатого века, время, которое Господь давал в нравственное научение, а темные русские нечесаные рабы и не заметили… И когда замечательный русский писатель Балашов сочинял роман о Марфе Посаднице, затейщице коварного заговора, он писал о ней как победительной удивительной Новгородской боярыне, затеявшей великое смущение в народе ради обретения свободы от Московитов, но она лишь замутила головы простецам, устроила шумную голку, а на восстание не решилась, да и «большие головы» не поддержали, и новгородский заговор закончился впустую.

И либералы через сотни лет вспоминают эту сумятню против Москвы с прежним чувством сожаления, как неудавшийся новгородский заговор против Москвы, неудачное восстание новгородской вольницы, а не тайные затеи продажного купечества. В год создания романа «Марфа Посадница» Балашов много беседовал со Львом Гумилевым (скрытым либералом), и как сын ленинградских артистов, склонных к игре чувственного душевного огня, Дмитрий Михайлович и сам был полон подобным настроением, скрытой неприязнью к России, в которой всё плохо, всё скверно и некуда любовного взгляда приложить.

Теперь о сути, о чем затеялся этот монолог. Новгородцы плавали в Ледяной океан на трёх соймах лишь дважды в тринадцатом веке, обогнув Скандинавию, посланные Новгородским Отцом Василием, и больше в Скифский океан не совались и промыслами там не занимались, ибо с мезенскими староверами у них были натянутые отношения из-за «ереси жидовствующих».

Лишь на Выге жил кормщик Амос Корнилов, который лет двадцать ходил в океан на промыслы, а новгородцы-ушкуйники, пока не потеряли москвичам Великую Пермь, плавали на соймах по Волге и грабили купцов… (Эти заметки о Новгороде понадобятся позднее, когда подойдет срок вспомнить Русское Устье (Русское Жило)… Вот и к моей реке Мезени новгородские купцы имели некоторое притязание, якобы дальняя волость на Зимнем Берегу имела с ними какие-то исторические связи – и это тоже игра ума. Ибо их промысловое дело велось лишь на соляных варницах, где послушники из Соловецкого и Сийского монастырей валили на борах лес, возили к морю, разделывали на чураки, в цренах варили соль, сушили и в рогозных кулях на насадах и шняках поднимали с перевалками до Москвы. Были у них несколько рыбацких станов по Летнему берегу, где ловили семгу мужики из монастырских деревень. Но в сторону востока по лукоморью новгородцы не хаживали.

Правда, был из Новгорода мореходец Старостин, о котором я уже вспоминал выше в книге «Груманланы». Он вроде бы имел жалованную грамоту за 1463 год, в которой говорилось, что Старостины уже тогда имели становье на западном берегу Больших Бурунов. Но в покорении Сибири, где бы особенно заявили себя новгородцы в открытии новых земель, – отнюдь не отмечены; были на высоком счету мезенцы, пинежане, двиняне, устюжане, онежане и печеряне; если кто и записался в казачье войско из новгородцев, вологжан и ярославцев, – те шли южными путями сухопутьем вдоль Алтая по царской дороге.

В восемнадцатом веке кочевья русских пахарей двинулись на восток в поисках Беловодья: крепостное право и немка Екатерина так натерли выю крестьянину, что терпеть гнёт далее уже не оставалось сил. Это было воистину новое великое кочевье, побег из неволи, изъедающей православную душу. По приблизительным подсчетам, двинулись в Сибирь более двухсот тысяч крестьян. Я не знаю, шли ли православные на север Чукотки, где течет река Беловодье (Молочная): откуда взялось это название; или первый поток скифов принес с собою, уходя от заморозных ветров с леденеющего океана, или поморы-промышленники, кочуя по лукоморью, достигли восточной оконечности земли, где не было властей, но безграничная воля и царственная, обвораживающая сердце вселенская красота; или в океан стекали белые воды, так напоминающие коровье молоко. Молочных рек было много по всей русской равнине, где поклонялись тысячи лет Богине-корове и царственному Быку. Об этом поверяют Валдай, Вологда, священная река Молога, Белое море (Молочное).

Индусы, сошедшие с Арктиды от реки Кары и Карского моря в досюльные времена, и поныне поклоняются священной корове, что подсказывает нам о несомненном дальнем родстве двух великих народов. Корова в русском подворье была кормилицей, родницей, спасительницей, заботницей, почетным незабытным членом семьи, по внезапной смерти которой хозяйка убивалась, оплакивая и причитывая, как по родному ребенку, любимым душевным существом, поднимающим русскую родову с самого рождения и сряжающим помора в Ледяной океан на рисковую зимовку. Корова была не просто скотиной, дающей молоко, сметану, сливки, творог, сыр, обрат и т. д. – живой продуктовой кладовкой на четырех ногах, но и замечательным по красоте художественным полотном, тем чувственным живописным образом, который глубоко вмещается в самую душу крестьянина, находя себе место возле самого Бога. Потому Небесная Корова и была тысячи лет русскому скифу Богиней. От коровы всё идёт в дело, и даже сама родящая Мать сыра земля зиждется на корове, от неё веками зависел Хлеб на столе. Если хлебенный каравай почитался по крестьянской иерархии (чину) как ровня батюшке царю и самому Богу Солнцу: «Хлеб на стол, так и стол – престол». Значит, корова была на крестьянской почётной доске даже выше каравая, ибо урожай зависел только от неё… (от назёма).

Когда рай в Гиперборее закатился, осыпалась священная гора Меру, глухая темень накатила на Севера, и племенам, жившим по лукоморью, пришлось туго. Особенно тяжело досталось народу «сыртя», населявшему берег океана от Колы до Колымы. Он погрузился в пещеры гранитных островов, в полуземлянки по лукоморью, со временем измельчился, вылинял, порастерял здоровье, лишь сохранил голубые глаза и густую русую волосню. К середине второго тысячелетия лукоморцы вымерли и… вроде бы совсем выпали из истории. Но в 1927 году археолог Голубцов обнаружил случайно их захоронения на полуострове Ямал. В те же годы (примерно) были найдены кузницы и плавильни народа «чудь», который архангельские историки, следуя за самоедами, зачем-то скоренько загнали в землю…

По реке Оби, Печоре, Мезени, Кулою, Двине и Онеге «побежали» будущие индусы на юга, стали шеститься на лодках, бурлачить к истокам великих рек, плохо представляя, куда выведет незнакомая вода. И тот странный выселок-табор Аркаим, случайно обнаруженный с самолёта в Зауралье, невольно выстроил картину кочевья неизвестного народа в сторону Карачаев, Суры Поганой, Саянского нагорья, Алтая, Гималаев, где примерно в те же годы кочевали из Палестины на восток через Крым и Кавказ по Алтайским хребтам будущие племена Уральских, Пермских и Алтайских скифов. Я дурно знаю географию и здесь не претендую на ученость, но по некоторым артефактам Мезенского края (моей родины) и мистическим соображениям, не зная археологию и историческое бытие кочевников, уходящих от остывающего океана, с некоторой осторожностью к исторической интриге, предполагаю, что эти народы, так схожие по душевному ладу и сердечному складу, близкие обличьем, натурою и «говорею», лишь случайно не пересеклись, видно, так было угодно Богу; но если бы столкнулись и слились в единое тело, то мир получил бы один великий, допреж невиданный народ, которому нет имени.

О Беловодье, обетованной земле, много размышлял выдающийся русский поэт и мыслитель Николай Клюев: ещё в начале двадцатого века, когда питерская образованная публика занималась «чувственной стихеей», позабыв вечную душу и Христа, бродящего по нищим деревенькам Олонецкого края с зобенькой по кусочки, а питерская богема в эти же предвоенные годы сбивала русский народ с религиозной почвы в потёмки сатаны, поэт-монах с Онеги сдвигал закаменевшие исторические пласты, чтобы в этих залежах времени разглядеть удивительную судьбу жителей Арктиды. Большой поклонник книги, Клюев приобретенные знания переливал в материальные формы, мистическим взором обнажая минувшее в мельчайших подробностях, к чему русские ученые приблизятся лишь лет через сто. Клюев – монах-староверец в миру был воистину «счастливый несчастливец», ведь более незавидной судьбы, выпавшей уроженцу Олонца, трудно представить и невозможно обнаружить при всем усердии хотя бы капельку житейского счастия. Клюев воистину нес на раменах Христов крест судьбы и, изнемогая от недоли, пел, как жаворонок, свою зоревую прельстительную песнь, славя отечество. Может, сама скорбная жизнь и понуждала размышлять о Беловодье, стране земного счастия, где бы человек полностью раскупорил свой мятежный дух и, освободившись от житейской гнетеи, успокоился в радости земного бытия, как счастливые дети Арктического рая. Николай Клюев, проживая в онежской глуши, в бедной северной деревенюшке, между тем удивительно много чего знал о судьбе русского племени, куда больше, чем знаменитый летописец Пимен, не имевший той бесконечной нужды в естве, чтобы укрепить плоть, ведь монастырская трапеза в десятом веке была сытой и богатой дарами, ибо изобильна была в те времена русская земля. Потому в русских сказках, сочиненных в середине второго тысячелетия, когда стали иссякать на Руси божьи дары, и потекли сказочные молочные реки в кисельных берегах на вечном празднике земного Беловодья.

Сергей Куняев в своей выдающейся книге о поморском поэте Николае Клюеве изымает не только угасающую память о полузабытом груманланине, но и обнаруживает через его судьбу особенные черты русского скифа, так отличающие от западного протестанта с его верою в «золотую куклу». В годы Серебряного века, когда чужебесы Петербурга поклонялись западному строю жизни, уже изникающему в порче и гнили, деревенский поэт Клюев выстраивает грядущий путь русского кочевника: «С Соловков до жгучего Каира протянулась тропка – Божьи четки, Проторил её Спаситель Мира…»

Сергей Куняев размышляет о стихотворении Клюева «Красный конь», о связи с дальним и прекрасным Востоком, об «Индеюшке богатой», о таинственном Беловодье, где нет власти, людьми поставленной, где правой вере (правоверию) простор, где свободен дух человеческий, где обретает волю и покой тот, кто войти туда достоин, – повествовалось в староверческих апокрифах, многие из которых могли и не дойти до нас, ибо не подлежали лицезрению праздных глаз, оставались глубоко под спудом, передавались лишь в руки верных и гибли в исторических катаклизмах, а то и вовсе не записывались, передавались из уст в уста… Речь идет не о доселе неизвестной – о забытой земле.

Тайные списки легенды о Беловодье в девятнадцатом веке изымались у староверов-начетчиков и хранились в секретных полицейских архивах. Это были пути в легендарные места:

«Маршрут, сиречь путешественник: от Москвы на Казань, от Казани до Екатеринбурга и на Тюмень, на Каменогорск, на Выбернум деревню (Барнаул), на Избенск (Бийск), вверх по реке Катуни на деревню Устьюбу, по оной спросить странноприимца Петра Кириллова. Около их пещер множество тайных и мало подале от них снеговые горы распространяются на 300 верст, и снег никогда на оных горах не тает. За оными горами деревня Умоменская и в ней часовня; инок схимник Иосиф. От них есть проход Китайским государством, 44 дня ходу через Губань, потом в Опоньское государство. Там жители имеют пребывание в пределах окияна-моря, называемое Беловодие. Там жители на островах семидесяти, некоторые из них и на 500 верстах расстоянием, а малых островов исчислить невозможно…

Бог наполняет сие место… В том месте приходящих из России принимают первым чином: крестят совершенно в три погружения желающих там пребыть до скончания жизни. В тамошних местах татьбы и воровства и прочих противных закону проступков не бывает. Светского суда не имеют; управляют народы и всех людей духовные власти. Тамо древа равны с высочайшими древами. Во время зимы морозы бывают необычайные с расселинами земными. И громы с землетрясением немалые бывают. И всякие земные плоды бывают: родится виноград и сорочинское пшено. И у них злата и серебра несть числа, драгоценного камения и бисера драгого весьма много. А оные опоньцы в землю свою никого не пущают и войны ни с кем не имеют: отдалённая их страна…»