При Иване Грозном никто «не горел». А ведь каких только собак не напускали на государя бояре-самовольники, мечтавшие схитить власть; были отравлены все чада царя, его мать, жены, и сам царь погиб от медленного яда; но этого врагам русских скифов показалось мало, и образ царя по смерти был густо испачкан смолою и дегтем, выставлен на посмешище Европы как чудовище и кровавый вампир. Поляки хотели похитить царя и сыновей его, заключить в клетку и возить по всем странам на посмотрение, как редкого злодея, восставшего из самого ада.
…Но Грозного почитала вся русская земля, как отца-родника, великого государя-заступленника на сём свете перед захребетниками, почитавшими себя на земле выше Господа Бога, а Иван Васильевич у них это похотное желание укорачивал, не оставляя никаких возможностей «на самовластие». При Грозном крестьяне были хозяевами земли, обладали той властью над землею, какую им предоставил Бог как творец всего сущего и Божья Матерь, породившая Христа.
Крестьяне пошли на костер при «Тишайшем», который «при ясном свете дня» вдруг затеял гибельные перемены, не представляя ни русской натуры, ни будущего отечества, без всякой нужды перетряхнул всю русскую жизнь, позабыв древние русские заветы, совесть и честь, а лакеи, сибариты и клевреты, что угнездились при дворе, с помощью царя отобрали у крестьянина остатки воли, накатили на его плечи мельничный жернов, чтобы пахотный мужик под его тягостью смирился и выкинул из памяти древние предания о Христе и воле. От налогов крестьянин не поник, не пал вовсе духом, но поднялся со Стенькой Разиным, был жестоко подавлен, посажен на кол, вздернут на дыбу, опечатан и безжалостно «окорнан обличьем», сослан в Сибири, брошен в рудники, и в таком обезображенном образе наводнил собою русские просторы, своим увечным видом напоминая простецу-человеку, де, что с ним будет, если он воспротивится власти и церкви. Но крестьянин, сильный натурою, дитя Богородицы, не затосковал окончательно, не затих, поникнув душою, но побежал в темень лесов, в самые глухие суземки и там пошел на «гари», – проявил особое качество национального мужества, неизвестное в Европе. Да, в мире были редкие случаи крещения огнём, они известны и по святым писаниям ещё в Иродовы времена, но то были единичные события, поражавшие воображение христиан.
Но тут пошли в пламя тысячи крестьян вместе с детьми, – не блаженные, не юроды, не косные и не клосные, не траченые умом и не ущербные, но здоровые молодые пахари (кровь с молоком), у кого душа горела любовью ко Христу… Они не хотели умирать, как о том клеветали царю низкие люди, они хотели жить, пахать землю под божьим солнцем, рожать детишек, но военные команды обрезали все дороги в будущее, силою загоняли их в костер…
Алексей Михайлович («Тишайший»), Никон, Петр Первый, Екатерина Вторая затеяли затяжную войну с русским народом, – словно замыслили искоренить его; это был первый опыт переделки человека, выковки покорного раба: с церковного собора 1666 года пришли на Русь двести лет крепостного права, десятки бунтов и восстаний, новый класс «кровососущих» (чиновников и дворян), которых позднее Радищев упрекнет с издевкою: «Одни работают (крестьяне), а вы их хлеб ядите». Позабыв отечество, эти «крылатые» прожорливые существа, кичась своим происхождением, потянулись на Запад, чтобы прожигать в удовольствиях капиталы, заработанные крепостными на барском поле тяжкой повинностью, и православный человек «почвы» в один миг на «ярмарке тщеславия стал дешевле борзой собаки… Пришло время Антихриста.
И когда нынче плуты и прелагатаи, нравственные мошенники и честолюбцы, проползшие во власть, с восторгом и придыханием вспоминают время династии Романовых, отчего-то, по странной лукавой забывчивости, выкидывают из истории двести лет крепостного права, уронившего в бездну нищеты русскую деревню, безжалостное, под плетью и кнутом, превращение бесправного пахаря-«копорюжника» в «тупого мужичонку с кудлатой бородой, в которой застряли капустные листья от постяных щей, в лаптях, в засаленной поддевке, с душным запахом из беззубого рта, гнусящего скверные слова, невольно отвергающие от всякого общения… Таким представал облик кормильца в барских кругах и в книгах некоторых литераторов, ужасно невзлюбивших русский народ за его преданность «почве» и тем напоминающий покорное овечье стадо, которое надо стричь и резать… Ещё более гнусным портретом наградила церковь старовера, затеявшего борьбу за волю и истинного Христа…
Дворянский розовый куст засох в революционные годы, но на их месте вдруг со временем проросла куща чертополоха и всякой сорной травички, которые и возомнили себя новым дворянством, боковой отраслью пожухшего правящего древа, оставившего по себе лишь следы былого богатства, заметки литераторов и знаменитые имена давно усопших людей. Которые нынче можно присвоить и удачно реализовать, имея бесстыжую душу.
По правилам «правоверия», идущим из глубины времен, по национальным представлениям и чувствам, каждый народ должен есть свою пищу, носить своё платье и заключать семейный союз с девушкой своего племени, которая растет возле. Мезенские девицы на выданье горько плакали, если вдруг наезжали сваты из отдаленной деревеньки, – с Канина, Пинежки иль из Варзуги, – глубоко вздыхая, мечтали попасть в замужество «хоть за батожок, но во свой уголок». Чужбинка была тяже смерти: вот почему так горестно причитывали «голубеюшки» косаты голубушки, песельницы и хороводницы, выходя замуж «в дальнюю сторону», ибо расставались не только с родителями, родным домом, но с тем воздухом, в котором обитала их душа, нерасторжимая с чувственным ощущением земли, попустившей их на белый свет. Этот «белый свет» был особый, его нельзя перевезти со слободского высокого угора, березовой ворги и Пыйских болот на берега Канина, Кулоя или Печоры; там был уже «чужой воздух», другой дух, иная говоря, непонятный «белый свет».
Вот и в Поморье тоже старались держаться этого племенного правила, хотя и были плотно окружены «иноземцами», людьми других обычаев и нравов. Может потому много веков жители Зимнего Берега, отстранившись от самодинов, бережно хранили «досюльный», старинный русский язык (древнерусский), чтобы не потеряться, и необычную поэтическую натуру на окраине жестокого мира. А вместе с языком и повадками Ледяного Скифского Океана блюли нерушимые заповеди национального быта, православной веры даже в тяжелейших условиях Арктики: тундра, морозы и метели, студеное изнурительное дыхание океана, четыре месяца ночь, бездорожица и бесхлебица, когда нет помощи от Москвы, и так далеко отодвинулись, затаились от коварной столицы крохотные деревнюшки, погосты и выселки, спрятавшиеся по излукам порожистых рек и по берегу Ледяного океана, когда каждая горбушка хлеба достается человеку изнурительным трудом на грани гибели, – отсюда и такое поклончивое отношение к Богу, – ибо Бог дал уведомление, что сын его Исус Христос – единственная надея, от кого можно дождаться помощи в трудную минуту в этом бескрайнем мире льдов.
И потому, наверное, выковались независимый, исключительный характер, артельная спайка, поклон «Стихее», всем насельщикам зазеркалья, мира невидимого, мистического, который надо уважить; верность «Авосю и Небосю», живущим возле Господа, может, они и гостюются за одной трапезой, ведут приятельство, но любят волю, особное житье, характером поперечные, несколько вздорные, но к горюну и бедолаге, русскому крестьянину, особенно отзывисты. И когда порою заедает нужда иль смерть на пороге, и уже все силы исчерпаны и не на кого положиться, и ниоткуда нет спасения – один на весь белый свет, и тогда приходят на помощь поморянину небесные совсельники Христа «Авось и Небось» – независимые небесные дружинники Бога, за спиной которых всегда стоит сам Спаситель.
Странное это место – Зимний Берег Белого моря, чем-то притягливый, присушливый, трудно от него отвязаться, несмотря на долгий путь, комариное лето и бедное прожитье на случайных «фатерах»: для случайного человека край особенно суров и не сулит ничего доброго. Но вот художники тянулись вереницею на окраину России весь двадцатый век, своими наездами к лукоморью, заполярным веретьям, лугам и озеринам невольно напоминают станицы кочующих лебедей. Спросишь иного, бородатого, седатого живописца, пригорблого от рюкзака и этюдника, с остамевшими от бродни ногами и грустным усталым взглядом: де, чего потерял здесь, в убогом краю, что неволит тебя, сердешного, в эти дальние постылые неудоби, покосившиеся от старости изобки, над которыми постоянно висит серая наволочь, сулящая дождь, дуют с полуночи озяблые ветры, – и ничего тебе не ответит художник, но лишь вздохнет, пожмет плечами, буркнет коротко: «Воздух тянет…» А ведь у живописца особенно проникновенное сердце, чувствующее присутствие Христа, и постоянно погуживают в груди тонкие вдохновенные струны, отзывающиеся на плачи коченеющего русского рая под Полярной звездой (Колом).
После поражения Соловецкого восстания, часть монахов, призывавших не молиться за царя и патриарха Никона, бежали с острова и разбрелись по берегам Ледяного океана, проповедуя «гари» как последний акт сопротивления власти «антихриста». В помощь соловецким агитаторам тайными путями через волока и таёжные суземки прибыли наставники и учителя с Онежской стороны, где братья Денисовы затеяли на речке Выг старообрядческую пустынь, как подобие Соловков, слава о которой разойдется по всей России ещё до казни неистового протопопа…
Студеное захолустье вдруг объявит главным врагом истинного православия священную Москву, где сели на власть три антихриста, исполненных змеиной злобою к русскому племени, полагая окончательно искоренить народ: а вместе с ним померкнет на небесах и великий брат Исус Христос, и вскоре иссякнет слава по нём, и навсегда потухнет имя Его. Такое неугасимое злобное наваждение овладело московским боярством, подпавшим под льстивые речи еврея Схарии, и протестантов-поклонников «золотой куклы» в шестнадцатом веке, после внезапной смерти Ивана Васильевича Грозного (ещё до воцарения Алексея Михайловича); это она, злокозненная Европа, напустила на Москву «ветхозаветную ересь» и принялась в подмогу ей насылать по ветру всякие колдовские чары и порчи на «варварское племя», чтобы извести его под корень и занять пустующие жирные земли на востоке. С таким дальним замыслом и была затеяна на Руси истребительная голка, напоминающая чуму. Трон был расшатан, последние Рюриковичи отравлены, пришел на царство самозванец Борис Годунов… Началась Смута. Религиозный раскол поддержали капиталами ростовщики Запада, где из веку тлела всякая гибельная зараза и порча, а лучшим оружием для заговорщиков был яд. Европа задумала коварство, и царский дом Романовых послушно исполнил его…
Отчего всё-таки сражение «за русскость» после падения Соловков скинулось в земли поморов и притянуло к себе массы крестьян Мезени, Подвинья, Обонежья и Приобья? Ведь не случайно же внешне непритязательные люди заступились за Христа, не убоялись невзгод, мучений и даже самой смерти, шагнув в огонь. Граф С.Ю. Витте в одном предложении нарисовал образ груманланина, покорителя Ледяного океана и Восточной Сибири: «Поморы – это сталь земли русской». Я бы добавил: «Поморы – это соль земли русской». Ибо сталь на пятидесятиградусном морозе не держит удара…
Святые Исаия (Исайя) и Никанор преставились между 1617 и 1627 годами на побережье Белого моря возле деревеньки Ручьи Мезенской волости. В описании о российских святых есть свидетельство, что преподобные отцы Исаия и Никанор иже на Ручьях моря-окиана записаны среди святых града Архангельского. Они были насельниками Соловецкого монастыря и погребены в Корельской обители.
«Исаия пришел на Зимний Берег Белого моря в 1615 году и попросил крестьянина из Зимней Золотицы Онтонишка Федорова (у него дети Венедитко да Мишука десяти лет) довести его до реки Ручьи, где на расстоянии версты от моря лежало тело неизвестного угодника Божия и от того сияет Божья Благодать». Зимнезолотицкий приход был самой удаленной вотчиной Антониево-Сийского монастыря.
Над местом, где лежали останки угодника Божия, жители села устроили из плавника хижу, «аки хоромину». О покойном сохранилась легенда, что этот человек приплыл на карбасе с наемным работником, был им ограблен и убит.
Чуженин (Исаия) не сразу укоренился у деревни Ручьи, а приехал за 180 верст поздней осенью следующего года. Но свою келью поставить до зимних холодов не успевал, наскоро вырыл в береговой осыпи землянку «бугру», терпя глад и стужу, и лишь весною срубил из плавника келью, часовню над мощами неизвестного скитальца. В этой часовне будущий святой и будет погребен. Деревенский мир, памятуя о подвиге соловецкого старца, выделил в том месте две десятины угодий под будущий монастырь «на Зимней стороне, за Сухим морем в Ручьях на наволоке с сенными покосы и с озерки, с лешими и лесами и с тем, что дано было под монастырь старцу Исаие, ещё при жизни соловецкого монаха». Старец умер, не успев поставить обитель. Но ещё в девятнадцатом веке деревенские водили на то место приходящих поклонников, где, терпя нужу и стужу в двух верстах от Ручьёв, подвизался страдник и откуда мощи православного святого были перенесены позднее в Сийский монастырь…
В повести «О пришествии преподобного Исайи Ручьевского» описаны два чуда, связанные со святым.
Священнику Золотицкой церкви Самсону явился «в светлом образе муж, который провещал ему, что в Ручьях проживают Исайя и Никанор. После чудесного видения Самсон, страдавший головной болью много лет, – вдруг исцелился. Впоследствии Самсон стал учителем в староверческой общине в Золотице, в 1671 году бежал с крестьянами в леса, в 1690 году был схвачен и сослан в Сийский монастырь. Но по дороге снова бежал и «на лесах зле умре».
«Второе чудо преподобного Исайи. Житель Зимней Золотицы Федор Федотов с товарищи возвращались с промысла и были настигнуты бурей. Потеряв надежду спастись, Федор воззвал к Господу и дал обет Исайе и Никанору, что если спасется, то пожертвует денег на свечи в часовню, где покоились святые подвижники. И судно быстро пошло в берег и зверобойная артель спаслась…
Ночью Федору явился старец и предупредил, что надо проверить лодку. Дескать, веревки ослабли, и добыча может пропасть. Федор пошел из становья к прибегищу и нашел, что моржовая кожа под порывом полуночника уже готова опрокинуться в волны».
В 1678 году святые мощи были перенесены в Сийский монастырь и погребены «во усыпальницу у чудотворца и установили панихидное поминание сентября в 10 день, пети панихида собором перед обеднею. Их имена включены в Собор всех святых в России просиявших».
Дошло до нас краткое описание внешности преподобного: «Исайя-старец, невеликий ростом, сутуловатый, с седой бородою. В иконописном подлиннике Исайя уподобляется внешности преподобного Зосимы Соловецкого (аки Зосима, риза-испод вохра, брада как у Богослова, в руце свиток)». Таким преподобный Исайя Ручьевский изображен на иконе.
(Я много раз бывал в Ручьях на Зимнем берегу, слушал множество всяких житейских историй, которые по молодости лет ленился заносить в журналистский блокнот, надеясь на память: местные рассказывали мне легенды о многочисленных кладах в покинутых скитах в верховьях реки, о неудачных попытках найти сокровища, о чём я позднее написал повесть «Золотое дно». Но слухи о святом Исайи из поморской деревни Ручьи, его монашеском подвиге до меня тогда не дошли: знать, уже выветрились из людской памяти.)
«Сам народ, – как отмечал «великий путаник» философ Василий Розанов, – есть дитя веры, дитя церкви. А сама церковь изменила вере, предала народ». Мысли разумника путаные, слова необязательные, хотя звуки приманчивые… и оттого тянет к философу присоединиться. Но… Церковь изменила не вере, а Христу, и подпала под протестанта, откуда ходу назад уже не было. Это было уже не православие и не правоверие, но поклонение ловкому ростовщику как распорядителю легких денег.
Дорогой Василий Васильевич, дети в Ледяном океане на кочах не плавают, в костер за Христа не идут, Сибирские реки не открывают: дети мамкину титьку «чукают», у них всё ещё впереди, когда в страстях и страданиях вызреет Христова душа и откроются сердцу стихии мира, созреет в груди жалость к ближнему, терпеливость и кротость. Только в искренности чувств, наверное, и сохраняет помор в себе что-то детское, – эту наивность, восторженность даже в убогости жизни, стремление к чистоте и божьей правде, но сила религиозного порыва столь велика и необъяснима, что редкий кто из дворянского сытого сословия мог приблизиться вплотную и не обжечься…
Розанов много наговорил за жизнь всяких благоглупостей, умел завлекать интеллигента в сумерки своих мыслей, чтобы тот заблудился меж трех сосен и расшиб себе лоб. Вот неверующий Розанов, «дитя серебряного безумного века» и сблудил насчет народной веры, сравнив её с детской легкомысленной шалостью, ибо не смог пересилить своё, плотское, чтобы понять «крещение огнем», как последнее стояние за веру, крестьянский подвиг в сражении за Христа, ибо настали времена, когда владычные уже открыто сметнулись в объятия антихриста и мамоны.
…Вот эта легкость, насмешливость Василия Розанова в размышлениях «о вере» и породила в дворянских кругах мнение о «гарях», как о некой детской забаве, нелепой игре с огнем, безумном баловстве, чем охотно занимаются дети, любуясь языками багрового пламени, его змеиными повадками, как языки пламени струят по траве, порой скрываясь в чащиннике и вновь показывая свою жадную пасть: смеется ребенок, плеская ладошками, совсем не представляя, чем заканчивается бессознательная глупость, попустившая беду и горе на всю деревеньку. Вот так и поступили господские верхи и церковь, наслав на Россию великое несчастие, когда затеяли раскол и полностью отвергли свою вину, решив силою вразумить «бестолковых» крепостных крестьян, призвать к суровому порядку, на котором, по мнению господ, и стоит любая власть: дескать, чуть попусти подданных – и государство разъедется в крепях и рассыплется по дороге.
Священник Азапольской волости в 1725 году доносил архиепископу холмогорскому: де, «в том Мезенском уезде омерзел и развратился от церкви народ, но и о смерти своей не радеют и не брегуют, вменяют себя, свою предерзость за законное некое мучение».
Старообрядцы после разгрома керженских скитов новгородским владыкою Питиримом бежали на север, в Мезенский край, на Зимний Берег, под Койду, Золотицу и Ручьи, в верховья Мезени, Пёзы, Усть-Цильмы, Печоры, Майды, Мегры, Сёмжи, Кимжи…
В 1724 году инквизитор дьякон Ботев донёс в Холмогорскую епархию, что в Мезенском уезде укрепились позиции старообрядцев и многие из них обитают в Азапольской волости.
«Для достоверного свидетельства туда была послана военная команда во главе с провинциал-инквизитором иеромонахом Александром Тихоновым. В отряд был включен и доноситель инквизитор дьякон Ботев. 29 декабря того же года они прибыли в Азапольскую волость. Всполошенные приездом и грядущими страстями, «сгарники» собрались в избе крестьянина Прокопия Михеева (вместе с ним в огонь ушли сын Карп семнадцати лет и дочь Агафья восемнадцати лет) – и зажглись. Всего сгорели 109 человек. 46 – мужска пола и 63 – женска пола. Кроме азапольцев были и крестьяне других деревень».
Своим безразличием к нуждам крестьянина, когда поморская деревня погибала в семнадцатом веке, священники вовсе утратили жалость к народу, но исполнились небрежением к кормильцу, загоняя мужика в «крепость» и казни. И вот во главе военных команд церковные служители отправились в глухие леса отлавливать крестьян, как лесных разбойников и нечестивых умышленников против государя. И ни слова от церкви в защиту униженных и оскорбленных, полное отступление от Христа. Была создана Синодом инквизиция, получившая право сжигать «непокорников» на костре на месте скрытни. И русский народ затаился, скрывая возмущение, истинные чувства к никонианской церкви, предпочитая не лезть на рожон, чтобы не угодить под плети и каторгу.
Азапольский священник Петр Прокопьев доносил холмогорскому владыке: «Прежде, государь, оные крестьяне у меня, богомольца вашего, повсегодно на исповедь приходили, и каким поведением, и отчего оные люди згорели, про то мне неведомо».
В 1938 году служил учителем в Азаполье мой отец Владимир Петрович Личутин, из этой деревни ушел в армию и погиб в октябре сорок первого… Деревня стоит на высоком берегу Мезени, на самом буеве, видимая издалека, и напоминает каким-то независимым видом старинную неприступную крепость, какие воевали в прежние годы крымчаки и «батыры Мамая», а русские дружинники давали им отпору. Сюда поганые татарове и польские ляхи не доходили, но сказания и былины о княжеских дружинах и подвигах с басурманами сохранились именно у Ледовитого океана в Мезенской волости.
Школа закрыта, я прошелся запущенными коридорами, ожидая увидеть каких-то примет о бытности здесь моего отца, которого никогда не видел. Уезжая, покидая родимый дом, дети с собою уносят приметы детства, думая когда-нибудь вернуться в минувшее, но новое время беспощадно стирает следы, не откликается человеку, отвечает угрюмым молчанием, нарушением родового древа и исторической памяти мстит за побег. Азаполье впервые упоминается в Платежной книге Двинского уезда за 1560 год. Азапольское селище высоко стоит на угоре, далеко глядит, видно его с верхней Мезени и с нижней, и каждый, кто попадал по реке, не мог миновать «предивного места», с высокого красного буева дозирающего родимую, скоро сиротеющую землю: вот жила, родимая, плодилась пятьсот лет, и вот в последние тридцать лет словно подрубили коренье, и деревня стала скоро хиреть, увядать, меж рухнувших изобок появились прогалы, утратились приметы былого очарования, которые дает присутствие крестьянина. Вот и распашек нет, и некогда обильная рыбою река омелилась и обнищилась, и леса скоро обросли чащинником, замшились дороги-тележницы, потерялись охотничьи путики, пропали в суземках кельи и пустыньки – тайные прислоны верного Христу старовера, хранителя преданий. Время сгустилось, поглощая прежний уклад (стояло на задах деревни 26 мельниц-ветрянок, на которых мололи жито и рожь), пропали гумна и овины, скотиньи дворы, заросли будыльником травяные угодья, не слышно ржания лошадей-мезенок, пропали сенные зароды, закидало ивняком родовые поженки, даже сам воздух без былого хлебенного запаха и травяного духа опреснился, стал постным, и лишь ветер с омелившейся реки закидывает на каменистый угор отзвуки утраченной воли… Уже не ходят по реке Мезени пароходы и буксиры, некого сманивать в «прекрасное далёко»…
Когда отец приехал в 1935 году учительствовать, его глазу представились жуткие картины. 26 июля 1931 года Азаполье взял пожар, сгорело 58 домов, 34 бани, 14 амбаров, половина жителей стали погорельцами, без крыши над головою: в прежнее время они бы отправились по миру с зобенькой «по кусочки», собирать деньги на новую избу, дополняя огромную вереницу прошаков, уныло бредущих по России с протянутой горстью за подаянием, ибо тогда деревянная Русь горела всюду и всегда. «Погорельщина» была в чести, её не стыдились, один вид бездомного крестьянина, собирающего деньги на новую избу, позывал к жалости, и рука дающего невольно тянулась в зепь за милостынной копейкой. Но советская деревня старалась из последнего помочь погорельцам и, наверное, селище скоро отстроилось, но невольно утратило образы прежнего очарования. В двадцать первом веке себялюбивая Москва «жирных котов» совсем отвернулась от деревни, полагая крестьян за ленивых захребетников, которых будто бы надо кормить. Прошаки в стране повывелись, запретили стоять за милостынькой на паперти церкви с протянутой рукою, чтобы не испортить картину всеобщего благоденствия.
В нынешней капиталистической Руси, где бедных и нищих более 47 процентов (по статистике), русского племени убывает по миллиону жителей в год…
Но те, кто остался в Азаполье, не унывают, не падают духом (в этот страшный грех), сочинили песню на былинный лад, славя отчину. Ибо родина живет, пока её помнят и хранят в сердце.
Да пошла река быстрая,
Да под славно наше Азаполье,
Да ещё славно наше Азаполье,
Да на горы стоит высокою,
Да на красы стоит великою,
Да на восходе красна солнышка,
Да на закате светла месяца,
Да на воздувье-то ветра буйного.
Место, где случилась гарь староверов, было отмечено тремя крестами и двумя киотами, тут же висел ящик для пожертвований.
В августе 2001 года жители Азаполья и бывший директор совхоза «Мирный» Иван Митрофанович Фофанов на деревенском сходе решили увековечить жертвенный поступок дальних предков и установили памятный камень с надписью: но высеченный текст, к сожалению, со временем смыло дождями и ветрами. Тут же поклончивые Христу потомки «сгарщиков» водрузили восьмиконечный крест с титлами и составили письменное напоминание следующим поколениям «азаполов», какое несчастие во времена Петра посетило их родину:
«Шестого декабря 1724 года в деревне Азаполье Мезенского уезда сторонники старой древлеправославной веры отказались от присяги.
109 человек мужей и жён, девиц и младенцев приняли мученическую смерть, сгорев в одной избе. Такую жертву принесла деревня за древлее благочестие. В деревне по переписи 1710 года было 313 жителей».
Люди в Азаполье сгорели не потому, что им не терпелось пройти через огонь (они не сожглись, но их сожгли власти), – обещанием казни непокорников, налогами, теснотами и мучениями довели поморов до самоубийства. Среди азаполов их предки, принявшие «крещение через огонь», почитаются и поныне как праведники, страстотерпцы, вынесшие страшные муки во имя Христа, – потому время не стерло память по ним и, наверное, следующие поколения также будут чтить своих героических предков.
Скрываясь от преследования в 1713 году поселились в Усть-Цильме на Печоре крестьяне-староверы Бобрецовы, Антоновы и Кирилловы. В большом селе было небезопасно жить, и поморы тайно отъехали в глубь тайболы за сто вёрст от устья Печорской Пижмы, где и затеяли на «Великих лугах» строительство общежительства. Первым настоятелем стал соловецкий старец Феофан, а стряпчим мезенский крестьянин Парфений Клокотов. После смерти Феофана в 1733 году прибыл из Выга Иван Анкудинович. Он и занялся обустройством скита, наследовал поморский выговский устав, учредил общежительство.
Великопоженский скит с годами разросся, получил широкую известность и стал центром церковного староверческого просвещения. Иван Анкудинович – наставник знаменитой обители, пришедший из Ростова Великого, «ведущ бо вельми писания, исполнял все требы, исповедовал, причащал и по рождении младенцев имена нарекал и, прибившихся к скиту согласников, в раскол перекрещивал».
«В ночь на 7 декабря 1743 года карательная экспедиция, направленная архиепископом Варсонофием Холмогорским, прибыла “ради искоренения староверства” к Великопоженскому скиту. Приказано было собрать всё население “потаенного пристанища”, и переписав раскольников поименно, наложить на ноги колодки, “чтобы в дороге утечки не учинили, со всеми их пожитками отвести в губернскую канцелярию”. Но тайно архиепископом была дана другая установка. «В случае непокорства сперва для страху пыжами палить из ружей, а потом уж как приведется. Скитские строения все сжечь».
«Скитяне во главе с учителем преклонных лет Иваном Анкудиновичем собрались в часовне и, отломав у неё крыльца и лестницы, заперлись. Солдаты же оное жилище обступя издали, сами шед к ним небольшими людьми для уговору, что будто их всех столько, начаша на уговор звати. Однако все хитрости и уговоры были напрасны. Скитяне решительно отказались сдаваться в руки карателям и принимать новую веру!
И загореся храмина, и пламень огненный в мгновение ока охватил всю часовню. И тако старейший Иоанн Анкундинович скончался огнем за древлецерковное благочестие и с ним обоего пола 76 душ».
Восстановленный Великопоженский скит простоял до 1820 года. Наставником стал Исаакий.
Здесь находились иконописные, литейные, книгописные и переплетные мастерские, школа и большая библиотека. Переписчики выработали свой печорский полуустав, возникла и своя иконописная школа («пижемское письмо»). Иконы и книги широко расходились по Поморью. Скит стал духовным центром Мезенской волости, Печоры и Пинежки. Держались староверия в скиту до 1854 года, но под давлением церковных властей иноки невольно стали покидать обитель, разбрелись по Сибири. По архиерейскому указу из губернии в том году все иконы и книги изъяли и передали в единоверческую церковь Усть-Цильмы. На месте скита ныне деревня Скитская, где и поныне помнят и почитают сгарщиков, пошедших в огонь ради Исуса Христа.
Собирание старинной книжности, удивительное почитание книги на Печоре, Мезени, Пинеге и Кулое было особенным посвящением помора, словно бы он однажды дал Христу слово почитать и хранить книги – эти реки, напояющие вселенную, единственный источник из уст самого Господа, целебный нектар, сохраняющий душу. Нам не узнать теперь, откуда в Поморье возникла эта верность божественной книге, устному творчеству и песне. Всему тому, что заполняет душу и взращивает в ледяных угодьях океана мужественного, созерцательного, исключительно редкого по своим достоинствам человека. Помора семнадцатого века невозможно перехвалить. Поморские библиотеки, наверное, единственный источник знаний о северном русском скифе того времени. Крестьяне переписывали старинные повести, хождения, жития, поучения, исторические сочинения, сказания, былины, духовные стихи, скоморошины, проповеди Аввакума, дьякона Фёдора, выговских учителей и риторов, священные тексты старинного извода. В таёжных скрытнях, в кушных изобках, при свете лучины иль сальницы, теряя зрение и последнее здоровье. Простые мезенские крестьяне угорали над бумажными листами, выводя гусиным пером сажными чернилами неумираемые святые тексты, дошедшие до Скифского океана от верного апостола Андрея Первозванного и от странствующих калик перехожих. Старые груманланы, изнемогшие от морских походов, сберегли огромный пласт письменной и изустной русской житийной и исторической литературы.
В верховьях Мезени, в глухой тайболе в деревне Омелино скрывался самый затаенный Цилемский скит. Возник он в середине восемнадцатого века. Насельники пахали землю, водили скот, рыбачили и занимались охотой. Вели скрытники мирный крестьянский быт. Была библиотека, свои переписчики, небольшая школа, где обучались письму дети мезенских староверов.
Власти обнаружили Цилемский скит лишь в 1801 году. Десять лет шла переписка о судьбе скита и только в 1846 году кельи разорили, иконы и утварь передали в Усть-Цилемскую церковь, часовню разрушили, а сам скит в 1854 году переименовали в выселок
В 1720 году крестьянин Юромской волости Алексей Яковлев поселился с женой по притоку Мезени на реке Пёзе в урочище Езевец. Построил келью и поставил крест восьмиконечный с надписью: «Аще кто сему кресту кланяться не будет, тот проклят будет». Вскоре пришли другие люди и создалось общежительство с наставником из Юромской волости Алексеем Яковлевым.