Император Петр Первый, распахнув окно на запад, принес на Русь много всякой дурнины и отлучил дворянство от национальных заповедей так далеко, что барин не только забыл родное пепелище, но и сам «отний» язык, отвернул взгляд от русской природы, из которой вылупился на божий свет. Эта «нравственная чахотка» (презрение к земле) внедрилась в дворянское общество так глубоко, что симптомы болезни, следы эпидемии не изжиты были и в девятнадцатом веке.

Стоит прочитать повесть «Деревня» замечательного стилиста Ивана Бунина, чтобы увидеть его презрение к пахотному мужику. Русский пейзаж, тонко выписанный колонковой кистью, существует в рассказах Бунина без крестьянина, ибо «копорюжник» своей нечесаной бороденкой, с колтуном волос на голове и заспанными глазами портил всю благословенную красоту, сотворенную Богом; эти багряные вечерние закаты, поляны луговых цветов, осыпанных окатными жемчугами росы, соловьиные трели, таинственное мерцание реки и трепет листвы от внезапно набежавшего ветра. Так всё прекрасно само по себе, увиденная картина волнует сердце и подымает душу барина, и вопли пьяного пастуха на поскотине, мык коровёнки в хлеву, появление бабы на пороге своей изобки, вытирающей о подол грязные руки, вызывало у Бунина лишь душевную оторопь, – такое отторжение было у писателя от русского народа. Незадолго до смерти он завещал похоронить себя где угодно, но только не в России… Бунин был талантливое дитя заблудшего дворянского сословия, сбитого от России чужебесами: проказу завез на Русь император Петр в конце семнадцатого века, и это смущение нравов не изжито и поныне. Та же кривенькая ухмылка, когда заговоришь о великом русском народе, его необычной великой истории, теряющейся в темени тысячелетий, та же неизбежная «косина на запад», когда заводишь речь о православии и церковном расколе – самой запутанной странице из жизни русской церкви.

* * *

В 1667 году на соборе протопопа Аввакума исторгли из церкви, содрали с головы еломку, и стал он распопой без скуфейки, но в поморской шапенке-оплеухе. И в Большую Слободу к семье Аввакум уже не попал, повезли расстриг в Пустозерск древними волоками, верхней тайболой в устье Печоры, где уже поджидал палач… Отвернулся государь от «бешаного пса», надоело умягчать несмиряемую душу Аввакума.

А везли Аввакума через Пинегу, Устьвашку и Вожгору к мезенской и Печорской Пижмам на Усть-Цильму, а по Печоре сплавились к Пустозерской таможне. По преданию, Аввакум останавливался в Койнасе, посетил Никольскую церковь. В память об этом событии на въезде в село поставлен Аввакумов крест.

Зимой был намятый санный путь из Архангельска до слободы через Пинегу и выходил он в деревню Лампожню, где прежде, при Иване Калите, была царская сокольня, откуда до места ссылки оставалось верст тридцать. Через каждые десять верст стояли кушные избы, где жили постоем кушники – гулящие парни и держали лошадей или оленей. Гоняли ямщики и царскую почту, возили арестованных и ссыльных, ходили обозами со всяким едомым и расхожим товаром, и вся эта служба ложилась на плечи деревенского мира, в семнадцатом веке влачившего нищенское существование. Этой дорогой попадал в ссылку Аввакум с семьею в декабре 1664 года… А далее не хватило прогонных денег у воеводы, но крестьяне отказались платить, да и свободных олешек не нашлось.

От слободы (Сокольни Новой) до Пустозерска была зимою другая, более тяжкая попажа: ехали на оленях через Малоземельскую тундру на малых нартах по два человека, и ночуют они в тундре («на сендухе») на голом месте; от Кузнецовой слободы, откуда начинался путь по снежной равнине, тайга только в двух местах по руслам рек, верст за 150, а другая тайбола верст за 200 будет, а меж ними болото, мрак и стужа, и даже не срубить теплинки, чтобы запалить костерок, сварить хлебово: если с собою не прихватил дровишек – помирай. Этой дорогой шли поморы оленьими аргишами, везли мороженую рыбу в кулях и битую птицу с Печоры, до Большой Слободы с перевалкой на лошадей – и далее, через (Лампасню) и Пинегу, по торговой нужде в Москву за 1800 верст. И хорошо, если укладывались в два месяца.

Братцы мои, дорогие… если и есть на земле конец света, так он тут, в Мезенской волости, на Зимнем берегу, кочевьем от Окладниковой слободы, до Пустозерска; а далее на восток к Ямалу и за Обь редкой человек хаживал, кроме груманланов. Эту навеки замерзшую угрюмую «сендуху» никому не уломать, и свои права на северное Приуралье имеет только мать Стихея, Господь и мезенский мужик, глубоко укорененный под Полярной звездою, володетель тысяч безмолвных островов, однажды вставших из глубин Ледяного Скифского Океана; а ему в подручники Господь определил ершистого находальника с Пинежки и Кулоя, кому любое море – по колено.

Пустозерский острожек был заложен через год после Мангазеи, чтобы стеречь путь на восток. Хотя за промыслом поморы ходили в те земли ещё за сотни лет; и вообще история тамошних мест до сих пор не изучена, как таинственна вся Арктика и Скифский океан. Десятки народов жили на северах прежде русских скифов и иранцев; какие-то исчезли из человеческой памяти, другие, ожидая резкое похолодание, откочевали из-под Полярной звезды ещё три тысячи лет тому и на их место пришли русские скифы. О человеческой истории не говорят ни черепки, ни кости, и только по названиям крупных рек и материков можно предположить о неких природных катаклизмах, нарушавших спокойное течение жизни…

Лишь по неверным сведениям нам представляется, что Мангазею и Пустозерскую таможню зарубили при царе Борисе Годунове. Эти места были оживленными и густонаселенными задолго до появления русских скифов. Мезенские поморы хаживали за промыслом в устье Печоры, плавали на Колгуев и Вайгач, на Шараповы Кошки, на Ямал и Матку, откуда был древний путь на Грумант. Печерское море бороздили в летнее время сотни кочей, лодей, шняк и карбасов, в Ледяном океане ещё в досюльные времена, задолго до появления самодинов и до Баренца, погибли тысячи мореходцев, доставая «хлеб насущный», беря на затин моржей, а на рогатину ошкуя (белого медведя). Отваге русских промышленников, ходивших на зимовку на Матку и Грумант, на Обь и Енисей, дивились норвеги, шведы, бритты и даны. Жители лукоморья были настоящими рыцарями Скифского океана: столетиями не было у них соперников, пока-то западные ростовщики расчуяли, какой жирный кусок вырвали у них изо рта эти «русские варвары».

Сохранилось летописное уведомление о закладе Пустозерского острожка при Борисе Годунове. «А князь Семена Курбского да Василия Бражника со вятчаны, устюжаны, вычегжены сождався здесь, городок заруби для людей князя великого. Переждав осень, всё войско зимней дорогой двинулось за Урал. На одном из шести рукавов Печоры, рядом с озером Пустое, в месте тундряном, студеном и безлесном был зарублен государев острожек – Пустозерск на берегу реки Гнилки».

В пятнадцатом веке Пусто озеро называлось «Кормчим», так как в нём, наверное, водилось много белорыбицы, «хоть ковшом черпай». Ловили рыбу круглый год, но дважды случился замор в 1498 году, и озеро обнищилось. Другая легенда гласит, что «когда пришли к устью Печоры первые люди, места были пустынны, озеро безымянным». Но эта легенда не выдерживает никакого объяснения, ибо неизвестно, когда, в каком веке и откуда появились первые рыбаки и охотники у речки Гнилки, впадающей в Печору. Может, издавна рыба перевелась, ибо протухла вода, потому и речка обрела наименование «Гнилка», а озеро опустело.

Острожек Мангазея поставлен на берегу реки Таз на месте полуразрушенного досюльного зимовья, поставленного неизвестным мезенским охотником. А через два года по указу Годунова зарублена в низовье Печоры у речки Гнилки, выпадающей из озера Пустое, московская таможня на месте древнего святилища неизвестного народа «сихиртя» («лукоморцы»). Были обнаружены остатки древнего городища; рвы, земляной вал, деревянные оборонительные сооружения, острожные башни, въездные ворота. Стены городка биты «чесноком» по русскому обычаю, из брёвен 15–20 см.

(Сихиртя – народ высокой организации, опережавший в своём культурном развитии алтайских самодинов на тысячу лет. Ученые-археологи так и не попытались объяснить, когда они появились у кромки Ледяного океана, почему исчезли и отчего судьба удивительного племени «сыртя» («лукоморцы») не занимает науку? Случайно обнаруженная в двадцатых годах «полуйская культура» так и не вошла в широкий оборот русской истории. Вполне возможно, что белокурые голубоглазые племена, жившие в «буграх» по лукоморью от Колы до Индигирки, – наши давние предки.

Странно, но именно самодины – алтайские варвары, спустившиеся с гор, притекшие по Оби к Ледяному Скифскому Океану лишь в семнадцатом веке, ещё не знавшие тогда ни бронзы, ни железа, – лишь по воле русских царей однажды из православной жалости превратились в коренных обитателей Арктики.

За три месяца рать Семена Курбского в пятьсот воев отстроила острожек-таможню, чем и перекрыла путь европейским торговым судам на неведомый Восток к желтым многочисленным племенам.

В день Введения Пречистой Богородицы 21 ноября 1599 года двинулись по зимнику на лыжах через тундру к подножию Полярного Урала. Выйдя на просторы Сибири, войско потянулось на собачьих и оленьих упряжках в глубь Югории, захватили столицу вогулов Ляпин, затем «поимали» ещё 33 города да взяли в плен 100 лучших людей да 50 князцей. Да Василий Бражник 50 городов захватил. Завершив поход, «всё Бог дал здорово», благополучно возвратились в Москву.

В Пустозерске была изба для ясачной казны, которую собирали с ненцев печорской тундры и с «инородцев», кочевавших за Уралом. В Пустозерске проживали сборщики ясака Петр Вислоухов и целовальники Якуш Шалакуша да Кирилко Кузьмин: «собирали дани с Югорские самоеды по шти сороков соболей на год». Но главной службой Пустозерска были таможенные сборы с проходящих мимо судов и чтоб никого из «немцев» не пропускать далее Печорского моря, команды допрашивать с пристрастием и ворачивать назад, откуда непрошеные гости явились. В семнадцатом веке, когда в Европу просочились сказки о несметных богатствах Мангазеи: дескать, девки, разодетые в соболя, с золотыми височными кольцами с тележное колесо, по золотым мостовым гуляют, и храмы на сотни верст сияют золотыми куполами пуще солнца, – и купцы наслушавшись сказок, кинулись на восток грести золото лопатою. Архангельск наполнился гостями самого гнусного пошиба, лишенными здравого смысла и совести, кому Россия – не мать и Господь Бог – не отец, прибывшими вынюхивать, выглядывать, выведывать, ловить слухи и покупать вести, распространять побасенки, сочинять авантюры, – пройдошные лавочники и спекулянты, служивые торговых кругов и агенты иностранных разведок, – та обычная «деловая «публика», что слетается в те места, откуда вдруг опахнет наживою. Это бродильные дрожжи всякого морского порта, и Архангельск, возникший по воле Ивана Васильевича Грозного в 1600 году, не избежал вездесущей стаи мясных кусачих надоедных мух.

…И вот из Москвы воеводе Семену Объедову в 1647 году пришел в съезжую избу Пустозерска наказ: «Преж всего запохаживали иностранные корабли в Пустозерье. А ходят немцы в тое сторону не для торговли, а для дорог… Семену, будучи в Пустозерском остроге, – кораблям никаким не приставать и торговать не давать, и мимо Пустозерского острога на кораблях никаких людей к Сибирской стороне отнюдь никакими мерами не пускать и отказывать велети… А в Пустозерском остроге торговать им не с кем, место пустое, но ставленное для опочиву Московского государства торговых людей, которые ходят из Московского государства в Сибирь торговати, а иноземцу тут приезжать не для чего и торговать не с кем, и они шли б назад».

Когда-то первое зимовье ставили на Печорской протоке возле речки Гнилки мезенские промышленники, ходившие за зверем на Матку, на Колгуев и на Шараповы Кошки. И если море торосилось, выставляло льды-стамухи в небеса, задувал в зубы ветер-полуночник и не было ходу в «голомень» (в океан), то приходилось высаживаться на лёд, суденко рочить вагами из воды и тащить в берег на Матёру, чтобы в спасительной становой избе коротать зиму до вешней ростепели. Спускались сверху на промыслы усть-цилема, ижемцы, оседали рыбаки с реки Пинежки, кулояне, пезяне, холмогорцы и двиняне, пермяки и каргополы, зимовали соколятники – царские ловцы дорогой птицы. Так что зимовье обрастало избами, и когда Борис Годунов решил поставить на переходе в устье Оби запретные караулы для иностранных судов, Пустозерск превратился из выселок в большую слободу с воеводой, бурмистром, где за обычай были мезенские нравы, житейские обычаи и твердые православные заветы времен Андрея Первозванного, которые позднее были названы староверием, а Никоновы церковные перемены – нововерием.

Все путешественники, посетив Пустозерск, отмечали простодушие и гостеприимство жителей, их почитание языческого бога Радигостя, хотя бы и были сами хозяева малого достатка, но встречают непременным самоваром на столе, заедками и закусками, белорыбицей и олениной; чай на столе со временем стал непременным обычаем русского пустозерца.

Вот хоть бы и середка ночи входит гость, и хозяйка сразу наставляет самовар, заваривает чай, выставляет посуду, ячменные колобы иль кулебяки, тащит из сеней печеную рыбу печерского посола. Не потчевать чаем – значит нанести обиду, навеки порвать знакомство. Гостеприимство в Пустозерске – это вековой обычай, душевное качество помора, трудно живущего на берегу Ледяного океана. Едва ли кто возьмет деньги за ночлег, за обед или ужин, хотя съестное покупается в лавке, порою на последние гроши. Говорили: «Такой обычай заведен предками-груманланами, не нам и отменять его».

* * *

…Господи, как священно-прекрасна Россия, и как жалки и ничтожны все слова и представления о ней, каких я наслушался в эту зиму в Питере! Особенно меня поразило и наполнило острой жалостью последнее свидание с Есениным, его скрежет зубный на Премудрость и Свет… И Есенин с его искусством, и я со своими стихами, так малы и низкопрезренны перед правдой прозрачной, непроглядно-всебытной, живой и прекрасной… Был у преподобного Макария – поставил свечу перед чудным его образом и поплакал за вас, и за себя, сегодня ухожу в Андомскую гору к Спасу, чтобы поклониться Золотому Спасову лику – Онегу, его глубинным святыням и снам…

Из письма Н. Клюева из Вытегры Пелагее Васильевне Соколовой

* * *

…Удивительно, когда 40 лет назад я приступал к роману «Раскол», у меня и в мыслях не было, что я пишу историю моей родины – Зимнего Берега Ледяного Скифского Океана, той самой Мезенской волости, что схоронилась на краю света в болотах и таёжных суземках, но волею обстоятельств была вовлечена Господом в кровавый поединок с московским престолом за истинную веру… Боже мой, и никаких летописных следов об этой схватке, ни записей, ни летописных свитков, ни терзаний, ни заслуженной славы и почитания, ни запоздалого покаяния, ни гордости за силу русского помора, жившего в такой страшной юдоли, – и не потерялся, не скис, но героически заступился за русского «копорюжника», за веру праотеческую, а значит, и за всю Русь, на шею которой на двести лет новая династия царей Романовых натягивала невыносимую лямку крепостного раба. Палач надевает петлю и с подлой ухмылкой спрашивает: де, не трет ли веревка?

И с середины семнадцатого века в сторону мезенских поморов лишь укоризны, наветы, наговоры, оскорбления и неслыханные чудовищные казни. А мы, потомки героических груманланов, выросли и остарели, но слыхом не слыхали об историческом исповедании, – какой тяжкий путь выживания прошли наши далекие предки-груманланы, воспитанные Ледяным океаном.

При Софье Алексеевне, когда скончался царь Фёдор Алексеевич, и царевна своим указом повелела сжигать «еретиков» на костре, в холмогорской епархии была открыта чиновная служба инквизиторов, которым разрешалось стрелять в «непокорников» не только пыжами, но и огненным боем, а в особых случаях сжигать на костре. Приговаривали к казни обычно на соборе иерархи церкви, а цари одобряли и исполняли порученное; таковы были порядки Средневековья. При Иване Васильевиче Третьем сжигали на берегу Москвы-реки сторонников «ереси жидовствующих», а пепел срывали в воду. Алексей Михайлович послал в огонь епископа Павла Коломенского, а с восстания монахов в Соловецкой обители гари взялись по всей Руси.

…Сжигали не на костре (как рисуют художники), а в клети, рубленной из тонкомера: так инквизиторы, будто бы для смягчения переживаний толпы, прятали весь ужас казни, словно бы от этого «сгарщику», спрятанному в «бревенчатый чуланчик», было легче в стороне от чужих глаз перенести муки предстоящего испытания.

«Крещение огнём» – самый короткий путь к Христу. Так объясняли староверы, проповедуя по России новый способ борьбы с «антихристом», который уже окончательно заселился в Кремле, когда на царскую стулку сел император Петр Первый. «Сгарщики» шли на костер, наверное, не думая об очищении души огнём (слишком тонкая материя для простеца-человека; такими словами мог козырять только старый толкователь Ветхого Завета или сытый питерский книгочей, далекий по своему чину от народных переживаний): видно, воистину настал самый край русскому простонародью, когда от стужи и нужи земная жизнь на Руси семнадцатого века стала невыносима; власть и новое оледенение прогоняли крестьянина сквозь живодерку нищеты, а Христос, скитаясь под окнами нищих изобок, всё миновал хижину горюна, и ночные молитвы его, плач детишек и вой бабени, наверное, уже не доходили до слуха Спасителя, ибо кабала одолела Русь, и всем обездоленным крестьянам Господь не успевал протянуть спасительную горсть. А притужаловка и принудиловка совсем одолели христовенького, – куда ни сунься за подмогою, отовсюду отказ, – и невольная печаль и тоска от бесконечной думы в глухой ночной потемни, что никто и никогда не услышит его молитвы, а значит, и Спаситель, в заботах обо всех, совсем забыл несчастного: вот тут вдруг и появился Аввакум и возвестил огненным словом пророка на всю Россию единственный путь спасения души, который однажды увидят антихристовы власти и ужаснутся, злыдни, содеянному, возопиют, но, увы, станет уже поздно: их, праздных чужебесов, подхватят черные «аггелы» и утащат в «потьму» на вечные муки, откуда уже навсегда закрыта дорога в рай.

Многие «толки» со временем пропали, источились, не найдя в душе крестьянина надёжного убежища: дырники, скрытники, бегуны, нетовщина, потаковщина и т. д. В каждой деревне свой толк… Остались на века лишь поморские согласия, созданные Аввакумом, его словом и горящей душою: поморская беспоповщина, филлиповцы и федосеевцы на Урале, нашедшие себе учителей на Выге, и в Сибири сбился народ в часовенное старообрядческое жительство, спрятавшись от инквизиторов в скрытни по таёжным урочищам и темным суземкам, иные ушли в верховья Иртыша. Иные с Керженца, Москвы, Вологды и Выга подались поближе к Ледяному океану, где ещё жил дух Аввакума.

…Многие промышленники, заводчики, торговцы-миллионщики были староверами: Морозовы, Кокоревы, Володины, Рябушинские, Бугровы, Кузнецовы, Сибиряковы, Сидоров, Мамонтов и другие; поднимали не только хозяйство империи, но и национальную культуру. Это были замечательные, редкие энергические люди, беззаветно преданные России.

Поморец Василий Александрович Кокорев занимался нефтью в Баку, построил один из первых заводов, перегонявших нефть в керосин, стал поставщиком царского двора: он предлагает искать свои, национальные пути развития, а не копировать Запад, был человеком рисковым в поисках нового дела и не боялся утратить нажитое, при этом не терял присутствия духа, утешал ближних: «Господь даёт и Господь берет». Несколько раз за жизнь разорялся и снова богател. Собрал художественную коллекцию картин, более 200 полотен (сейчас в Русском музее). После его кончины вдова построила в Петербурге прекрасный храм, и поныне принадлежащий староверческой общине.

Подобной дорогою шел и архангельский золотопромышленник Михаил Сидоров, жизнь свою посвятивший благополучию Русского государства.

Староверцы, которых двести лет унижало, угнетало государство, «прогоняя через костер и дыбу», показали всему миру силу русской добродетельной натуры, верящей в истинного Христа… Это были жертвенные люди света, а «не темного царства»…

Призрак «огненной смерти витал» в России, взяв свою жертву в семнадцатом веке, в восемнадцатом постепенно отступая в сумерки, в девятнадцатом – заставил задуматься русскую интеллигенцию об этом удивительном героическом самопожертвовании крестьянина, чтобы в двадцатом превратиться в сказ, легенду, предание: только нет-нет где-то вспыхивал костер в овине, иль загоралась банька, «запощивалась», умирала от голода крестьянка с детьми, или зарывался в землю старец, и кончал с жизнию, запечатывая себе выход. Но уже не было прежних гарей 1683–1684 годов: в Дорах Каргопольского уезда, самосожжения в Палеостровском монастыре, когда вступили в огонь более четырех тысяч крестьян, Тобольские гари на реке Березове, Пудожская гарь 1693 года как жертвенные поминки по Аввакуму. До конца семнадцатого века по Тобольской земле было 32 гари, в Олонецкой – 35 случаев, в Архангельской – 11, в Вологодской губернии – 10, в Новгородской – 8, в Ярославской – 4, в Нижегородской, Пензенской и Енисейской по 1, а всего 103 гари…

* * *

Питерский мыслитель Серебряного века Федотов писал о староверах: «Он хочет служить, мысля своё служение в терминах пламени, расплавленности пожара. Для него творчество важнее творения, искание выше истины, героическая смерть важнее трудовой жизни».

Самоуверенность философа уничтожает смысл сказанного, выдает отстраненность публициста от глубинной крестьянской жизни, от религиозного понимания земли, святой уверенности, что русская сыра земля – ему Мати, а Христос – русский Бог, вознесшийся на небеса в пламени небесной молоньи; и таким же стал для России Аввакум, отлетевший в райскую обитель на огненных языках костра. Ведь сожигали-то проповедника в рубленой клети, обложенной споднизу берестом, сухой травою и порохом. И когда сполохом неожиданно взметнулся огонь, толпа отпрянула от нестерпимого жара в лицо, и уже не видела, что творится в эти мгновения в «сгарной» избушке. Вот и пошла гулять из Пустозерска молва, что мученик Аввакум вознесся в рай на крыльях огня…

«Гари» стали гулять по России не только из религиозных побуждений деревни, но от непосильной угнетающей бедности и того рабства, куда загнали Романовы крестьянина, как скотину в хлевище. Этого сытый Федотов не мог понять, ибо никогда, наверное, не знал богоданную сущность хлебенного каравашка, и вот эту спасительную малость отбирали чужеродные власти; он и представить себе не мог православную душу, воспитанную Великим Скифским океаном. Сама героическая судьба помора опровергает заблуждения философа и выказывает их ничтожность. Жизнь помора – это бесконечная борьба со стихией за «хлеб насущный». Для помора связалась воедино героическая смерть в ледяной пучине с горбухой хлеба насущного, чтобы продлить существование своего рода… Непосильные труды для будущего света – это главная идея русского помора.

Заблуждения Федотова очевидны, но мысль об огне показалась мне верной; наверное, истоки гарей старообрядцев возникли не просто из мистических видений и пересудов, но идут от старинных национальных представлений о боге-солнце, боге-огне, создателе всего сущего. Ибо поморы были верны древним богам, в чью семью и перешли на небесах новые боги.

…Девять лет войско царя Алексея Михайловича стояло под Соловками, не могло войти за стены монастыря. Пока-то монах Феоктист, сторонник Никона, открыл тайную калитку и ночью впустил пятьдесят стрельцов в обитель. Сопротивление было решительно подавлено, в плен никого не брали. Сидевшие по кельям иноки были люто казнены, более сотни чернцов, трудников и казаков живыми вморозили в лёд, иных убили в часы штурма, другим ссекли голову, посадили для острастки на кол, сожгли на костре, остальных разослали по монастырям под жестокий надзор. Всего погибло пятьсот монастырских «сидельцев». Из дальних обителей привезли на остров новых иноков, верных патриарху Никону. Но слух о безжалостной расправе Соловецкой обители скоро разошелся по Руси и вызвал волну ожесточения в крестьянском сердце. Осада крепости вошла в историю староверия. Наставник Выговской пустыни Семен Денисов (князь Мышецкий) написал книгу: «История об отцах и страдальцах соловецких». После падения Соловецкой крепости и появился призыв к добровольному страданию за «истину».

(Об осаде Соловецкого монастыря – в третьем томе романа В. Личутина «Раскол».)

До 1666 года были редкими случаи «самоказни». Но в конце столетия Русь заполыхала. Образ мученика протопопа Аввакума стал иконою на тябле крестьянина-старовера как великий пример мужества в стоянии за истинную веру. Исподволь, но как-то скоро появился и сам обряд «гарей». Образ погибшего в схватке Соловецкого монастыря и стал содержанием грядущего крестьянского волнения как дерзкий ответ безжалостной власти. Перед крестьянами, решившими гореть, стояли мученики Соловецкого монастыря, жившие девять лет в осаде за свою истину, отказавшиеся признавать антихриста. Народ, прослышав о сгарщиках, тайными тропами потек в пустынь. Его ждали многодневные посты и молитвы, заготовка хвороста, бересты и пороха, прения о вере с посланными воинскими командами, рассылка писем и рассуждения о Христе со своими сторонниками по скрытням и сибирским кельям, где затворились выходцы с Поморья. Первыми, кто «прописал» мученическую кончину в жуткую «мистерию гари» был старец Даниил. После суда в 1666 году его сослали в Поморье, несколько лет он скитался по Русскому Северу, здесь встретился с главным вдохновителем «мученических гарей за веру» черным диаконом Игнатием Соловьяниным.

Кто шел в «гари»? Крестьяне, рачители земли, русские хозяева-трудники и кормильцы, верящие не в мистического Христа, героя из народных сказок, сидящего на лавке в небесном царстве и попивающего винцо, но в старшего бессмертного брата и совсельника, по своей необыкновенной героической жизни получившего божественный чин и необыкновенную способность быть везде и всюду, напускаться в помощь несчастному и обездоленному. Христос нес ту службу, которую должны были исполнять церковь, государь и его клевреты, а они закрылись в Кремле и принялись терзать своих кормильцев.

Крестьяне шли в огонь с женами, детьми, матерями и дедами, всей семьею, многие тысячи, доведенные до крайнего отчаяния. Они звали Христа, а он где-то заплутал, потерялся в сырых суземах, в мрачных елинниках и не успевал выбраться в помощь. А царевы слуги приступают ежедень, без сострадания снимают с живого шкуренку, не дают вольно вздохнуть, держат на цепи, и когда удается бежать из вязок в российские глубины, чтобы на бережинах Енисея пахать пашенку, настигают и там, вынуждая уходить дальше; и тогда неизбежно возникает чувство, что весь мир уже захвачен слугами антихриста и «нет исходу, только в огонь и воду».

Раскол случился не только из разрушения веры, но из тоски по древним заповедям (чести, совести, жалости), по которым созидался в тысячах лет национальный характер.

В 1678 году Даниил выстроил на речке Березовке под Тобольском в глухом месте потаенную пустыньку, которую знали лишь верные из поморского согласия. Они и вели сюда желающих пострадать. За один день старец Даниил постригал до двадцати человек. В ночь на 6 января 1679 года осажденные пустынники «крестились огнём». Сожглися 1700 человек.

Черный дьякон Игнатий Соловьянин был твердым сторонником «титлы Пилатовой» на кресте Христовом «И Х Ц С» (Исус Христос царь Славы) вместо традиционного «ИНЦИ» (Иисус Назарянин царь Иудейский). Игнатий вступил в богословские прения с соловецкими старцами, упорствовал на своем и был вынужден покинуть монастырь незадолго до осады обители, о чем долго потом переживал, что не разделил судьбы казненных монахов.

Игнатий писал Алексею Михайловичу: «Соловецкой обители экклисиарх Игнатий бьет челом царю Алексею Михайловичу, самодержцу всея Руси… Приношу тебе, самодержавие, на российское синодальное содержание. Они, власти, ныне, подражая Ария-еретика ереси, проста человека быти царя Христа проповедуют, пишущи единолитерно И.Н. Ц.И. Сие не богословно, не тако Пилат писал на первобытном кресте. Сие писал Пилат неистовство жидовское и зависть непщуя, яко на своего царя восстала. Аще бы ведал Пилат Христа – Царя небеси и Сына Божия, не распял бы Его… Царь Славы Исус Христос, сын Божий, а не царь жидовский… Сего, пресветлый царь, прежде нигде пишемо не было, кроме отпадших латын… Можно, царское твое достояние, сего надписания новоявленного лишити надписывать через церковные предания, чтобы не подпасть под клятвы вечные».

Позднее Игнатий уверял своих сподвижников, что уйти из монастыря подвигнул юрод Гурий, уверяя, что ему, Игнатию, предназначено Богом состроити велию обитель в Славу его, Игнатия. «Изыди из монастыря сего, ибо свой монастырь, равный Соловецкому, соберешь».

Игнатий был постриженником Соловецкого монастыря, в 1661 году имел сан диакона, управлял соляными промыслами. Стал в монастыре главою оппозиции, но из-за споров «по титле» дьякон вышел с Соловков.

Двадцать лет Игнатий Соловьянин странствовал по Поморью, проповедовал своё учение о «титле», встречался с игуменом Досифеем, иноком Корнилием Выговским, переписывался с Аввакумом, и горечь обиды, что его изгнали из Соловков, вытеснила мученическая смерть монахов, и дьякон вдруг уверовал себя избранником и учителем в сражении за старую веру. Игнатий писал своим ученикам: «Ныне вопиет наша святая Соловецкая обитель».

Для гарей избрал Палеостровский монастырь Каргопольского уезда.

В последние годы на маленьком островке на Сара-озере в Заонежье Игнатий занялся проповедью самосожжения: гибель соловецких сидельцев явилась для него последним остальцом – образцом для подражания. «Скончевайте всех нас к истине Христове, – требовал Игнатий от властей незамедлительной расправы. – Каков умыслише конец, сотворите нам, кончевайте скорее, а не вымучивайте повинных… Сделайте так, чтобы Господь суд свой грозный и меч праведный послал бы противу вашего томительства, к нам сотворимого, и уничтожил бы всех вас такоже, как вы Божий дом – церковь святую и святую обитель Соловецкую разористе… Не желаем при вашем царствии и живота себе, но желаем смерти».

«Зимой 1686–1687 г. Игнатий Соловьянин, собравшися со своими, поиде на лыжах ко Онегу и пришед через Онего в Палеостровский м-рь, затворися со своими ученики 20 января 1687 г. Верный ученик соловецкого дьякона Емельян Иванов сын Второго, совершил с помощниками рейд по окрестным деревням, собрал в Повенце, Толвуйском и Чемужском погостах и других местах огромную толпу жилецких людей и привел их на Сара-озеро».

«Пойди чадо, – говорил Игнатий Соловьянин Емельяну Иванову, – и собери себе другое собрание, возьми отца Германа и в сем же месте вскоре по мне за благочестие с прочими скончащися».

Они, «дождався служилых людей и не допуская себя поиметь, запершися в монастырскую церковь и в трапезу, и в трапезе згорели все без остатку в январе 1687 г.». Сколько погибло – неизвестно; цифры приводятся от 1000 до 2700 чел.

Проповедью гарей в Поморье в это время занимались старцы из Соловков: Пимен, Герман Коровка, Иосиф Сухой. Игнатию Соловьянину случилось видение, в котором «были явлены четыре корабли великие, полны множества народа христианского, аки по морю, по воздуху пловуще. Игнатий услышал голос, поведавший ему, дескать сей большой корабль твой, а по нем меньшии – твоих клевретов, старцев соловецких отца Пимина корабль, отца Германа корабль и отца Иосифа корабль. И эти корабли – четыре будущие гари».

Из молитвы инока Игнатия Соловецкого: «Виждь Владыко беду нашу, се бо обыдоша нас врази наши, яко люти неукротимые зверие и ищут нас всех погубить и поглотити и не вемо, что сотворити. Аще попустимся в руки их на муки здатися, яко же прочии клевреты наши страдавши за имя Твое Святое, не боимся разхищения собранного множества, да не будем сынове погибели, ибо руки вражие мучительства и томления орудия суть, и готовы на пролитие крови и на поругание христианства: мы же немощны и слабы и того ради не смеем к предлежащим мукам сдатися. Ты же, Господь наш Владыко и Творче небу и земли и всей твари призри… стадо ради имени твоего, помилуй и спаси, укрепи и утверди, и мужество покажи на огненное сие страдание…»

Через полгода старец Пимин сожегся с тысячью «верных».

Пока новые иноки отстраивали сгоревшую обитель, Емельян Иванов сын Второго, последователь Игнатия Соловьянина, спрятавшись в лесах, сбил крестьян в войско, захватил монастырь, а игумена и монахов заперли в пустые погреба. Затем двинул мужиков к ближним церквям и часовням и захватил оружие, всю святость (утварь, иконы, казну, гобину и священные книги). Для усмирения «раскольников» Емельяна Иванова была послана военная команда Портновского с указом: де, с бунтовщиками и беглыми не церемониться. Монастырь вскоре пал.

Емельян со своими сторонниками едва унесли ноги и чудом не «утопли», переправляясь на Палье-остров, что в пяти верстах от берега. Началась долгая осада. После неудачных переговоров пробовали взять монастырь штурмом, погибли двадцать стрельцов. В ноябре прибыл ещё военный отряд под командою стрелецкого головы Мордвинова. Стрельцы, прикрываясь возами с соломой, пошли по льду на приступ. 23 ноября 1688 года монастырские укрепления были взяты, горельщики, засевшие в церкви, «сами зажгося и такочки скончашася более двох тысяч. Сгорел в церкви и начальник “третьего корабля” старец Герман Коровка».

12 и 17 августа 1693 года в деревне Строкино Пудожского края сгорел «четвертый корабль» соловецкого старца Иосифа Сухого, унесший жизни 800 крестьян. И это был последний «корабль», приснившийся Игнатию Соловьянину, проповеднику гарей.

Царь Алексей Михайлович тех староверов, которые после трех увещеваний не покаялись и не вернулись в лоно святой церкви, повелел заточить в темницы, а иных упорных хульников огню предати…