Аввакум завладел крестьянской душою и стал известен на всю великую Русь…

30 августа 1667 Аввакум, Никифор, Лазарь и Епифаний на четырех ямских подводах в сопровождении сотника Акишева и десяти стрельцов отправились в далекий заполярный Пустозерский острог. Перед отправкою в дорогу распопе Аввакуму передали государеву просьбу: «Где ты ни будешь, не забывай нас в молитвах своих!»

Мезень обошли стороною через Пинегу, в Усть-Цильме, погрузившись в речные палубные кочи, сплыли до Пустозерска. С того времени Аввакум не видел жены и чад своих. В Устьцилемской слободке сохранилось предание: дескать, протопоп призвал народ держаться старой веры, высоко вздел руку с истинным крестом и воскликнул: «Этого креста держитеся, не отступайтесь!»

В Пустозерск прибыли 12 декабря. Сотник Акишев привез воеводе Неелову царский наказ: «Ссыльным зделать тюрьму крепкую и оградить тыном вострым в длину и поперек по десять сажен, а в тыну поставить четыре избы колодникам сидеть, а меж тех изб перегородить тыном, да сотнику и стрельцам для караулу избу».

А до той поры, пока тюрьму не построили, освободили четыре пустозерских избы. Весной следующего года в Пустозерск доставили дьякона Федора и поместили на особом пустом дворе в стороне от соузников.

До октября 1668 года ссыльные жили довольно свободно, могли ходить по острогу, общаться с жителями, покупать съестное в местной лавке. Епифаний уговорил Аввакума написать «Житие», объясняя важность этой работы для общего святого дела… Но плохо было с едою. Покупали помесячный корм на всех по два четверика муки ржаной на хлеб да полчетверика муки на квас на человека на месяц. На муку стража выменивала у крестьян рыбу и мясо, соль, обувь, одежду. С мукой на северах было тяжело, мука дорогая, вдвое и вчетверо дороже вологодской, её доставляли чердынские торговцы с верховий Печоры.

Однако строительство тюрьмы затянулось. Ижемцы и устьцилемы не выполнили воеводский наказ и в 1668 году лес по большой вешней воде не приплавили. А по малой меженной воде плоты омелились. Но в том же году плотники избенки зарубили, обрыли землею, забили из заостренного мелкотоварника тын и загнали арестантов в темнички. Дьякон Федор писал на Мезень Настасье Марковне: «Тюрьмы нам сделаны по сажени, а от полу до потолка головой достать». В одной из стен была поставлена низкая дверь, куда можно было влезать изгорбясь, и от входа в темницу вели вниз земляные ступени. Дверь запиралась снаружи на замок, открывали редко. Пищу и дрова подавали узникам через волоковое оконце, прорубленное в стене напротив двери под потолком. Через продух выкидывали лопатой отходы и отбросы.

Аввакум сообщал своим сторонникам с горькой иронией о своём житье-бытье: «Покой большой и у меня, и у старца (Епифания) милостию божию, где пьем и едим, тут и лайно испражняем, складше на лопату, да и в окошко… Мне верится, и у царя Алексея Михайловича нет такова покоя».

В углу каждой темницы небольшая печура из речных камней-голышей. Топится по-черному, дым гуляет по всей изобке, выедает глаза до трахомы, медленно вытягиваясь в оконце и дверь. В это время узнику приходится лежать на полу, чтобы не задохнуться в кушной зимовейке. Поставку дров возложили на деревенский мир по царскому указу от 18 сентября 1676 года. Запрещалось покупать дрова «ис таможенных и кабацких доходов».

В темницах стояла сырость, а весною вода по колено. Спали на дощатых нарах устланных сеном. Еду готовили сами, у каждого в засыпухе для домашнего хозяйства были два горшка, сковорода, глиняные чашки, деревянные ложки, кружка, солонка и нож. В углу у двери деревянная кадка с водою, в красном углу на тябле стоит небольшая иконка, медные складни и служебные книги. В темнице Аввакум имел тяжелые каменные четки, подаренные женой воеводы Пашкова ещё в Сибири. В таких условиях узники отсидели 15 лет, пока их не отправили на костер.

Как тут было не тронуться умом? Спасал Аввакума огнь неугасимый; душа не позволяла тлеть, впадать в уныние и тоску, бездельно прозябать время, спихивая в волоковое оконце череду бесплодных дней. Душа жила Христом, Исус не позволял окончательно рухнуть духом; Господь жил возле, за волоковым оконцем, невидимый в снежной бухтарме, но Аввакум чуял его жаркое дыхание в согбенный затылок, когда писал «Житие», сочинял челобитья царю и подметные письма в Сибирь верным своим воинам, ждущим от батьки ободряющей вестки. Люди быстро вспыхивают сердцем от добрых слов и счастливых посул, но так же скоро угасают, когда вслед за радостной вестью не появляется «сладкая сдобная перепеча».

Протопоп ведь и сам не из железа кован, полон внутренних переживаний и сомнений, хотя и не волен себе, ибо выбрал путь Божией правды, и вот приходится страдать ради ближнего брата своего, порою находя упоение в бою: но и металл изгрызает ржа усталости, и каково же человеку перемогать тюремную неволю, если Господь избрал человека вести народ в райские палестины, но все пути оборваны, кругом тыны да пересеки…

Аввакум пишет семье в Окладникову слободу о своей судьбе: «Мне веть неколи плакать: всегда играю со человеки, также со страстьми и похотьми бьюся, окаянный… В нощи что пособеру, а в день рассыплю, волен Бог, да и вы со мною…»

«И стрельцу в бердыше в ратовище велел ящичек сделать, – пишет Аввакум к боярыне Морозовой, – и заклеил своими бедными руками то послание в бердыш и поклонился ему низко, да снёс Богом храним до рук сына моего; а ящичек стрельцу делал старец Епифаний».

Внешний облик Аввакума не сохранился ни на письме в воспоминаниях, ни на полотнах художников красками; дюж ли был неистовый распопа, просторен в плечах, с дикой черной волоснею лесного вепря, иль был недорослый и плешив, невыразителен обликом, но седатая прозрачная борода вдруг взлетала, вспыхивала нимбом над головою вслед за громовыми словами, а в глазах загоралось голубое пламя. Чем-то ведь покорял Аввакум народ, манил за собою страстное русское племя, ибо внешнее очарование от плотского облика, увы, скоро угасает, а тут судьба человека, его речи и поступки сохранились на века, будто изрекал пророческие напутствия, возносился к Господу на крыльях солнечного пламени вечный русский человек.

Кроткий рукодельный старец Епифаний (полная противоположность Аввакуму) мастерил деревянные осьмиконечные крестики с тайниками, куда и прятали послания и грамотки Аввакума. В письме к сыну Ивану в Окладникову слободу протопоп наставляет его, как вести себя: «Посланы грамотки к Москве, и ты их прочтешь, запечатай и сошли. Да, к вам же послано десять крестов – старец Епифаний трудился. А кресты кедровые послано… Запечатай грамотки да пошли к Москве».

Видимо, Аввакум был из приближенных к Господу, которые видят времена грядущие, близко общаясь с Христом и беря у него святоотеческие уроки водительства… Если Аввакум с самим Богом был «на ты», значит, и царь был протопопу за ровню, заблудший, подпавший под ересь. Аввакум в одной из челобитий учит государя, как вести себя в этом содоме, когда дьявол берет над тобою верх: «А ты, миленькой, посмотри-тко в пазуху у себя, царь христианской! Всех ли христиан тех любишь?.. Еретиков-никониян токмо любишь, а нас, православных христиан, мучишь, правду о церкви глаголящих. Перестань-ко ты нас мучить тово! Возьми еретиков тех, которые ещё живы, или все сожжены? Бог их светых моих благословит и живых, и мертвых!»

Получив весть о разгроме разинского восстания, Аввакум стенает и плачет: «А по Волге той живущих во градах и сёлах, и в деревеньках тысящи тысящами положено под меч, нехотящих принять печати антихристовы… упокой, Господи, души раб своих, всех пострадавших от никониан, рабом Божиим побиенным вечная память трижды ж. Почивайте, миленькие, до общего воскресения и о нас молитеся, да и мы ту же чашу испиваем о Господе, которую вы испили, и уснем вечным сном…»

* * *

Повесив Феодора Мезенца и отрока Луку Лаврентьева 10 апреля 1670 года, Елагин приехал на оленях из слободы в Пустозерск чинить казнь над ссыльными.

14 апреля на Фоминой неделе в четверг (как вспоминает очевидец) страдальцы брели по жидкому снегу, увязая по рассохи, до места казни, где дожидались плаха и палач, уже «готовый на посечение их». Елагин зачитал перед народом приговор «хулителям истинной церкви», и в той бумаге фамилия протопопа выпала. Аввакум зарычал, забранился люто зычным голосом, слышным на весь острожек, и вдруг сник и зарыдал от несносимой обиды, что его отлучили от братии; слезы тонули в дольних морщинах истомленного лица и в густо поседевшей бороде. Старец Епифаний кротко молил стрельцов, чтобы они не тянули, поторопились с казнью, а Лазарь, вздымая кулак в небо, грозился московской власти, пророчествовал об антихристе и последних днях.

Первым подвели к плахе Лазаря. Стрельцы скрутили ему руки, а палач принялся резать язык, уже обкорнанный на Москве, когда монаха извергли из церкви и предали на соборе анафеме-маранафе. Тупенький обрубок языка не давался толстым пальцам палача. «Он же, Лазарь, сам руками своими язык поправляше, понеже мал зело от первого резания и клещами ухватить не можно… Крови же точаще множество и два великих полотенца обагриша кровию. Затем Лазаря подвели к плахе и взяша правую руку его связали веревкою по завити и на плаху положили. И отсекаша руку его по завити. Лазарь отрубленную кисть поцеловал и положил себе за пазуху; персти стояли, как Лазарь крестился. Такоже и дьякону Федору обрезали язык, а руку от ладони персти все отсекли. А старцу Епифанию также язык обрезали, а у правой руки персти посередине все отсекли».

Когда узников отвели обратно в узилища, Аввакум в порыве негодования выкинул в окно всё, что было у него из хозяйства, даже нательную рубаху, и ни с кем не разговаривая, ушел в молчание и в пост, чтобы умереть с голоду (и не ел десять дней). Но братия отговорила неистового проповедника от «запощения до смерти».

(Подробно о казни в Пустозерске в романе В. Личутина «Раскол»)

* * *

Трудно, «на больших кровях» вступали во власть Романовы. «Тишайший» торопился, слыша за спиною грозное вопрошание Судии, с душевным трепетом чуял мстительные моления «земли»: вот и «окаянный распопа» Аввакум вцепился в покромки царского кафтана, как репей, и никак не отвяжется, сулит неисчислимых мук московскому государю и его обильному приплоду. Шлет Аввакумище подметные письма во все уголки Сибири и обещает «раскольникам» в утешение, как московского царя, наместника Бога на земле, сброшенного во ад, станут распиливать пилами «черные аггелы» и истирать на мелких тёрках, и заревет, мол, тот кремлевский отступник истошно, будто стадо непоеных коров…

…Ещё живого государя хоронят нехристи, и спосылывают на муки, змеи окаянные, исполненные яда, покусившиеся на русскую соборную церковь. От одних посул этих «непокорников» невольно «откинешь копыта». Хотя кровь метают немецкие лекари, и пиявицы ставят, и банки кидают, а здоровья всё нет: жилы крутит, ноги не носят, и водянка пучит черева, – вот и подзебок жабою вылился на грудь, так что и «отпышкаться» нет мочи и до опочивальни добресть на своих двоих не хватает сил. Экая вдруг навалилась кручина, – сокрушенно думает царь, перебирая в голове дворцовые сплетенки, и не может понять, сердешный, что окончательно потерялся, увязился в болотине по самые рассохи. Нет бы искренне повиниться перед Спасителем, замедлить приближающийся конец: прости-де, дурака, и помилуй… И Никон вот заблажил в Ферапонтово, ищет спасительных путей у бродячих фармазонов…

Казни старообрядцев продолжались; Алексей Михайлович спешил, считая крайние дни, забирал «непокорников» с собою на тот свет, не предполагая, что их пути разминутся на росстани, не сольются на отвилке. Души погибших молят о мщении: Исая Салтыкова сожгли на костре; старца Иону-казанца рассекли на пятеро в Кольском остроге. В Холмогорах сожгли Ивана юродивого; в Боровске казнили священника Полиекта и с ним 14 человек; в Казани сожгли 30 человек; в Киеве казнили стрельца Иллариона.

…В послании «Горемыкам миленьким» Аввакум сокрушался: «А здесь Киприяну голову отсекли».

Киприан Нагой был преданный ученик протопопа. Его знал царь. Нагой молил государя вернуть древнее благочестие, обличал на улицах Москвы и торжищах новины Никона. За подобную дерзость и непокорство Киприан был сослан на Печору. Долго его пытали, требовали отречься от «хулы на царя и патриарха», но юрод стоял на своём. И 7 июля 1675 года в селе Ижма Киприану отсекли голову.

«Чудо, как-то в познание не хотят придти; огнем, да кнутовьем, да виселицей хотят веру утвердить. Которые-то апостоли научали так? Мой Христос не приказывал нашим апостолам так учить… Надобно царя тово Алексея Михайловича постричь однова, да пускай поплачет хоть бы небольшое время. Накудесил много, горюн, в жизни сей, яко козел скача по холмам, ветер гоня».

Узнав о смерти государя, Аввакум отослал сыну его, Федору Алексеевичу, неслыханную дерзость, за которую (по тем временам) полагалась суровая кара, – объявил покойного царя грешником, которому гореть в аду: «Бог судит между мною и царем Алексеем. В муках он сидит, слышал я от Спаса, то ему за свою правду… А что, государь-царь, кабы ты мне дал волю, я бы их, что Илия пророк, всех перепластал. Перво бы Никона-собаку рассекли на четверо, а потом бы и никониан…»

Власти обвиняли Аввакума, что он «умягчал посулами караулы, и стрельцы делали ему всякие поблажки», позволяли свободно ходить по тюремному двору, общаться с единоверцами, пускаться с ними в полемику, помогали «за мзду» сноситься со своими единомысленниками на воле, отправляя к ним послания об истинной вере, которую сгубил отпетый злодей Никон. Сколько людей сманил Аввакум «на гари», сидя в Пустозерском затворе, ядом своих «прельщений» отправил на «крещение огнём». И никакие тыны с огорожами, замки и запоры, стрелецкий караул и студеная кушная избенка, закопанная в землю по волоковое окно, не могли встать заслоном на пути его бунтующей души. Только смерть могла погасить навсегда духовное пламя атамана.

…И церковный собор с участием царя Фёдора Алексеевича принял решение казнить главарей «раскола», главных непокорников, «без пролития крови», предав смерти на костре.

Протопоп в своих писёмках в Окладникову слободу успокаивал семью, что всё будет хорошо и, наверное, дай-то Бог, скоро увидимся, дорогая Настасья Марковна и снова заживём в мире и согласии; но получая вести из мира от староверов, чувствовал, что уже попадают из Москвы слуги антихристовы по его душу.

«А в огне том небольшое время потерпеть, – писал Аввакум в Сибирь. – Яко оком мигнуть, так душа выступит. Разве тебе неразумно! Боишься пещи той? Дерзай и плюнь на нея, не боись. До пещи той страхов-то, а егда в неё вошел, тогда и забыл всё… Егда же загорится, а ты увидишь Христа и ангельские силы с ним!»

В январе 1682 был послан в Пустозерск из Москвы для расправы с «еретиками» капитан стрелецкого стременного полка Иван Лешуков. Он прибыл в Пустозерск в марте и провёл расследование в стрелецкой и средь жителей острога, сыскивая недовольных московской властью и сочувствующих староверам. Арестанты, ожидая близкого конца, роздали своё скудное имение и церковные книги местным жителям.

14 апреля 1682 года на Страстной неделе узников в одних смертных рубахах под усиленной охраной вывели за тюремную ограду, где была срублена бревенчатая «сгарная» клеть, обложенная берестом, сеном, порохом. Сошлись пустозерцы, съехались печоряне, мезенские промышленники, архангельский купеческий люд, попадающий на Обь и Енисей за прямой выгодой, охотники-груманлане, шедшие по осени на Грумант на зимовку, да угодили в тяжелые льды, вот и пришлось вытянуть кочи в берег, зазимовать в таможенном городке, а теперь ждать погодья и спутья. Порой сбивалось в путинах на печорском стану до пятисот артельщиков (а то и до тысячи «плывущих» до Тазовской губы), да из ближайших селищ подошли походники – мужики лихие, сбойчивые, привыкшие к морским страстям, – и от них, бородатых староверов в тяжелых тулупах, броднях, в шапках-оплеухах, можно было ожидать чего угодно. Капитан Лешуков приказал стрельцам отжимать от узников толпу и смотреть в оба, в случае чего палить без жалости огневым боем.

Узники стояли босые на апрельском снегу, принакрытом тонкой корочкой наста, с непокрытыми головами, одетые в «смертное». Беззубые, безъязыкие, в язвах и кровоподтеках, страдальцы одним своим бледным изжитым обличьем вызывали в народе жалость, скорбь и слёзы. Женщины плакали, мужики, привыкшие к вольной походной жизни, полной невзгод и страданий, не раз видевшие смерть в лицо, отводили глаза, чтобы не встретиться взглядом с христовенькими, смиренно ожидающими последней минуты. Может, в толпе стояли мезенцы, кто примет крещение огнём в гарях на Печоре, в деревне Азаполье, в Езевце на Пёзе-реке, кто отнесёт печальные картины казни Аввакума под Тюмень, Тобольск, Каргополь, на Выг, на Онегу. Именно в эти минуты, когда капитан Лешуков зачитывал приговор архиерейского собора, и начиналась великая русская драма (сражение за русского Христа), которую мы, по прошествии стольких лет, отчего-то боимся вспомнить с открытым жалостным сердцем и ясным национальным чувством…

Лешуков зачитал бумагу, и узники стали прощаться друг с другом. Аввакум подошел к дьякону Федору, перекрестил его и, уткнувшись лицом в плечо, сказал: «Прости, Федор… Я тебя разрешаю от грехов и прощаю в сей век и будущий. Един Бог без греха, а человек немощен!»

Затем благословил Лазаря. Подошел к старцу Епифанию, промолвил: «Благослови, отче». Благословили друг друга и обнялись. Потом повернулся к толпе: «Ну, братие, не убойтесь смерти, а убойтесь грехов своих». Капитану Лешукову протопоп сказал с вызовом: «Аще умру и обличителем вам буду всегда!»

Узники низко поклонились народу. Многие провожающие зарыдали и, содрав шапки, стали креститься. Иные пали ниц в снег, чтобы не видеть страшной картины.

Стрельцы завели страдальцев в срубец, привязали к столбам. Клеть, обложенная смольём и берестой, сразу взялась пламенем. Из полыхающей огненной стены раздались крики: «Владычица, прими молитву раб своих!».

Через две недели после казни (как и пророчил Аввакум) 27 апреля 1682 года в «Неделю Фомину» царь Федор Алексеевич отдал богу душу.