Сейчас трудно расставить вехи на путях многих «языцев», ибо они столетиями кружились по миру, отыскивая себе прислон, но как звериные следы (падёж) выступают из-под снега под вешним солнцем, так и минувшее народа внезапно дает напоминание, что они тоже были когда-то до нас и не стоит их забывать. История человечества (племени) и зиждется на этих нравственных заповедях, а всё остальное от лукавого. Чтобы выключить из исторической летописи народ, достаточно лишить его национальной биографии, не вспоминать о его присутствии, укоротить его путь, или так исказить, опошлить прошлое, чтобы мы в испуге и растерянности сами бы отвернулись от себя. Ведь до сей поры внушают нам со всех сторон, что русские – народ ленивый, распьянцовский и нелюбопытный, пустой мусор человечества, занимающий чужое место, дескать, стоит лишь взять веник и замести его в дальний угол, в забвение. У протестантов в подобной науке большой опыт. Сочинили же когда-то самоеды нелепицу, что пермская чудь и лукоморцы ушли навсегда в землю, а «писарчуки» и ученые мужи поверили этой напраслине и по сей день утверждают побасенку в своих трудах, чтобы не нарушить ход изустной молвы, приобретшей право истины.

Когда самодины побежали с Саянского нагорья под напором алтайских скифов и заблудились в пермских суземках, они встретили в лесном затулье странных белолицых голубоглазых людей (пермских скифов); они показались видом своим настолько чужими, что были прозваны «чудью», чудным, странным народом, обитающим под землею, ибо оттуда, из мрачных ущелий и пещериц на речных костогорах, явственно доносился перестук молотков, возгласы, смех, выпархивали наружу языки пламени и клубы ядовитого пара, от которого кружилась голова и роняло с ног. В этих скрытнях чудь как бы погружалась в ночь с октября по февраль, не выказывая наружу носа, но без устали выбивала по гранитам странную музыку. Но всё глуше доносился из горной кручи железный гул, всё реже по вёснам вылезали из бугров чудные люди, выкладывая для меновой торговли в условленном месте изделия из бронзы и серебра, пока однажды совсем не умолкло в горах… И кузнецы пропали навсегда, но остались в памяти как «старые люди». О них стали сочиняться легенды, их жизнь на земле погрузилась в мифологию и сказки, и благодаря археологам они превратились в чудесные картины, живым светом и чувственным образом обнаруживая померкший быт давно скрывшегося из наших глаз чудного народа. Но сохранялось постоянное ощущение, что чудины не пропали, они где-то рядом и скоро вернутся.

Мифы повествуют, что в Уральских горах в 40 километрах от Екатеринбурга, где работал один из первых уральских приисков «Гулишевский», было найдено огромное месторождение малахита. Здесь были древние чудские копи. (Все заводы старовера– промышленника Демидова строились на старинных выработках меди, серебра, олова.) В восьми верстах от карьера вздымается гранитная Азов-гора. А в пещерах многие сотни лет жили таинственные рудознатцы, рудокопы, плавильщики и кузнецы, чудесные ваятели художественной скульптуры, искусные поклонники мистической живой природы, окружавшей уральских скифов, пленившихся её красотою. К ним пристало самоназвание чудь, чудины, и с этим прозвищем и закрепилась скифская ветвь в мировой истории. В 1939 году школьники нашли на Азов-горе клад из множества бронзового литья птице-людей и таинственных зверей из зазеркалья, живущих возле нас в мире невидимом, в том скрытом сказочном мире, куда никак не можем попасть. И когда открыли клад, тогда сказка вдруг ожила, и выстроился драгоценный мост из малахита между навью и явью, обрела действительно рукодельные черты, чтобы поразить наше убогое воображение; а пермская история сразу продлилась на три тысячи лет, связалась нерушимой вервью с греческими преданиями, с Ледяным Скифским Океаном и былинами Поморья.

«Стары люди» не ходили на кочах в Ледяной океан, не плавали на дальние острова за рыбой и зверем, не зимовали в становьях и не скитались по путикам за соболем и песцом на тысячи верст, не шили морских карбасов и лодий, но отливали скульптуру, работали с металлом; художники погрузились в глубины земли и там, во мраке недр, возлюбили переливистый небесный свет, струящийся через невидимые духопроводы малахита, лазурита, аспида и камня ясписа в молитвенную душу пещерного затворника… Были записаны от уральцев немеркнущие сказания, дескать, эти люди были «не русськи и не татара, а какой веры-обычая и как прозывались – про то никто не знает. По лесам жили. Одним словом, “стары люди”. В горах жили. В Думной горе пещера есть. С реки ход-от был. Теперь его не видно-завалило, поди, сажен на десять. А пещера подо всю Азов– гору шла. Однако новые насельники прознали о несметных драгоценностях, стали “старых людей” теснить. Разошлась повсюду слава о золотых самородках. К “старым людям” прибился один раненый казак, который научал обращаться с оружием и дал совет запрятать золото подальше, иначе житья не дадут. Между ним и дочерью местного старшины вспыхнуло чувство, а она смелая такая, расторопная, хоть штаны на такую надевай…» Известный русский литератор Мамин-Сибиряк извещает, что чудь существовала задолго до русской истории и можно только удивляться высокой металлической культуре племени. Все уральские горные заводы богатынь Демидовых были поставлены на местах бывшей чудской работы. Руду искали именно в этих местах.

По берегу Ледяного океана, благодаря археологу Чернецову, были обнаружены на Ямале в 1929 году рудные выработки неизвестного древнего народа, жившего от Колы до Чукотки (о них я рассказывал в первом томе «Груманланов»). Оказалось, что «сказочные лукоморцы», торговавшие с жителями города Грустина, свое новое имя («сихиртя», «сиртя») получили от саянских самодинов, прибежавших на Ямал под напором алтайских скифов. Пришельцы были крайне поражены необычным обличьем старожилов – белолицых, голубоглазых, кудреватых и беззубых, смахивающих на детей; бог Нума и принудил ненцев коротать с ними близ грозного океана будущие века кочевий… И вот вернулось из сказки в человеческую историю ещё одно племя необычных людей, вроде бы навсегда скрывшихся от воинственных самоедов под землею. Странно, что ученые не занялись судьбою чуди и сыртя, но ещё пуще прикопали их и накатили поверх огромный валун, чтобы никогда не вспоминать больше сказочный народ.

Эти неожиданные находки заставляют задуматься о свойствах ума и разума, какая непреодолимая стена зачем-то воздвигнута Господом в последние времена между чревом и душою, и это препятствие, как сообщают прошедшие века, неодолимо. Единство и борьба противоположностей якобы заложены во всех частях бренной жизни, и зачастую конфликт этот для простеца-человека невидим и как бы является пустой игрою интеллигентского ума, позволяющей закабалять божьего человека. Отсюда владетели мира и богатыни в своих мистических дьявольских молельнях создают мрачные обстоятельства, ядовитым духом испускают на соработника своего и неумолимо заставляют своею жизнью расплачиваться за чужие грехи, разрешать беды, задуманные в безбожных скрытнях дьявольскими умами. Так и возникает единство и борьба противоположностей, затеянная процентщиками за шахматной доскою. Но в живой природе этой распри нет, всё вершится в гармонии и непреходящей истине. Увы, божьи увещевания и заклинания пастырей незаметно утратили свою силу, уступили свою власть… цифре. Вот и духовники в какой-то миг позабыли разум и полностью положились на ум…

Если знания не использовать во благо работнику, они укладываются в мозгу под спудом, мертвеют и становятся безнадежной памятью. Когда-то она ещё очнется, эта память, и отпустит не остывшие ростки знаний из-под гнета.

У каждого человека есть дух, порода и природа, с их помощью узнается его принадлежность племени, эти качества соблюдались прежде неукоснительно житейским уставом, впитывались в его кровь, обличье и поведение на людях. Из природы возникает порода и его отличительные черты в физиономии, повадках, привычках; чтобы не потерялся в стаде среди множества подобных. Они имеют и духовные отлички, поведенческие. Почему-то люди внешние, без внутреннего содержания, лжеидеологи, с намерением погубить племя, постоянно уверяют, что у преступника нет национальности. Да наоборот: именно преступник особенно подвержен племенным отличкам; в роде и природе и заложен весь набор печатей внешних (нос, губы, глаза, уши, пальцы, волосы, походка) и внутренних, поведенческих (характерных способностей, «говоря», образность речи, его дух, манеры) и конечно те из племени, кто исторически не расставался с ножиком, носил неразлучно на опояске, за пазухой, за голенищем сапога, гордился им – легко пускал своего «друга» в дело: пастух, охотник, солдат, кочевник. Их не пугал, не отвращал вид крови, он видел в человеке лишь ту скотину (барана, свинью, лошадь, корову), которая шла на прокорм ему, как завещал Господь, их надо резать, не напрягая душу, колоть, если пришла пора. Род и природа ставят свои печати на каждом из нас, чтобы не потерялись, не выбились из своего стада. Еврейские пастыри не уставали научать: «Да не едим чужой еды, да не носим чужого платья, да не берём в жены женщину из чужого племени». В минувших веках эти заповеди были коренным (неукоснительным) правилом поведения деревенского мира, и там, где ныне нарушается оно, призатухает, сочится гнильцою, племя неизбежно хиреет, скоро рушится прямо на глазах и навсегда покидает историю… Чужая еда, одежда и женщина оставляют на человеке особые памятки до конца жизни, которые ничем не удалить… Нельзя в свой заповедный мир внедрять чужие картины, как бы ни прекрасно они выглядели, ибо они уже наполнены древним скорбутом, хворью, насланной девкой-огневицею, десятой иродовой дочери, – пожар, который не избыть, не потушить.

Вот явился однажды ещё при Иване Третьем в Великий Новгород иудей Схария, чувственный книжник и начетчик, изнасеял в русской церкви сладкую «ересь жидовствующих», и эти плевелы не могут удалить из православной пашни и кремлевской власти более пятисот лет, так буйно они плодятся и вновь набрасывают сети.

Я плохо и скверно знаю историю, да, наверное, и все, кто окружал меня со школьных лет, знали ещё хуже, ибо советская власть бессознательно воспитывала из нас космополитов, загоняла родное национальное чувство под асфальтовый каток чуженина, не сознавая затхлым партийным умом своим, какие непреходящие беды насылает протестантский запад на Русь, созданную великими предками. А нынешняя, капиталистическая власть бессердечных вурдалаков лишь усугубляет прошлые беды, при всём её слововерчении и глуме над нашим прошлым. Я-то, вроде бы, очнулся, вошел в ум, принял в сердце духовные заповеди отцов, а миллионы русских так и почивают глубоким интернациональным сном по сей буржуазный день и черное наивно полагают за белое, и, пожалуй, уже ничто не вызволит их из болотной трясины и сладкой дрёмы, ибо бессонные «диаволи слуги» вывязывают из забыть-травы вокруг нас свою липкую паутину, окутывают грёзами чужебесия. Однажды, выплыв чудом из прозябания и беспечного увядания, я поразился внезапно вспыхнувшей мысли о великом русском мире, который жил на островах Ледяного океана и пестовал особенный русокудрый голубоглазый народ десятки тысяч лет. Братцы мои, да это разве не диво?

И внезапное изумление, словно луч света в темном царстве, меня ошеломило, лишило покоя. Я обнаружил себя темным неудачником, кинутым бессердечными пиратами с захваченного парусника на необитаемом острове Гипербореи. Что-то послужило моему духовному преображению, – я не уверен; какой скифской стрелою прободило мою жалкую головенку и оставило невидимый чувственный след, – честное слово, не вспомнить! Может и пронзил неслышимый и невидимый удар небесной молоньи от макушки до пят в тихий безмятежный день… Иль седая бабка-шепчушка из Сюзьмы наговорила «запуку» в глубоком избяном мраке мне на ухо, спящему на душных полатях; иль мезенская колдовка Параскева Осиповна из деревни Сояны опоила крещенской водою из семи родников, подбросила в постные «шти» щепотку четверговой соли. Но отчего-то ведь неожиданно случилось со мною странное перемененье: я как бы прозрел мир окружающий духовными очьми, и многое тайное вдруг стало явным. Подобное частенько случается с теми, кто обручен с живой природою и неразлучен с русским словом, и тут нет особого чуда…

Этой минуты ждет, наверное, каждый правоверный, очарованный книгой, отыскивая в её мистической глубине божественных истин. Не из этого ли ознобного чувства вдруг воскликнул древний православный монах, выскребывая изморось на паюсном оконце своей келеицы, вглядываясь во вселенский мрак русской Арктиды: «Книги – это реки, напояющие вселенную». Этими словами мог уведомить пашенную Русь и монах в миру, великий государь Иоанн Васильевич Грозный, человек, живший, чудится мне, во все исторические эпохи русской Скифии.

Гениальному царю-книгочею Иоанну Васильевичу нравилось вывязывать длинную цепь родства от пеласгов, прилетевших из Гипербореи к Средиземному морю в «доноевы времена», ещё до императора Августа, чья кровь текла в жилах московита; от Августа до Чингисхана и от Чингисхана до Владимира Вандала; от короля Вандала до Рюрика, от Рюрика до Владимира Мономаха! И вот мы на пороге удивительных служений Иоанна Четвертого, подведшего под кровлю Великий дом русских скифов, зовомый Русью.

Воистину: человек предполагает, а Бог располагает.

Искал потерянные очки по всему житью, и вдруг под диваном нашлись четыре страницы много раз читанного письма о происхождении русского народа. За делами зашился, автору Александру Ушакову по беспечности своей сразу не ответил, хотя, видит Бог, много раз собирался, перечитывал содержание послания от неведомого почитателя, думы которого удивительно совпадали с моими (нынче такая редкость): он, как и я, доставал из забвения по крупицам давно и вроде бы навсегда утраченные приметы минувшей русской жизни, отделяя из нетей самую материальную сторону исторической легенды «О происхождении русского народа». Он распечатал очевидную изнанку русского мира и его развития во времени, до чего не доходила моя бестолковая головенка, хотя я чувствовал, что истина о величии русского народа, его трудного кочевья в десятки тысяч лет, таится в драгоценной скрыне где-то рядом. Добытые из глубины преданий мысли Ушакова, его взгляды на «круги вечности», найденные в Аркаиме, на Соловках, на Зимнем берегу Белого (Скифского моря) на Груманте и Матке, на Колгуеве и Канской Земле вздернули мою душу восторгом, удивлением и радостью от присутствия где-то, в тысяче верст от меня, родного человека, – но мне тогда ещё трудно было принять послание умом. Душе близки и разуму сокровенны, но от ума отталкивались несхожестью с вавилонами академических трудов о русском национальном древе, превращающемся в сухостоину, годную лишь на истопку, вокруг которого плодится червие, ложатся на зимовку гадюки, змеи-медянки и всякие гады, засыхает у подножия великана листва, поливаемая дождем-сеногноем, то спадают шелухою прекрасные одежды великой русской истории. Боже мой, поразился я тогда, ведь жив русский тип на земле-матери, исполненный смирения и терпения, и не надо впадать в отчаяние, если в зимовейках и таёжных скрытнях по окрайкам великой Руси трудятся святые подвижники, живущие душою, а не брюхом; а может, и в самом деле сыскался родич, пославший весть о себе, что мы не одиноки в этом оглашенном мире, где национальная судьба не стоит и медной полушки в глазах ростовщика-чужебеса.

Помню, что поместил ученые записки прямо под локоть, на самое видное место на письменном столе, и этим же локтем, наверное, такой неблагодарный негодяй, срыл со стопою деловых бумаг сначала на пол, а после письмо откочевало под диван, там надолго затаилось, как в пучине океана, и вдруг под порывом ветра-заморозника – «боры» всплыло пред мои очи в тот самый день, когда понадобилось для второго тома исторических записок о поморах-груманланах.

В том послании было двенадцать страниц, а обнаружились четыре. Пока…

«Уважаемый Владимир Владимирович! Часто покупаю газету “Завтра”. В ней иногда встречаются ваши статьи. Для меня они один из источников информации о Русском Севере. Замечательные красочные дополнения общей картины моего представления о людях мне неизвестных, но родственных. По рождению и всей природе своей я терский казак из станицы Ермоловской. Чтобы было понятней, вспомните первое известное произведение Льва Толстого “Казаки”. Моя бабушка, которая умерла ещё в 1924 году, была родом из станицы Червленой, что рядом с описываемой в повести Старогладовской. По дедовой линии все ермоловские. Это уже ближе к горам, на границе с Малой Чечней. Первоначальное название станицы Злобный Окоп. Потом переименовали в честь знаменитого генерала Ермолова.

Я с детства слышал рассказы о том, что корни наши идут от Белого моря и от поморов. Но никогда не мог уловить в чем суть этого? Знал, что наши казаки и обитатели беломорского побережья по всем характеристикам совершенно разные люди. И только с возрастом, накопив знаний, открыл мир, который под спудом не только для меня, но и для огромного количества людей. Оказывается, мы связаны довольно близкими узами.

Никогда не жил на Севере, изучал его по книгам. Только недавно провел две недели на Кольском полуострове. Оказалось, что большинство северян сами не очень-то знают свою историю. Не говоря уже о происхождении собственных родов и причин, отчего глаза или волосы того или иного цвета. Мы часто не знаем настолько элементарных вещей, что становится грустно. В статье вы приводите цитату арабского путешественника X века. С описанием неких русов, которых он встретил в столице Хазарии Итиле, находившемся в низовьях Волги. Этот текст часто встречается в исторической литературе, и его уже как только не обсуждали на все лады. Но тем не менее какая-то часть информации об этих людях, содержащаяся в тексте, упускается из вида. Вроде бы незначительные детали. Вы тоже не заметили. (Я и не знал, и не догадывался. – В.Л.) Ради этих деталей я и перепечатываю текст письма.

“Русы не носят ни курток, ни кафтанов, но у них мужчины носят кису(кусок ткани, обернутый вокруг тела, наподобие римской тоги, которой он обхватывает один бок, причем одна рука выходит наружу. И при каждом из них имеется топор, меч и нож, причем с оружием этим он никогда не расстается… Нет у них недвижимого имущества, ни деревень, ни пашен. Единственное их занятие – торговля соболями, белками, куницами и прочими мехами”. Далее араб рассказывает, что главным товаром в их торговле были девушки-рабыни.

Араб говорит, что эти русы высокие и стройные, как пальмы, и что он никогда не видел более красивых людей. Фадлан внимательно наблюдал за сложным обрядом погребения знатного руса, труп которого сожгли на костре вместе с рабынями. Руководствуясь этим описанием, историки, нисколько не смущаясь, относят этих людей к русским. И что поражает, огромное число специалистов многие десятилетия не могут внимательно прочитать текст. Ведь ясно написано, что нет у них имущества и деревень. Они не пашут и не сеют, а живут только торговлей наиболее ценными товарами. Ходят вооруженные до зубов и легко одеты, несмотря на суровость климата в их стране. Явно говорится о людях некоего анклава с особенной культурой, который находился на русском Севере и до сих пор не выявлен историками и археологами. Но он был, и это настолько очевидно, что, прочитав только один рассказ Фадлана, отрицать это совершенно невозможно. И, судя по отработанному до мельчайших деталей обряду погребения, в этом анклаве была очень высокая культура. Смешивать этих людей с предками киевских русов или новгородцев просто смешно. Ни в одной древнеславянской летописи не встречается описания подобных людей. А небольшие куски информации о них просто проходят мимо внимания специалистов. Правда, иногда кажется, что они это делают намеренно.

К сожалению, в рассказе нет более подробных описаний внешнего вида. Остается лишь добавить то, что известно о них из других источников. Не надо удивляться тому, что эти люди были так легко одеты. Вид одежды, которую они носили зимой и летом, был ими распространен по всему Древнему миру. Киса – это кусок ткани, плащаница. Назван киса по шнурку, которым его подвязывали… Вы сами говорите: На русском Севере – это дорожный мешок для харча, сшитый из нерпичьей шкуры. Горловина мешка завязывалась специально для этого предназначенным шнурком. Точно так же по этому шнурку был назван кисет для махорки и кожаный мешочек для серебряных и медных денег. Кисет дословно означает “шнурком связанный”. В Средние века вор срезал ножом шнурок кошелька, сшитого из кожи мешочком. Кожаные мешочки для металлических денег на шнурках просуществовали до двадцатого века. Выражение “срезать кошелек” дошло в воровском жаргоне до наших дней.

(Через Мезень зимою шли долгие обозы за навагою в Семжу, Койду, на Канин, оставаясь с ночевкою в Большой Слободе. Деревенские мужики в кожаных мешках брали с собою походный харч, чтобы с этими хлебами жить в дороге долгий месяц, или два, пока попадали угрюмой заснеженной тайболой, бездорожицей, по раскатам и тягунам, не однажды опруживаясь в пути, пока-то добирались до Москвы и Питера, чтобы рогозные кули с навагою и корехами сдать в столицах оптовикам-перекупщикам. Труден, тягостен был этот немилосердный зимний путь, которым много лет хаживал с обозом мой дедушко Семён Житов из Жерди и братан ему Илья Ермаков. А «наяноватые» парни из Окладниковой слободы темной морозной ночью срезали кисы и воровски тащили из саней-розвальней подорожники, чтобы после загнать их на вино. Оттого мезенских баловных гулящих парней-казачат и звали «кисерезами».)

Причина “морозостойкости” этих воинственных красавцев в том, что они действительно были закаленными людьми. И это не результат какой-то специальной методики закаливания, а физиологическое свойство породы этих людей. Они были и остаются одним из немногих природных народов на планете. Именно их пытались выявить немцы во время ВОВ, испытывая пленных с характерной внешностью на способность переносить холод. Немцы знали, что подавляющее большинство народов были выведены вождями этих природных людей точно так же, как были приручены и выведены породы домашних животных. И их не стоит смешивать с русскими или украинцами, или вообще с другими славянами. Хотя они и живут до сих пор среди нас. Во времена Фадлана они обретались в своих кисах на вольном воздухе только с весны до конца осени, но не в лютые морозы. На зиму, заранее сделав запасы, они прятались в своих жилищах до весны. О чем есть редкие свидетельства немца Герберштейна, посетившего в начале шестнадцатого века Россию. Он рассказал о неких лукоморцах, которые в полярную зиму на полгода впадают в спячку. Так что в холода им киса была не нужна.

(Эти сказки, наверное, немцу сочинили самодины, рассказав о малорослом народе сихиртя, найденного в 1928 году археологами около устья Оби, но автор письма этого свидетельства, видимо, не знал и поверил легенде самоедов. Сихиртя в спячку не впадали, и когда замерзало море, трудились всю зиму в «буграх», занимались металлом, ковали изделия для торговли с грустинцами.)

Изредка в древних летописях попадаются короткие свидетельства о неких русах Арсы, живших на неизвестном острове в Окружающем море, как в Средние века называли Ледовитый океан. Оно же называлось морем Мрака по своим долгим полярным ночам. Эти русы никогда никого не пускали на свой остров, убивая любого, кто осмелился нарушить запрет. Их было два племени, которые включали около дюжины родов. Главным Богом русов было зодиакальное созвездие Стрельца, изображавшееся в виде известного Зодиакального знака. Одним из многих синонимов, которым в их родах называли стрелу, было слово “рус”. Что дословно означает «с каменным наконечником». Главным тотемом племени, которым они «столбили» подконтрольные территории, был так называемый поморский крест, обозначавший этот зодиакальный знак. И сейчас эти знаки можно увидеть на Севере и в глухих местах Сибири. Столб также был известен под названием «Гиперборей» – «Огромная стрела». Вы спросите о ветре Борее, дувшем с Севера в так называемой Гиперборее. Селение их было расположено в узкой долине, идущей под наклоном с севера на юг. Внизу, в долине, закрытой горами с трех сторон, находится озеро. На вершинах окружающих гор даже летом и в наше время лежит снег. Тяжелый холодный ветер сверху постоянно дует вниз в долину, где воздух более прогрет солнцем. Весной, летом и осенью эта ветровая труба работает постоянно. Ветер получил название по горе, возвышающейся на северном гребне этого ущелья. Она настолько похожа на громадный наконечник стрелы, что при её созерцании это сравнение первым приходит в голову.

Вырезанную из твердой породы дерева стрелку вешали ребенку на шейный шнурок в 12 лет после того, как пройдет инициации. Зодиакальный знак Стрельца изображали в виде деревянной скульптуры человека. В одной руке он держал серебряную стрелу. Стрела всегда изображалась белой. Это так называемая «молния Перуна». Перун обязательно должен быть с пышными усами, но без бороды. Его имя так и переводится: «одна стрела». И заметьте, что Стрелец – северный зодиакальный знак. Он был, есть и всегда будет символом Севера и полуночи. Потому и обитатели Севера назывались гиперборейцами. Эти люди приветствовали друг друга издалека вытянутой рукой под углом вверх, изображая тотем племени. И вообще слово «рука» в переводе с их языка означает «вместе с наконечником». Не стоит думать, что приветствие это выдумали немецкие фашисты… Оно было известно в Древнем Египте, Этрурии – предшественнице Рима, в самом Древнем Риме и у многих других народов планеты. И распространили его по свету вожди племени русов.

Русы Арсы были круглоголовы, подобно украинскому генотипу. Но голубоглазы и беловолосы. Их инициации назывались «постриг». Двенадцатилетнему мальчишке обривали голову, оставляя клок волос, хохол, в подражание озерной птице гоголю-чомге. Проколов уши, вдевали тяжелые серьги, добавляя сходства с этой птицей. В знак совершеннолетия повязывали кушак на пояс. Вещий Олег в «Повести временных лет», посадивший на киевский престол младенца Рюрика, именно так и выглядел. Именно так византийский император Цхимисий описал внука Рюрика Святослава. Русы Арсы сжигали своих покойников и эту традицию передали славянам. Потому бессмысленно искать могилу вещего Олега, надеясь прибрать к рукам груду золота. Если и найдется когда, то это будет курган с урной и горсткой пепла.

Два племени не были коренными островитянами. Они появились на острове не позднее 14 тысяч лет до н. э. До этого жили на Восточно-Европейской равнине. Русы предпочитали озера, где рыбачили и охотились на птицу. Это и определило тотемом знак стрелы.

Второе племя в палеолите (2 млн 12 тысяч лет до н. э.) было охотниками на быков. Великое множество этих животных делало сезонные кочевки от Предкавказья, междуречья Волги и Дона до севера Восточно-Европейской равнины. В честь быка бизона у них тотемом был зодиакальный знак Тельца. Дикий бык имел бороду, идущую от нижней челюсти до пышной гривы на загривке. Мужчины этого племени носили подвязанные ремешком длинные волосы и длинные бороды. Они были долихокранны, покойников не сжигали, а хоронили. Поэтому их история известна более подробно. Изображения их вождей с длинными курчавыми бородами, относящиеся ко 2–3 т. л. до н. э. можно увидеть на барельефах и скульптурах древнейших государств Месопотамии. Другие народы называли их славянами. От слова “с-лава”, что значит «с быками». Чтобы не было сомнения, можно пояснить. До 20 века в казачьих войсках просуществовал тип атаки, называемый лава. Это когда масса конницы, не организованная в строй, обрушивается на противника. Это древнейший боевой приём, подхваченный казаками у живой природы, когда стада испуганных быков мчат обезумело и остановить их уже невозможно.

Крик, которым выражают восторг к победителю в турнире, сражении «Слава», тоже взят от этих быков. Когда мужские ладейные команды подплывали к селению после удачной охоты, они кричали ожидавшим их семьям: «Слава!» Это означало, что мяса везут много и голодать не придется в долгую зиму.

Племя Тельца своим знаком избрали Т-образный крест. Его деревянное изображение люди племени носили на шейных шнурках, свои территории они узаконивали огромными буквами «Т» из стволов деревьев. Возможно, в Ваших краях старики ещё могут рассказать о подобных пограничных столбах.

Люди этого племени во время инициации делали обрезание крайней плоти 12-летним мальчикам.

Ещё 500–300 лет назад эти два племени были главными хозяевами русского Севера. В «Мазуринском летописце» говорится, что Славен и Рус обладали «…землями по всему Поморью до великой Оби и до устья Беловодской воды, и эта вода бела, как молоко». Беловодская вода – речка на Чукотке. Ими контролировалось всё побережье Окружающего моря.

В древности имя Арсак часто принадлежало царским фамилиям. На Кавказе этих людей в ХХ веке уважительно называли арсаками. Люди Арсы – древнейший народ планеты, который существует целую вечность в отличие от всех других народов, которые были ими созданы на протяжении последних десяти тысяч лет. До середины 12-го тысячелетия до н. э. этот народ назывался кроманьонцами. Но наука всех убедила, что к этому времени (конец верхнего палеолита) кроманьонцы все вымерли. В книгах царских историков еще встречаются скупые описания неких ариев, или арийцев, живших долгое время на Севере. Но и их при Советской власти переселили в Индию.

Далее я попытаюсь рассказать Вам, отчего Ваших предков называли ратманами? Арии по своим законам должны были покидать племя в 42 года. Если в 12 лет проходили инициации, прибавить 30 лет – получается 42 года. Тридцатка – один цикл Сатурна. Простых родичей отправляли в специальные закрытые воспитательные дома – прообраз современных монастырей. Проходили эти проводы в августе, в Преображение и на Спасы, вместе с отлетом ласточек. “С-пас” значит “с отлетом”. Поэтому монастыри до сих пор называются Спасо-Преображенскими. Переименовать их уже тысячу лет православные попы не решаются. Поэтому до сих пор пользуются чужим праздничным календарем, который был до Христа за пять тысяч лет. Думают, что все на свете забыли русскую историю.

Так вот, простых родичей помещали в монастыри, а вождям выделяли земли по выбору. Там они заводили новые семьи, имели не одну жену, а несколько. На местах постепенно вырастали роды от этих апостолов. Нам они известны как староверческие общины, которые при царе Петре жгли себя, не желая подчиняться никонианству. У этих вождей было множество разных названий. Одно из них – ратман. Рать – это круг наконечников в колесе дымового отверстия арийского жилища. Ратманом, видимо, называлось всё дымовое колесо в арийском жилище, с которым этот вождь имел дело. Когда ратман умирал, его место занимал родич. Он женил, лечил, обучал трудовым навыкам, нравственным нормам и родовым обычаям, как верно воспитывать детей. И многому другому, что необходимо арию для строительства семьи. Первый ратман и так называемый «старец градский» суть одно и то же. Это отставной арийский вождь. Потомки его – это уже другие люди, – это мы все нынешние…

Чем занимался арийский родовой вождь у себя дома, я Вам очень коротко расскажу. Может быть, Вам это будет интересно? Возьмите ручку и лист бумаги и рисуйте то, о чём я рассказываю. А потом скажете, придумал я это всё, или это надежные знания?

КОЛО СВАРОГА…

Неолит (новокаменный век) закончился примерно в 5 т.л. до н. э. с появлением меди. И как-то исподволь утвердилось, что всё это время люди были дикарями, и только с появлением металлов начался полный восторг и прогресс. Если изучить каменный век более внимательно и подробно, то вдруг окажется, что мы во многом более невежественны, чем люди палеолита с того таинственного острова в Ледяном океане, знавшие Коло Сварога и пуповину мира…» (конец четвертой страницы. Остальные восемь страниц пока утрачены. Пока…)

…Статья Александра Ушакова большая, много в ней было любопытного, и это ощущение чего-то необычного, видение, образ какой-то фантастической картины, которая близко касается меня, не пропадало, но порою вдруг вспыхивало с чувством невосполнимой потери, и я принимался её искать, шарить по чуланам и комнатам. Подобное, наверное, случается с каждым из нас, все по-разному переживают утрату, которая самым неожиданным образом превратилась в легенду, но не утратив свою ценность, лишь завернув её в новую, не менее драгоценную, обертку.

В письме Ушакова притягивает романтика, необычность минувшего, но досель искусительного мира, от которого мы отшатнулись по чужому принуждению, чтобы напрасно не блазнило нам, и эта сказовая волна, мистика, с которой мы разлучились, вдруг припав к «Золотой Кукле» и дав ей клятву верности, посунулись рылом к окаянной горсти ростовщика-процентщика, и тут же забыли мы тысячелетнюю волю, в которой обитал русский скиф.

Вроде бы и вернулся к родному порогу, поклонился божнице (тяблу) в красном углу, но сниматься из дома, начинать новый поход в мир неизведанный, уже нет прежних сил…

Братцы мои, вот из таких-то внезапных мыслей, порою одолевающих тоскливую жизнь, и рождается в нас, русских жильцах, новый «гулящий» человек, жадный до странствий, которому всё трын-трава… Именно здесь, в Помезеньи, в теснотах суровой тайболы и топких чарусов, откуда пузырит стоглавая немочь и лезет неутомимая лешачья пропадина к нам в избу, чтобы окончательно пригнетить долу нашу выю. В этом-то постоянном сопротивлении всякой житейской скверне и духовной невзгодице, наперекор судьбе и рождалась музыкальная истинно русская похвалебная душа, омытая песней…

Я вот толкую сейчас невидимому невере, который плюется и чванится от каждого необычного слова: «Ах ты, сукин сын, свинская твоя душа, зачумленная от вороньего грая, напряги подвздошье, где едва ворошится охаделая твоя душа и, наплевав на всю свою книжность, похожую на хворь-сухотку, от которой быстро сгорал в девятнадцатом веке московский интеллигент; оттеплись, поверь неожиданной сказке, возрадуйся сердцем, и всё твоё окаянное существо вдруг вскинется очами в небо и обрадеет новым, милым тебе, делом… И тут увидишь, сколько всего родного мы стоптали под ноги, обзарясь на чужое…»

Ведь не в подворотнях Москвы, не в кабаках и театрах лукавых искусителей, не в роскошных церквях и соборах, а на студеных моховинах, на утопистом лукоморье, на костогорах Ледяного Океана, где тысячами лет угрюмо вздыхает море, и устраивалась поэтическая душа русского скифа: былины, старины, сказы и сказки, песни и плачи, гадания и запуки, те предания старины глубокой, которые, вдруг вспыхивая, обжигают до слезы в очах. Боже мой! – внезапно восклицаем мы, уже ничего вроде бы не понимая в угасшей музыке, так глубоко уснула память, и уже ни одна сердечная струна не отзывается вовне, в потерянный рай, в котором обитали предки, и уже не понимаем, отчего плачем, – иль от радости, что нашли утраченное счастье, иль от тоски, что сжимает грудь, отлучившую из себя песни неба. И хочется обернуться, всмотреться во все глаза в уходящее за горизонт, но язва гордыни, и внутренний скепсис превосходства над старостью глушат малейшие всплески миролюбия. Как далеко отодвинулись мы, отгородились каменной душою от песенного мира, от тех тысяч песен, с которыми не разлучались наши предки, а мы посчитали их чужими; куда девалось, братцы мои, желание петь, какими сургучными нашлепками опечатали чужебесы наши оскопленные губы… Братцы мои, никогда не оборачивайтесь в чужое, никто там вас не приветит… Жизнь-обыденка, несуразная, гнетущая, однообразно нудит, как осенний обложник, дождь-ситничек, из той самой небесной палестинки, райской обители, куда с непонятной неизбежностью устремлен наш взгляд; но как бы вступая с ней в бесконечную прю, в которой никогда не будет победителя, сквозь каждую телесную волоть, непонятно откуда подгуживает таинственная музычка и заставляет жить, ворочать возы «кажнодённой» работы принудиловки и притужаловки, как бы вступать с нею в новую схватку:

* * *

Поэтический, «богувдохновенный» мир в груди человека может рождаться лишь в природе необычной, притягливой взгляду, окрыляющей душу, позывающей на чудные, удивительные поступки, вызывающей в душе долгий музыкальный протяг. Эта музыка из моего сердца вдруг вспыхивает в груди, протяжная, исполненная сладкой грусти, от которой хочется восплакать: живой, немеркнущий хрустальный ручей-студенец вдруг прорывает все запруды нажитых горечей и отворяет истоки изначальной Руси… Пожалуй, это самый точный метафорический образ; поморская песня – это «хрустальный ручей-студенец, текущий из горы Меру».

Мы не можем никого уведомить нынче и толково объяснить, какова была окружающая природа и чем отлична от нынешней, ставшая для старожильца раем, где человек мог жить столько, сколько хотело его сердце и мечтало сознание; но доподлинно теперь известно, что обитали в Гиперборее необыкновенные животные, которые сопровождали гиперборейца тысячи лет, да и люди по внутренней наполненности были совсем иными, чем мы; может, внешне и неотличимы – руки, ноги, брюхо, голова, – но внутренне, где нынче у многих глухота и пустота, и проливался, ничуть не мелея, тот хрустальный ручей-студенец, омывающий правоверную душу.

Мощей древнего русского скифа так и не сыскали, но «на заморные кости» (бивни) мамонтов уже в семнадцатом веке были открыты доходные поиски: «шерстнатый гигант» не пожелал покоиться в ледяных пещерах Бырранга и сам полез наружу взглянуть на мир, а помор, поначалу из простого любопытства, ухватился за необыкновенную гигантскую кость, вытянул тяжелый бивень наружу, и тут открылся глазам сибиряка огромный погост «земляного оленя». Таился «покойник» тысячи лет, и вдруг объявился, незваный.

«Земляной олень» (мамонт), по преданиям коми-зырян, ненцев, хантов, манси, жил во времена творения мира и был настолько грузен, что проваливался под землю. В пробитых мамонтом тропах возникали ручьи и реки. Воспоминания о мамонтах сохранились в преданиях и легендах.

Появились мамонты в Европе, Азии, Африке и Северной Америке около двух миллионов лет назад. Было более десяти видов травоядных исполинов с густой шерстью и небольшим горбом на спине, где скапливался небольшой запас бурого жира.

Мамонты начали вымирать двенадцать тысяч лет назад из-за коренных изменений климата. Наступило оледенение, животные потянулись к югу. Пихтовые и кедровые леса погибли, их сменили мелколесье, дикоросль и тундра. Мамонтам, наверное, не хватало еды и воды на питьё. Постепенно великаны измельчали, их потомство выродилось в карликов. Последний свой срок мамонты и саблезубые тигры доживали на островах Врангеля и Святого Павла три тысячи лет до н. э., прежде чем окончательно сгинуть, но остаться в легенде. Разнообразный животный мир в бескормицу и долгую стужу оскудел, вымер, а вместе с ним, недолго продержавшись под небесами, сошли в землю многие неведомые нам народы, унося с собою долгую жизнь Арктиды. И какие-то чужестранцы-сквалыжники до сей поры изощряются в ереси, разносят по миру сплетенки и побасенки, дескать, русские – молодой народ из семнадцатого века, что у них нет своей истории, своей родины. И науськивают на нас пришлые племена с Алтая, дескать, это они истинные хозяева Арктиды, а те, соблазненные новыми сказками антлантистов, лутеров и папёжников, со всех сторон наседают на русских скифов, кто спас их от вымирания и в новых духовных одеждах ввел в современный мир…

История Арктиды – долгий сказочный миф, сокрытый от наших глаз и ждущий, наверное, нового сотворения мира, чтобы повториться через сотни тысяч лет в каком-то ином образе. Именно здесь, в Арктиде, жили русские великаны, сюда наезжал святорусский богатырь Илья Муромец, воспетый в былинах, когда сполз с печи на лавку, отправился к Скифскому океану, соблазнил у Святогора жену, а потом обманом завлек и заклепал хозяина Гипербореи в гробу, и тот испустил дух.

В горах Бырранга на Таймыре есть река Мамонта. Кто и когда дал затерянной в черных мрачных горах речушке такое название, я не знаю… Эти места мало кто посещал. Может, и наведывался сюда мезенский землепроходец по прозвищу Волк, но он даже своей фамилии не оставил на память; дескать, жил такой груманланин Волк и копал на Таймыре серебро…

Мистические черные зубастые горы Бырранга посреди красно-рыжей тундры случайного пришельца ударяют своим трагическим видом в самое сердце и отвергают от себя. Кочевники-нганасаны считали эти каменные стены царством злых духов, за которым и начинается потусторонний мир. Пугаясь стихии, нганасаны обходили стороною горы Бырранга, простирающиеся до Енисея на 1200 верст.

От Лены до Оленька и Анабары, почитай лет двести ходили мезенские промышленники морем, перевозили на кочах грузы, казачьи отряды для сбора ясака, спотыкались о Таймыр, густо обставленный гранитными мелями и перемельями, и, боясь затонуть, угодить в зубы разбойному ветру, тут же поворачивали обратно. «Знатких» мезенских кормщиков, что плавали океаном меж рек, десятка два, едва ли более на всю Восточную Сибирь, кто пользовался добрым славным именем, но и они, бывалые мореходцы, скоро изнашивались от тягот иль погибали в схватках с местными князьцами; мало кто выживал из промышленников, гулящих покрутчиков и артельщиков в те давние поры освоения гигантского материка и благополучно возвращался под родную крышу. На смену им отправлялись в сибирские пути их заматеревшие сыновья; грудастые поморские девки на выросте, обзаведясь семьёю, тоже съезжали в Сибири. А девки на лукоморье росли под стать мужикам, хваткие, бесстрашные, на карбасах не редко пускались в открытое море, заменяя отцов, ушедших с зимовкою на Грумант, или Матку.

Семнадцатый век вырастил героическое, мужественное племя русских скифов из Мезени, Каргополя, Вологды, Выга, Онеги и Печоры; но позднее землями Сибири уже вплотную занялась торговая Москва, близко узнавшая, на каких редких товарах покоится столичная казна и какой высокий денежный процент можно снять с сибирского промысла, несмотря на большие потраты и разорительные бедствия, настигающие купца; выгоды с лихвою покрывали неизбежные убытки. Примером были Рябушинские, Демидовы, Строгановы, Сибиряковы. Тот же архангельский купец третьей гильдии Сидоров заплатил в царскую казну налогами несколько миллионов золотых рублей… Но «самовольники» староверы-мезенцы и пинежане, когда-то на свои крохотные капиталы собиравшие экспедиции по открытию Сибирских земель, были отлучены от государственных забот (как бы за ненадобностью, а Сибирь приватизировали маклаки, процентщики и трактирщики), «зарезав» последние остатки воли, вычеркнув русских скифов из национальных исторических святцев; (когда совершилось преступление, и кто повелел уже в наши дни присвоить недра, лишить русских национальной биографической печати, этот проступок (преступление) тщательно скрывается. В паспорте – главном документе, в главе «национальность», стоит ныне прочерк, как первое свидетельство небытия русского племени. А преступное вопиющее событие даже нельзя упоминать. Есть самодины, эвенки, якуты, ханты, манси и множество других народов, но русских уже давно нет возле Ледяного океана, да никогда и не было. Случилось то, о чем мстительно писал в тюремке «татарский мурза и заштатный философ», сын поэтессы Анны Ахматовой Лев Гумилёв. Дескать, в Европе в раннее Средневековье существовало крохотное племя русских, но оно окончательно вымерло, оставив по себе лишь своё название…

…С восемнадцатого века Мезенская волость быстро покатилась в забвение: тундры, каменистые корги, дикая тайбола, заморозные ветры-бореи и береговые утопистые няши поглотили замечательное имя удивительного сословия, и в каких-то три десятка лет позабылись их рачения и деяния (нынче население Зимнего Берега лишили промыслов под страхом сурового наказания). Интернациональная столица оказалась неблагодарной к Поморью, где, по свидетельствам ученых-генетиков, жили люди необыкновенные, та отрасль русского племени, коей не сыскать подобия во всей Руси, ни к кому не примерить и не подогнать «по форме и содержанию». Если из двенадцати берегов Белого моря у одиннадцати нашли оттенки родства с близко живущими народами (шведы, финны, лопь, даны, норвеги, поляки, немцы, евреи, самодины), то поморы Зимнего Берега ни с кем не смешивались, словно бы обитали в особом мире, и ученые не могли сыскать в этой породе (генах) никаких примесей: это оказались чисто русские люди особой природной выделки, воспитанные Ледяным океаном, может быть, единственные прямые наследники русских скифов, когда – то пришедших на севера с Русской Равнины. И даже близкое соседство с самодинами никак не повлияло на историческую природную суть жителя Зимнего Берега. Ибо запрещалось заводить с ними семью. И старожильческие люди Поморья, подавшись в казаки в семнадцатом веке под царскую руку, разнесли признаки исторического родства и православной веры по дальним украйнам Сибири от Оби, Амура и Сахалина до Северной Америки, открытой поморами ещё в шестнадцатом веке, а быть может, на столетия ранее того, ещё первым кочевьем скифов. Потомки славных мезенских мореходов и «гулящих» людей разнесли по землям Зауралья и Востока не только мезенский язык, составивший главный свод сибирских говоров (двухтомный «Словарь сибирских говоров» издан в Омске в семидесятые годы прошлого столетия, и множество слов попали в него от Мезенских жителей), но и былины, обычаи, природные воззрения, сказовую культуру, суровую верность древнему правоверию и русскому предку Исусу Христу. А теперь стараются «чужебесы и кобыльники» истереть на частой тёрке из драгоценного русского предания малейшие упоминания и особенные черты старожильцев Ледяного Океана, навсегда выселяя их из Лукоморья, лишая малейших приличных условий для прожития в наследных исторических землях, на которых русские скифы осели ещё триста лет до новой эры, создавали свою культуру за тысячу лет до самодинских племен, спустившихся по Оби из Саянского нагорья…

Зимний Берег быстро лишается коренного населения; мезенцев, как племенную скотину, вывозят для размножения в западные области страны, о чем так мечтал немецкий фюрер; жизнь потускнела, утратила былое очарование; скукожились и вовсе пропали органические характерные, бытовые и промышленные признаки поморского сословия; народ мелеет и мельчает, увы, теряет прежние мужественные черты, воспетые былинщиками Мезени, Кулоя, Пинеги и Печеры.