Роман «Раскол» я писал в 1983–1999 годах, и представить тогда не мог, что документальное исследование о моих земляках-груманланах через четверть века станет невольным продолжением «Раскола», так плотно переплелась судьба исторических персонажей властных верхов с крестьянскими низами, в то время творившими судьбу отечества, – и в этой сумятне оказались и мои дальние предки Личутины. Я лишь потянул историю малой родины за ниточку, и тут открылось забытое предание отечества. Трагедия боярыни Морозовой через Аввакума и юрода Феодора Мезенца сплелась с драмой, настигшей Поморье в начале семнадцатого века, когда Скифский Ледяной океан неожиданно дохнул на русское лукоморье небывалой стужей. Страсти по вере и смертельные мучения умирающей северной земли и её народа снова сплелись в неразрывный узел, подсказывая этой драмой о духовной слитности русского народа, в каких бы несчастиях он ни оказался…
«…Архиерейские власти приговорили непокорницу Федосью Прокопьевну Морозову к гари; три дни после приговора бояроня не пила не ела, постилась, гореть собралась. Власяницу, изодранную стражей, закропала, исподницу и чулочки постирала, волосы прибрала и одну прядку выстригла, завернула в тряпицу на память сыну Ивану. В своём узилище помылась по бабьей нужде, чтобы опрятно предстать перед Христом.
Тут и наставница Меланья исхитрилась навестить узницу, хотя царевы слуги всюду искали её по городу. Была старица на Болоте, видела срубец. Пришла на Печерское подворье украдкою, проникла в келью, на колени пала, целовала боярыне язвы на руках, причитывала:
«Была даве за Москвой рекой. Уж и домик тебе готов, доченька, добро срублен и снопами соломы уставлен. Уже отходишь к желанному Христу, а нас сирот на кого покидаешь? Не забудь тамотки и нас, грешных, в скорбях пребывающих… Не бойся, стой крепко, возлюбленная Христа».
«Проймет ли их моя смерть? Подымет ли падших из еретической грязи? Дойдет ли до каменных сердец? – вдруг призналась Федосья в тайных сомнениях. – Не страшусь, матушка, помереть, но жутко пройти стороною… Ведь они, бесовы дети, смеются над нами, матушка моя. На грудь колоду мерзлую накатили, да и регочут, поганые жеребцы. И стыда в них ни на ноготь. Налетели, как воронье на падаль, и давай терзать. И почто правды-то не имут, слепые?»
«Не нам знать, сестрица. Не все же выб… кругом, раздевульи и каженики, кто променял Христа на жалованье в пять рублёв, сукно да погреб. И там, поди, кто-то уливался слезьми, глядя на ваши муки, а после ту памятку, воротясь в домы, по чадам и домочадцам своим донес. Де, храните её до смерти и спасётесь. Душа-то плачет, дак звезды на неби цветут, аки цветочки лазоревые… Ступай, ступай в огонь-то, не сробев, хлебец Христов, и вся просветишься насквозь и станешь, аки аггел, и заповедана будешь в православном сердце на все времена… И что тебе дела до других? Всяк живет по своим плечам. Ты сама спасися, а там и вокруг тебя сохранятся тыщи… Господь же не меня, но тебя избрал среди прочих. Тяжелую ты ношу накатила на горб, святая душа, дак и тащи. Поздно отступать».
«Исайя, отец моего дворецкого, страшно так кричал в огне. Живой ведь горел, не бревно какое. Господи, за что муки-то такие? Не колобашка же я березовая всамделе! – вдруг заплакала боярыня. – Не умерло же во мне ничего! На, пощупай: грудь, и живот, и ноги… Живое мясо… Мне бы не завопеть только».
Федосья Прокопьевна порывисто прижалась в наставнице; угловатая, ширококостая, она обняла сухонькую старицу, как дитя, жадно вдыхая её постяной, горьковатый дух от затрапезного платья и иссохлого монашьего тельца. Меланья же бормотала жальливо, пугаясь собственных слов.
«А ты пуще вопи, милая. Зверем рычи, как огонь-от обымет. Душе тогда легче вылупиться из рёбер, – приговаривала Меланья, будто только что вышедши из гари. – Зови Бога-то… Он тебя и обымет. И оба два воспарите… Не трепещи, не томися, сестра, да и куда пятиться? Что хотела на земле – то имела; чего душа желает, то исполнится…»
«Как ничто не держит? А сын? Иванушку-то моего сиротой оставить? Ступай, Меланья, поди с Богом. Только благослови бабу скудоумную. Как бы на дурное не подумала я. Слышь-нет?»
И всадили бы Федосью Морозову в огонь за Москвой-рекой другим днём без проволочки, да царь вдруг колебнулся, послушавшись ближних бояр, отправил вздорную вражинку в Новодевичий монастырь. И не мук её устрашился, но грядущей славы её.
Вздумала глупая баба примерить мученический венец, схитить у государя саму церковь».
(Отрывок из романа В. Личутина «Раскол»)
Повторюсь: в 1667 году на Большом Московском соборе были узаконены казни через сожжение. Государство стало разводить костры и сжигать верных сторонников Христа. На волне боярского самовольства (когда каждый боярин на земле чтил себя Богом) Россия едва не заложилась под ляха в 1612 году, и её будущее висело на волоске. Её судьбу решили крестьяне, когда разглядели, с какой легкостью, самомнением и эгоизмом владычные обращаются с Христом, вдруг уверовав, что на земле у Господа нет власти: они переступили главный вопрос веры (от чего ещё сто лет назад остерегал Иван Васильевич Грозный, дескать Христу принадлежит власть не только на небесах, но и на земле); убрав с дороги Ивана Васильевича, отравив государя, они начали торг отечеством, разрубили родину на полти, как убоину, и потащили на базар на продажу с наглостью процентщика-лихоимца, кто больше даст, словно настал последний день Третьего Рима и пришла пора пускать колокола на переплавку, ронять с куполов осьмиконечные кресты, менять их на «ляшские крыжи».
И скоро, с приходом во власть царя Петра Первого, поклонившегося западу, это несчастие и случилось, когда англосаксы предложили «варварской» России целовать папскую туфлю, впустить в православный алтарь католическую «золотую куклу» вместо Богородицы, – тут народ и возмутился, и на государево нечестие ответил презрением ко двору и «крещением через гари».
Словно «какое-то безумие» сошло в семнадцатом веке на Русь, и ни одна сторона не хотела уступать, ибо Кремль, во всём положившись на призванных на службу масонов, разом позабыл древние заповеди, исторические предания, долгие века в правоверной земле, где вся жизнь кормильца стояла не на судейском сутяжнике-крючке, а на нравственных установках крестьянского мира, на преданиях и заветах предков, на совести и чести, ибо жил народ по правилу «в ком живут честь и совесть – в том сам Бог пребывает». А теперь крестьянина загоняли скотиною в хлевище, где за скотника сам Господь.
Иван Сергеевич Аксаков участвовал в допросе одного раскольника, бродившего по Руси более 15 лет. Потрясенный Аксаков вдруг осознал истинную силу и подлинные истоки крестьянской веры, истекающей из самой глубины русской истории, куда не может заглянуть и самый смелый человеческий ум.
Аксаков писал: «Право, русские скоро разделятся на две половины: православие будет на стороне казны, правительства, неверующего дворянства и отвращающегося от народа духовенства, а все прочие обратятся к расколу (что нынче и случилось). Все соки испорчены, и едва ли есть исцеление. Кажется, нам суждено только понять болезнь и созерцать, как она пожирает постепенно ещё не вполне зараженные члены. Когда кончится наша комиссия, Бог весть».
Уже к середине девятнадцатого века, как пишет Мельников-Печерский, ушли в поморское согласие более 12 миллионов человек, но в официальном отчете Синода оказалось не более миллиона староверов. К концу девятнадцатого века уже отступились от государственной церкви более 80 процентов населения. Возникло 67 сект всякого рода, и уже близилась революция и мало было охотников заступаться за церковь, когда сами иерархи призвали не молиться за царя, не желать ему здравия… Так далеко зашел раскол, учиненный Алексеем Михайловичем и патриархом Никоном.
Странно, что та и другая половина русского народа блюла Ветхий Завет, и неимоверная жестокость, чудовищная мстительность со страниц этого талмуда невольно вчинивались в русскую душу, отодвигали от любимого крестьянами вечно живого Исуса Христа, и невольно толкали в гибельную трясину «ереси жидовствующих». В пятнадцатом веке эту нетленную проказу притащил в Великий Новгород иудей Схария, уловил в свой хитрый невод священство и торговцев древнего города, соблазнил посулами будущей богатой жизни – и неведомо куда делся; а дьявольская секта, проклинающая русскую церковь, при Иване Грозном скрылась в тень, чтобы с Петром Первым выйти под солнце и взять власть в Кремле…
Казнь «непокорников» московскими властями была удивительно изощренной и жестокой, а месть беспощадной, как бы списанной из ветхозаветной каббалы. Мало было просто повесить, отсечь голову, посадить на кол или сжечь в клетке, посадить на цепь, как собачонку, сослать в рудники или опустить на дно шахты и оставить там умирать. Но так исказить Христов образ человека, чтобы изуродованное лицо несчастный крестьянин носил до конца дней земных; ему ставили каленую печать на лбу «вор» или отрезали уши, нос, губы, язык, шулнятки, отрубали на колоде руку или ногу, и таким калекой отправляли в мир с зобенькой «по кусочки».
Старовера, умершего в глухом скиту, воинская команда вырывала из могилы, сжигала на костре вместе с колодою, а прах, по воле епархии, бросали в реку иль топили в болотной павне, откуда уже не добыть; само же захоронение запечатывали, затаптывали окончательно, чтобы уже не сыскать и следа, чтобы ничто не напоминало ушедшего учителя, верного Христу келейника, памяти которого могли бы поклоняться крестьяне-староверы. Но эти ухищрения инквизиторов не могли искоренить легенду о мученике, и с каждым годом прибывало новых поклонников, желающих принять «огненную купель».
Во втором номере журнала «Отечественные записки» за 1863 год было опубликовано происшествие из Мезенского уезда Архангельской области, известной своим неприятием религиозных реформ ещё с никоновых времен. Именно на Зимнем берегу Белого моря верные Исусу Христу и его апостолу Андрею Первозванному крепкие в вере мезенские мореходы сбились в православный союз, исповедующий беспоповство, как то было в первые годы христианства. Груманланы сошлись в тайную артель «покрутчиков веры», где их душою стал руководить не священник и не архиерей, утратившие в реформах церкви истинное православное национальное чувство, ставшие содержанками царского двора, еретиками на просторах огромной России, захватившими русские храмы, убившими безумной перестройкой церковного мира всю спасительную сущность апостольской веры времен первых христиан, объявившими истинных христиан-поморцев безумными «раскольниками», утонувшими в грехе, мракобесии и варварском язычестве.
На лукоморье Ледяного Скифского Океана, в северной тайболе и в безлюдных пинежских суземках, куда не доставала царская рука, и возникло необычное согласие «поморской беспоповщины». Никоновская церковь, по мнению груманланов, утратила все коренные духовные черты православия, стала безбожной, поклонившись «золотой кукле», и потому церкви златоблистающей, её слугам было отказано в вере и почитании, ибо они превратились в пособников диавола. Такое суровое толкование понесли по Руси староверы, свою душу отдавая наставникам, «учителям-толковникам», скитникам и келейникам из крестьянского мира, выходцам из затерянных в тайге скрытен. Поморы обьявили протест патриарху, дворцовой челяди, и ответом «самовольщикам» стало кровавое преследование «непокорников», длившееся сотни лет.
Жители Малой Слободы с устья Мезени братья Фёдор и Лука Откупщиковы были поклонниками протопопа Аввакума и его пламенные речи о спасении души через огонь были приняты поморами за несомненную истину, насланную свыше. «Сатанинские рожки» Никона, как о том вещал протопоп, им увиделись в явном образе, и Откупщиковы отправились агитировать в народ, чтобы открыть крестьянам глаза на откровения Аввакума. Но были пойманы, повешены и закопаны в сорока саженях от Кузнецовой слободки. Но вскоре пошел по деревням слух, что братья Откупщиковы, известные в Поморье груманланы, промышлявшие моржа на Шараповых Кошках близ устья Оби, пострадали за старую веру и за крест, их почитают за мучеников и над могилами Федора и Луки еще в бытность ссыльного Аввакума срублена деревянная клетка. Холмогорские следователи отправились по указанию инквизитора Ванюкова осмотреть почитаемое место.
Военная команда это захоронение нашла и отправила в епархию отчет; длиною клетка в полторы сажени, шириною в две сажени и вышиною в сажень, покрыта сверху тесом на два ската. В клетке нашли ветхий осьмиконечный деревянный крест, мерою в аршин, два образа старинного художества и семь свечей восковых, жженых. Посреди той клетки яма глубиною пять вершков, в длину и в ширину полтора аршина.
Спросили сотского и выборных шестнадцать крестьян, что за клетка? Следователю ответили уклончиво: «Клеть построена в котором году и чего ради и над кем, и для каковых приходящих поклонения, и кто в нее из жительствующих слободки как прежде сего, так и поныне ходили ль и за святых почитали ль, и святые иконы кем в ту клетку были поставлены, о том подлинно не знают, и ни для какова моления в ту клетку они не ходили и прочих никого не видали».
Спросили слободского попа и дьякона с причетниками – тот же ответ с прибавлением, что «об клетке не доносили по простоте своей».
За эту простоту священник и дьякон были пострижены в монахи Соловецкого монастыря, но по всемилостивейшему манифесту 1744 года прощены.
Клетку тогда же уничтожили…