Официально старообрядческие общины на Нижней Мезени были зарегистрированы в Койде, Семже, Кимже, Дорогой Горе и Верхнем Березнике. В глубине тайги, болотах и среди озер таились скиты, кельи, пустыньки, монастырьки и схроны «утеклецов»-староверов, презревших закоснелый во грехе мир; в ночных молитвах бывшие груманлане, охотники и рыбаки жили в ожидании последних дней, в порывах свирепой вьюги старались не пропустить пение архангеловых труб, призывающих к Господу в последнюю дорогу. Нам, далеко отставшим от истинной церкви, бестолково соблюдающим лишь внешнее религиозное правило, даже невозможно представить умом то духовное состояние, в котором многие годы жили наши предки, приготовляя к последнему пути душу свою, прощаясь со всей жизнью, что оставалась за стенами пылающего сруба. Сейчас кипящий царь-огонь выпьет все соки, и на пламенных крыльях воспарит очищенная от греха вольная душа… И это не порыв больного безумия, наваждение, отчаянный шаг в пропасть, когда от нищеты оставаться на земле просто невозможно, – но отвергая самоубийство как величайший грех, крестьянин готовился к этой решительной последней минуте порою многие годы, усердно через молитву общаясь с Богом: строился, пахал землю, держал скотину, растил детей, копил гобину – и вдруг расставался с нажитком, с плодами рук своих, забирал с собою на тот свет отроков и малых, ещё не живших «дитешонок», жену свою и, не прощаясь с родовой и русским племенем, остающимся в родной деревне, покидал матерь-землю навсегда…
Вокруг северных скитов сохранилось много легенд, а эти сказы принесли к берегу океана староверы, которых власть вынудила выехать из суземков на белый свет. Им, ютящимся посреди болот, забытых миром, когда нет связи с роднею, давно оставленной на материке, и самим надоело бедовать в стороне от народа, и они, наверное, только и ждали грозного окрика, команды вылезти из таёжных укрывищ. Особенно много было преданий о кладах, спрятанных в озерах возле келий, – это был гулящий «сюжет», дошедший и до лукоморья Ледяного океана (однако с большой долею правды).
Откуда в отдаленных скитах могли взяться сокровища, хотя добровольные «дачи» и милости богатых староверцев порою были внушительные по тем временам. Несколько проливают свет на эту тайну записки из Холмогорской епархии, куда мезенский мещанин Ванюков из знаменитого рода землепроходцев, от обиды на бургомистра нанялся в инквизиторы – сыскивать потайные убежища раскольников. Он доносил в канцелярию: «А признавает он, Ванюков, одного наставника и прочих старцев и бельцов, что имеются многие из них не из простых людей, и не из здешних стран народа, но как видно из их наречья и поступков быть из шляхетства, или из знатного московского, или других городов купечества, или из подрядчиков, которые, быть может, забрав из государственной казны лишнюю сумму бежали и живут тою суммой весьма харчисто…»
В Лешуконске карбасный мастер, гармонист и поэт Виктор Кузнецов – неугомонная вольная мечтательная душа, воспламененный преданиями, решил поискать удачи, собирался ехать с аквалангом на озеро Койда, где более двухсот лет стоял старообрядческий скит. Но что-то у него не сложилось с поисками.
По слухам, в том озере затоплен клад и от него якобы под землёю протянута цепь, за которую можно вытянуть баклагу; чуткому уху из озера порою доносится звон. Куда делись тамошние монахи, что прятали золото – неизвестно: но были попытки приезжих овладеть сокровищем: копали болотину, наискивая цепь, но все усилия оборачивались неудачей, никому разбогатеть не удалось: слухи лишь распалили в деревенских сплетенки о спрятанном золоте, умножили сказки и легенды о келейниках-богатынях. В русском сознании живет неумираемое понятие, что легкие деньги, не заработанные трудом – это подачки дьявола-фармазона, они для православной души добром не кончаются, обязательно притащат за собою беду. От них скорее бежать прочь надо. «Ежли кому так хочется, пусть ищут, а мы и без их золота проживём», – беззавистно рассуждали в досюльные годы деревенские старухи и, дивясь слухам, пытались умом представить запрятанное сокровище.
Приведу для примера одну быличку с Зимнего Берега, весьма любопытную по стилю изложения и простонародному представлению о мире мистическом, в котором прежде жила вся русская деревня; чувственная душа крестьянина представляла подобные «побрехоньки» искренне, с чистым сердцем, как с трепетом и восторгом внимала сказки поздним зимним вечером на полатях иль на угревной русской печи при трепете горящей лучины в светце. Для меня, не знавшего подобного житейского мира, эти простые картины, пережитые друзьями, звучат и поныне как духовная поэзия.
«И был мужик-матрос из Пялицы, зимовал у нас в деревни, как пароход зимовал в усьи (устье). И увидел попереди домов на усьи огонь раскладен, и думает: “Кто-то тут огонь расклал”. И стал поближе подходить. И видит три свещи горит. И пошел поближе и больше искорка очудилась. А потом принуждено ему пойи-ти на дежурство на судне. И клад етот клали поморы. Их судно в прежне время зимовало в усье реки Золотицы и были они в прежно время под каким-то надзором. И порложили етот клад у моря, туда, к сопкам, а сами ушли с самоедами на Канин…
А тепере тех огородов, где лежит клад, уш нет. Земля вся вывелась, сделалсе песок, взяло ето место в реку, в няшу».
…Там же на Зимнем берегу был Игнатьевский скит по реке Ручьи. Когда власти послали туда солдатскую команду для сыску, староверы «побежали» на Север, в сторону реки Сёмжи. Путь дальний, тяжкий, отправились с готовностью сгинуть в суземках, но и крохотной спасительной надеждой утаиться подальше с царских глаз. (Когда ныне частенько вспоминают судьбу семьи Лыковых из Сибири и староверку Агафью как некое чудо, то хорошо бы знать, что подобных скрытников «поморского устава» на Руси были сотни тысяч, те самые православные люди, что истово пронесли через столетия истинную Христову веру времен Андрея Первозванного; от преследуемых «бегунов» и разошлось по Руси народное понятие сути православия: «Церковь не в бревнах, а в ребрах».)
Две инокини Игнатьевского скита Ефимья и Павла, старицы Иринья и Дорофея и старец Иоаким решили уйти на Канин. Место выбрал Иоаким, слыхавший от рыбаков о глуши, куда не ступала нога человека. Долго они пробирались лесами и болотами, потом на лодке переплыли коварную Мезенскую губу и едва не утонули. На семженском берегу не остались, а поднялись выше по реке вёрст за десять от деревни Сёмги, и старец Иоаким срубил келеицу. Питались лешевой едой (грибы, ягоды), жили в глухой тайге в посте и молитве. Легко сказать, не испытавши и дня подобной жизни… Постороннему не понять тех добровольных лишений, какие приняли на свои плечи староверки для молитвенного жития. Но я-то представляю каждой жилкой слабой плоти своей, какую нужду и добровольные лишения терпели скитники, которых церковные власти с сердечной жесточью и зубовным скрипом называли «изуверами», а сытые дворяне смотрели презрительно, как на лишних, смердящих на земле людей…
А страсти-то какие надо пересилить, братцы мои. Летом тучи гнуса – и спрятаться от него негде; осенью – обложные дожди, хмарь и стынь, и солнышка, коли выпадет когда, то с гулькин нос; зимою – метели, порою неделю пуржит, завывает, зимовейку завалит снегами по самую дымницу, полярная ночь четыре месяца и стужа под сорок, в кушной избенке дымом от каменицы до трахомы выест глаза; весною – половодье-распутица, дороги «пали» и никуда ни проехать ни пройти, нудит и нудит с неба… Быт келейника в мезенских сырях и суземках, братцы, не сахар, и ой как трудно добыть едишки, чтобы не околеть с голоду… Жизнь старовера-груманланина, хоть на зимнем промысле в океане на островах, хоть в таёжной скрытне за молитвою, напоминала войну; но было это стояние за христарадную душу, за любимого Господа до конца земного бытия.
А потом с кимженскими скитниками случилась невероятная история; о том сообщают староверческие летописи. «Братьям Илье и Герасиму Личутиным, что родом из Малокузнецкой слободы, во сне явилось божье откровение и указало дальнейшее движение; должны они построить кельи семженским пустынножителям». Долго братья Личутины ездили на оленях по суземку и канинским тундрам, пока-то обнаружили монахинь в крохотной келеице посреди болота… Братья срубили пустынницам просторную избу и переселили инокинь. Скоро о сёмженских подвижницах заговорили, по Северу о них пошла слава, и в пустынь потянулись страждущие божьей милости и уединения богомольники. Со временем скопилось более 20 насельниц. Управляли обителью почтенный старец Алексей и девица Анисья, которую мезенцы почитали святой. Её именем названа виска (Анисьина), впадающая в реку Сёмгу.
Лишь в середине девятнадцатого века в 18 верстах от Сёмжи Мезенской уездной канцелярией был обнаружен старообрядческий скит. Обитель таилась в Канинской тундре у Анисьиной речки, впадающей в Сёмгу – правый приток Мезени. Невольно удивляет, что слобожане двести лет знали о пустыни, однако церковные власти жили в «неведении», хотя скит стал широко известен в народе благодаря чудотворной Казанской иконе Богоматери, стоявшей в часовне, исцелявшей хворых. Да и паломники никак не могли миновать уездный городишко. Семженская Богоматерь была охранительницей промышленников-зверобоев, уходящих в океан, и, вернувшись с промысла, мужики в благодарность делали принос в обитель звериным салом для светильни, олениной, пухом и пером, морской птицею, мехами и деньгами.
В 1877 году из Архангельской духовной консистории пришел указ, по которому Ущельская община была преобразована в Ущельский женский монастырь Преподобного Иова.
Подобных пустынь на Поморском Севере, возникших во времена святого протопопа, было много. И на тябле в глухой скрытне, освещаемой лучиной, рядом с образом Христа стояла икона протопопа Аввакума «ижемского письма».
В верховьях Мезени пряталась келья старца Иоанникия, ниже по течению келья Иуды Конещельского, потом келья Якова Горевшего. Это всё «дети» преподобного Иова, зверски убитого разбойниками, выходцы из Ущельской обители, что близ Лешуконска. Вся верхняя и средняя Мезень была просвещена бедным крохотным монастырём, затерянным в непроходимой тайболе, в зверином краю. И вот в конце своей истории обитель покрыла своей духовной властью и устье Мезени.
В 1919 году игуменья Магдалина со своими сестрами перебралась в Иудину пустынь, что в семи верстах от Конещелья. В тот же год Ущельскую обитель закрыли, монахини разбрелись кто куда, а наставников-староверов Павла Филатова и Ивана Жмаева расстреляли в 1937 году.
…Ещё в 1682 году специально для борьбы с расколом на Русском Севере были созданы Холмогорская и Важская епархии, которые попытались упразднить почитание преподобного Евфимия Архангелогородского – небесного покровителя Архангельска. На соборе 1683 года преподобный Евфимий был извергнут из святых «за большую бороду и двоеперстие».
Однако староверы ему по-прежнему молятся.