По доносу крестьянина Ванюкова, если шеститься вверх по Койде-реке, а оттуда через Кодемское озеро, то станет того пути верст сто от Окладниковой слободы: ежели попадать от Долгощельской слободки зимником на оленях, то езды станет не больше суток, и можно добраться в затерянные скиты, где наставником старец Пахомий. Ему от роду лет шестьдесят, «волосом седат», а при нём 20 старцев, да бельцов 15, тут же родной брат «учителя», пришедший из-за Москвы, из Орла-городка года три назад. «А признавает он, Ванюков, оного наставника и прочих старцев и бельцов, что имеются многие из них не из простых людей, и не из здешних стран народа, но, как видно из их наречья и поступков, быть из шляхетства, или из знатного московского, или других городов купечества, или из подрядчиков, которые, быть может, забрав из государственной казны лишнюю сумму, бежали и живут с тою суммою весьма харчисто».

У Пахомия построена часовня с надлежащим церковным убором. В той же часовне есть гробница с мертвым телом и покрыта сукном зеленым, а на ней поставлена лампада со свещою, которая горит непрестанно и почитают в той гробнице тело, яко за святые мощи. Старцы Акинфий да Никодим сказывали ему, Ванюкову, что «в той гробнице подлинное тело положено, привезенное к ним по явлению некоторым в том жительстве людям во сне, лет тому с восемь от моря, якобы Двинского уезда, а оное тело мужское, или женского полу, ему не сказали».

…Тот Ванюков, наверное, хорошо знал таёжные путики, много бродил по суземкам, был ярый «землеходец», видимо, не однажды посещал потаенные кельи, входил к монахам в доверие, а те посвящали слобожанина в тайны скрытников. Вернувшись, «инквизитор» докладывал о результатах поисков в холмогорскую епархию и, получив кормовые деньги на новую экспедицию, вел в скиты военную команду. Такова была служба «инквизитора», которую ввел император Петр Первый, чтобы поскорее покончить с «раскольниками».

Он же (Ванюков) в трёх верстах от келий старца Пахомия набрел на женский скит. В нём служили наставница Маремьяна, а при ней пятнадцать стариц. Крестьянин Ванюков отыскал скрытниц летом, а в январе 1744 года, прибыв с командою, нашел много перемен: наставник Пахомий умер с год назад, многие монахи разбрелись неведомо куда. В женских скитах на реках Конде и Минде нашел наставницу Февронью, при ней девять стариц и девять белиц и двух бельцов; в другом ските наставницу Фетинью, при ней восемь стариц, двух белиц и одного бельца. Староверки принадлежали к согласию проповедника Онуфрия, широко известного по Руси.

Ежегодно они посылали в верховские города двух белиц для сбора средств на пропитание. Они привозили из Ярославля и других городов мирского подаяния ста по три рублей, хлебов всяких и прочих припасов. Все раскольники бежали сюда из керженских лесов от преследования епископа Питирима. Моление своё исполняли так же, как и в керженских лесах, читали ежедневно вечерню, утреню и часы. На многолетии поминали только императрицу Елисавету Петровну, которая благоволила староверам. Начальник команды забрал у них все иконы, старопечатные и письменные книги и приступил к следствию о мертвом теле в часовне.

Дознаватель нашел у южной стороны гробницу, покрытую зеленой крашениной, возле – большой образ Спасителя, над нею небольшая лампадка. Майор приказал снять гробницу и раскопать землю.

На глубине семи вершков нашли гроб и в нем несколько истлевших костей, покрытых «схимой». Майор расспросил, чьи это кости, старец Варлаам с братией показали: «В прошлых-де годах, тому лет 35, ехал из раскольничьих керженских пустынь схимонах Ануфрий, а откеле был родом и каких чинов, и где пострижен – не знают, а от рождения ему было лет восемьдесят, и будучи у города Архангельска, «умре в судне», а тело его тогда привезено вверх Мегры-реки в раскольническую пустынь, где и погребено было; от неё до их скита более 30 верст. И когда скит населился и почал быть наставником монах Пахомий, уведав об оном умершем схимонахе, который был ему постриженный отец келейный, оное тело взял из скита с Мегры-реки и привез к себе в пустынь; на покойном схима и тело, борода и волосы были целы, только у одной ноги перстов не было; и одев в другую схиму погребли тело в часовне с надгробным пением.

А никакого явления от мощей не было и никаковых чудес, то и служба ему была не сложена и особых молитв и панихид не певали».

Майор собрал кости в колоду, запечатал их печатью и отослал в Холмогоры. Здесь по распоряжению местного начальства «в убогом дому» они были глубоко зарыты, на них положили мертвое тело опившегося мужика и затоптали накрепко, чтобы вырыть мощи керженского старовера было невозможно…

* * *

«Гари» – это не психический надрыв русского крестьянина, не внезапное безумие, сошедшее на низы, как то представляли иерархи церкви, боясь религиозной смуты, брожения народа, недовольства угрюмым течением жизни, забывающей национальные заветы, когда душа постепенно остывает от Христа, уступает власть плоти, «этому врану и нечистой свинье», и ростовщику с его процентами и нечистым доходом. Давно забыт, ушел в прошлое этот странный призыв к мученической смерти; добровольное страдание не так поражало человека, как долгое изнурительное насилие над душою, что устроили крестьянину царская власть вкупе с иерархами церкви. Большие русские умы пытались понять поход сквозь огонь тысяч русских крестьян, похожий на наваждение, очарование быстрой смертью; вот вспыхнула однажды деревня, пораженная внезапной «хворью», покрыла «сгарными» кострами большую часть Поморья и Сибири, и так же «очнулась от блазни» через сто лет, как бы вернувшись в ум после отмены крепостного права, оставив в памяти лишь легкий угар, недоумение и белое пятно в летописном своде русской истории. Но остался неразгаданный вопрос, а что же такое необычное случилось с Русью? Да, староверы поклонялись Ветхому Завету, где много говорится об очистительной жертве через огонь. Дескать, своею мученической смертью староверы, в ожидании конца света, зачеркивают все земные грехи, устремляясь во владения Христа, в Царствие Небесное.

Никто не знает и уже никогда не поймет, почему северный крестьянин «поклон» матери сырой земле поменял на крещение огнём. Вроде бы на первый взгляд горели от безысходности, насилия и нищеты, но в семнадцатом веке жили в крайней бедности миллионы крепостных, а вступили в «гари» двадцать тысяч человек. Но в это же время поморы бежали в разбойники, верстались в казаки, шли на восток осваивать сибирские земли, сбивались оружные в стихийные повстанческие отряды, скрывались от властей в чужих землях в поисках Беловодья, плыли в Ледяной океан, – и в каждом случае жизнь для староверов была дешевле полушки, – но ведь не вспыхивало желания добровольно принять «сгарные» муки… Значит, горели крестьяне особого покроя, с душою раскаленной, переполненной всклень православной верою, склонные к религиозной жертве, люди отчаянные, верящие в Христа с такой силою, с такой надеждою встретиться с Ним на том свете, с такой возвышенной сыновьей любовью к Спасителю, которой у миллионов православных, задавленных нуждою, подобного порыва очиститься от грехов через пламя не возникало. Это был путь избранных. И протопоп Аввакум, когда звал «гореть», обращался не ко всем православным, а именно к братьям по духу, кто не боялся, как и Аввакум, мученической кончины и хотел умереть за Христа… И своего замысла протопоп не скрывал, ибо за многие годы страданий глубоко познал человеческую природу и этим усвоенным уроком невольно пользовался, когда призывал учеников-исповедников в свою дружину. В Аввакуме жило в душе сильное вождистское начало; он был учитель, пророк длинной воли, «батька», отец родимый для огромной православной русской семьи. Он стал бы, наверное, новым Гермогеном, истинным патриархом, заступленником за всех сирых и униженных, ибо владел главным духовным богатством служителя церкви – жалостью к простецу человеку, непреклонностью в вере, упрямым несогласником всякой неправды, обладал тем высоким христовым чувством, которое честолюбивый Никон подрастерял, когда пробивался к власти… И тогда он возлюбил себя пуще Бога.

Ученые, не вникая в особенную натуру помора, брали в обьяснение те причины, что лежали наруже, открытые взгляду; решив, что на необычную склонность повлиял не только Ветхий Завет, но и религиозная легенда святого Иринея Лионского о трёх невинных отроках, спасенных Господом из огненной пещи царя Навуходоносора – Анании, Азарии и Мисаиле. Святой Ириней из этого чуда сделал вывод, что праведников и огонь не берёт. Какой-то своей необычностью историческое сказание, наверное, тоже усиливало желание поморских «жонок» идти на жертву следом за своими благоверными, ибо женское сердце более податливо к чуду и скоро берет его на веру; но мужиков-груманланов, воспитанных Ледяным океаном, этой романтической легендой не проймешь и не подвигнешь к добровольному костру. Сама жизнь в грозных стихиях строила душу русского помора из особого, исключительно стойкого материала.

Трагическая книга русской истории уже никогда не откроет нам картины случившегося подвига и её героев. Это была великая жертва Христу, а фарисеи и лицемеры до сих пор не поняли преподанного предками промыслительного урока. Одно дело петь Господу аллилуйю, молиться, соблюдать посты и обряды, ничем в это время не рискуя, наживать гобину, спокойно уходить в сон грядущий, в нагретую «постелю» к супруге, и совсем другое – пронзительное, бесстрашное действо, – возлюбя Христа, принять «крещение огнём». Это великий исторический урок поморов – староверов из семнадцатого века всему русскому племени; что значила для русского православного душа, если ради неё груманланин шел на такие муки.

Мезень – Москва – д. Часлово Рязанской обл. 2025 г.