В православии самоубийство – непростимый грех, и потому путь на погост наложившему на себя руки был заказан, но зарывали возле ограды как пропащую скотинку, без креста-поминанья, и лишь сродники, наверное, с тоскою плакали по нём, великом грешнике, нарушившем Христовы заветы; безымянная могилка скоро зарастала чертополохом под ровный шум пробежистого ручья в мрачном ущелье Керженца.

Слуги «дьяволи» много мучеников сожгли в деревянных клетках, – но то были не самоубийцы, а герои-праведники последних времен, их почитали, память разносили по всему христианскому миру, писали в вечные помянники, как беззаветных мучеников, отдавших жизнь за истинную веру.

Шестого января 1679 года на реке Березовке, недалеко от Тюмени, вдруг впервые добровольно сошли в огонь в старообрядческой пустыне старца Данилы (Дементиана) триста крестьян из ближайших сёл и печищ. С этого времени гари стали единственно верной дорогой спасения души, ибо все остальные пути уводили в преисподнюю греха; и уже много заблудших душ, принявших лжеучение антихриста Никона, были похищены дьяволом до второго пришествия Христа, который, по «Ветхому Завету», придет на землю в крылатом пламени огня. Конец света по всем признакам уже стоял на дворе, и чтобы антихрист и слуги его – Алексей Михайлович, Никон и Петр Первый – не похватали, не обратали в вязки, надо было бежать сломя голову от насильников в тайболу, в дикие суземки, на Алтай и Колыму, ставить кельи, скрытни, монастыри и спасаться, «запощиваться», пока есть время, мужественно сносить стужу и нужу, оставаясь верным Христу. А спешили от злобствующих люди поморского закала, взявшие верную науку от Ледяного океана, порожистых сибирских рек, видевшие в глаза смерть, старуху-цингу, Джуджу и Маджуджу, многажды раненные в плотном бою с иноземными «большими мужиками».

Великий восток нисколько не страшил мезенских груманланов, не осекал их любовь и верность Спасителю ни одиночеством в зверином краю, ни нуждою, ни бесконечными трудами ради хлеба насущного. Убегая на восток, ревнители истинного благочестия лишь подновляли полузабытые мистические путики, крепили через болота гати, протягивали волока и подволочки, метили тайными затесями тропы будущих пустынь и заимок. Бежавший от господской «неметчины», народ и не думал сожигаться, кончать свою жизнь до времени, ибо только Христос мог управить ею, – потому строил дороги, рубил избы из кондового леса, заводил скот и копытил копорюгою под хлеб и репу жирную сибирскую землю, чтобы иметь силы до края лет биться за Христа. А этого замысла северных мужиков, скоро создавших на востоке новый быт, Москва, затеявшая гибельную перетряску, чтобы убить в русском мужике скифскую мужественную натуру, – не поняла, уткнувшись куцым умишком в мозглеть и жидень протестантской денежной этики, где совесть и честь считаются за великий грех… Русский скиф за долгие тысячелетия привык воевать, и сейчас, уходя в затворы, строя в Сибири заимки, погосты, выселки и новые города, он вызвался на долгую войну за истинного русского Спасителя. И положил на алтарь победы десятки тысяч божьих детей. Если и удержалась на Руси православная вера, не пала под натиском протестантов, иудеев и латинян, – то лишь благодаря русскому Христу, матери сырой земле и деревне…

Аввакум уверял ревнителей, что на том свете тело царя Алексея Михайловича распиливают и предают таким мукам, о которых на земле и не слыхивали. Но вот в 1682 году в Пустозерске в едином срубе сожгли «за великие на царский дом хулы» протопопа Аввакума, попа Лазаря, дьякона Феодора и инока Епифания. С этого времени «гари» утратили «непростимый грех» самоубийства и перешли в символ мученичества за Христа как верх благочестия. Никонова церковь на Зимнем берегу духовно рухнула, потеряла паству, ибо православные намоленные стены не спасли душу помора от кабальных нравственных тягот и нападок, насланных ростовщиками из столицы. Кто-то поспешил на Обь, где по деревням уже сидели мезенские семьи, иные затаились по болотам и глухим раменьям, в верховьях Мезени, на Пижме, Усть-Цильме, Койде, Кулое, Ручьях… Иные сплыли на Колгуев и Грумант; но скоро поумирали от цинги, исповедуя поститву, храня православную душу.

* * *

Скончался наставник Великопоженского скита старец Феофан, на его место учителем позвали с Выга старца Ивана Анкиндинова. В те же годы возникли старообрядческие скиты на реке Оме и в Азаполье по реке Вижас. Урочище Езевец на берегу Пёзы в 190 верстах от устья застроил выходец из Юромы Алексей Яковлев с женою. Срубил келеицу и возле поставил восьмиконечный крест, написал: «Аще кто сему кресту кланяться не будет, тот проклят будет». Вскоре к Яковлеву пристали и другие мезенские крестьяне, пришел наставник из Юромы Алексей Бродягин.

В 1736 году приезжал из Выга Исаак Матвеев и перекрестил весь народ Езевца в озерце, что рядом со скитом. Послушники срубили избы, завели своё хозяйство, вспахали клин земли, завели скотинку, стали неводить рыбу, промышлять зверя и боровую дичь, бить лося и медведя: место глухое, вот и Господь рядом, что ещё надо православному, когда никто не приневоливает напрасно, не трет шею немилостиво, вот так бы и жили «езевские» веками, плодились бы в своей пустыньке, и никто бы в «гари» не совался. Но царь так торопливо и нетерпеливо напяливал на ерестливого крестьянина тугой хомут, чтобы загнать христовенького в «крепость», в рабское состояние, что в своём крутом намерении промахнулся и получил скрытую войну. С одной стороны оказались русские непокорники с Зимнего Берега, с Каргополя, Онеги и Выга, с другой – злобные «шулюканчики»; этих пособников демона, жителей темных омутов никто из березовой баклуши не выколачивает, они сами родятся, выныривают из мрачных глубин, брезгливые ко всему русскому.

Весной 1743 года Артемий Ванюков из Окладниковой слободки поссорился с бурмистром, тайным старообрядцем, чья мать была скитницей у Белого моря и там скончалась в кельях. Какая оса укусила Ванюкова и на чем повздорили, не пришли к согласию, нам уже не узнать. Но Артемий донес о мезенских скрытниках холмогорскому архиерею. Бурмистр узнал о навете и крепко поколотил наушника; от побоев Ванюков не скончался, но три недели хворал, а встав с постели, в накаленном состоянии сердца кинулся в Холмогоры к архиерею, нанялся в дознаватели. Ванюкова поставили на кошт, отпустили денег и муки, и мужик отправился в сыск по рекам Койде, Майде, Пёзе, Оме, Вижасу, а также на Пижму Печорскую. Он был природный походник и охотник, хорошо знал тайболу, займища, дикие суземки, где бы мог отсидеться староверец, и горя местью, по недоброй своей душе, уже в октябре, как чутьистый охотничий пёс, повел военную команду на скиты. Отряд составили майор Ильищев, прапорщик Родион Бородин, сыщик Артемий Ванюков, канцелярист Иван Попов, священник Козьма Шабунин и 55 вооруженных солдат.

По зимнему пути, когда встали реки, военная экспедиция выехала в Мезень, оттуда на оленях в Пустозерск, Пижму Печорскую. Пятого декабря комиссия прибыла в Усть-Цильму, до скитов оставалось ещё сто вёрст… (В следственных записях, как водится, много путаницы, облыжного, случайного. По бездорожице, где на оленях, где на лыжах-кундах, утопая по рассоху в снега, клади на попажу не менее двух недель. А по отчетам, оказались гонители на месте уже через два дня. Шестьдесят человек – это целое войско с кормом, кладью и снаряжением, в ноябрьскую темень одолеет едва ли больше пятнадцати верст за светлый день; надо кормить лошадей, готовить место на ночевую, разводить огнище, варить кашу, ставить шалаши и балаганы, рубить еловый лапник для ночевки, если не угодили на крестьянское становище.) В северную темень попадать через тайгу невозможно – лоб расшибешь о лесину или глаза выткнешь. Наверное, жгли смоляные факелы… Но какая нужда гнала к беглецам в такой спешке?.. А комиссия ещё жила в Усть-Цильме, допрашивала местных крестьян, проверяла свидетельства мезенца Ванюкова, чтобы сподручнее, без лишнего шума добраться до пустыни, где староверы собрались «гореть». Беглецы скрылись с кремлевских глаз, чтобы жить по-божески, а их уже списали на «пепел», ещё не объяснившись с непокорниками.

Наставником в скитах был Парвен Клокотов, его случайно поймали дорогой. Его одиночная келья в верховьях Печоры на реке Кольцы, от Усть-Цильмы за триста вёрст. Второй наставник Иван Анкидинов родом из Ростова Великого, готовился гореть. Старец исполнял все церковные требы, исповедовал, причащал, отпевал, очищал жен молитвами, перекрещивал тех, кто пришел от щепотников.

К скрытням прибыли в глухую ночь (на седьмое декабря). До скитов уже дошли вести, что к ним идут солдаты, чтобы призвать раскольников к ответу; староверы, не дожидаясь от властей милости и прощения, загодя приготовились к встрече в часовне, где молились скитники; заколотили изнутри волоковые окна и дверь, разломали крыльцо и лестницу на второе жило, перекрыли пути в молельню, натаскали смолья, сушняку, трубы береста, насыпали пороху, приготовили смертное… Нет, они не хотели гореть, не стали бы сожигаться, если бы над ними не вились злокозненные чужие люди, как черные враны. Их понуждали сотворить измену Христу – страшную кощуну и неизбывный грех…

Теперь представьте на мгновение попажу военной команды, молодых солдатиков, которые в снежную завируху уже месяц тащатся не вем куда не своею волею, не представляя, в какое печорское зараменье тащит их этот мезенский вездеходец Ванюков, в какую-то дичь и глушь, пустынными борами и волчьими суземками, где нет ни съезжей избы на сотню верст, где можно бы обсушиться, ни харчевни, чтобы похлебать ушного, ни русской печи, чтобы обогреть застывшее костье, ни торной дороги для саней с поклажею. Печорская тайбола – суровая дикая земля, заповеданное укрывище для скрытчивых тайных людей, что были когда-то груманланами, ходили на Матку и Мангазею, но вот вступили в сражение за Христа, и привычная морская стезя нынче превратилась в волчью нору, погрязшую в снегах; для старовера это невидимая защитная ограда от сатанина войска, стены острожка от чужака, дом родной, спасительная молельня. Для насланного войска мезенская тайбола – это враждебная преграда, сулящая лишь горе и погибель.

О какой христовой жалости тут можно говорить, милые вы мои, ибо военная команда, яко злобные волки, гонится за «овчим стадом», уже обреченным пастырем под нож, сыскивает божьих страдальцев, без суда и следствия признанных прокаженными и негодящими для нормальной судьбы, по ком плачет кнут и бессрочная каторга на уральских рудниках. И, как всегда, сыскался в толпе тот иуда, собрат которого открыл дверь в застенке обители и предал защитников соловецкого сидения, обрёк их на мучения… Сейчас и этих несчастных печорян гонят тайгою, как зайцев, лишь за то, что они верят в истинного Христа и не хотят с ним разлучаться, чтобы не изменить заветам предков. А преследуют те, кто давно разлучился с Исусом, обручился с «ересью жидовствующих». Но правда через века взяла своё, – и в духе, в истине, и в сострадании нынче те, кто были гонимы. Старобрядцы сохранили для почитания и веры русского Христа, отдав все силы творчества на великое отечество. И память по ним в народе не сокрушима…

Страшная неправда заселилась на Руси с петровских лет и не хватает нравственных сил её опровергнуть и через триста лет, потому что народ в семнадцатом веке поделился на беззащитных холопов, гонимых волчьей стаей, и бар, теснящихся под сенью церкви и престола.

…Староверы уже поджидали военную команду. Земля слухами полнится. Все мужики, бабы с детьми собрались в часовне, готовы были «гореть». Не дожидаясь утра, майор Ильищев и прапорщик Бородин подошли к часовне, постучали в стену, творя «Исусову молитву». Окно отворилось, показался свет. Спросили сверху, не показывая лица, что надо, кто такие и откуда явились, с чем пожаловали в этакую даль. Майор сказал, что доставил от архиереев пастырское увещание, чтобы засевшие «на гари» не дурили, а вернулись обратно к восточной святой церкви, откуда вдруг сбежали, и если имеют на неё какие-то обиды, пусть объявят и расскажут о себе, кто такие и откуда родом, как оказались в суземках, какого были чину.

Майор имел от архиерея секретный наказ; если раскольники не будут оказывать сопротивление, наложить на ноги колодки, чтобы в дороге не утекли, а скиты и часовню сжечь. А святости вывезти в Усть-Цильму. Если же выкажут недовольство, то «страха ради сначала палить пыжами из ружей, а потом как возможно поступать». (Точных данных о мезенских старообрядцах, принадлежащих к филипповскому, странническому, поморскому, федосеевскому и австрийскому толкам нет.)

Но раскольники не поддались на увещание, пошли на отказ, ибо уже знали, чем заканчиваются перетолки. Доставят в Холмогоры, там разденут до нитки, отберут пожитки, отнимут последние гроши. Простых келейщиков угонят за Лену, а заводчикам «гарей» дадут бессрочную каторгу, опустят в уральскую шахту коногоном или сунут в руки совковую лопату наваливать уголь, без права до конца дней выходить на белый свет.

Из часовни выкинули тонкий ремень и втащили крестьянина из Усть-Цильмы Василия Чупрова. Через два часа переговорщика вернули обратно, Чупров сообщил, что раскольники гореть отказались, ибо все положены в подушный оклад, и если пойдут на гари, то подать придется платить вдовицам и сиротам…

Но оконце не захлопнулось, видимо «згарники» ещё не решились гореть. Майор Ильищев, надеясь на мирный исход осады пустыни, уговаривал оставить злое намерение, «что скитников не тронут и никакой обиды не будет учинено». Но сзади толпились солдаты с оружием наизготовку и не думали отступать. Угрюмый вид уставшей, замлелой от недосыпу команды конечно же смущал келейников, вносил в душу разлад, да и смутительные речи майора так не вязались с рассказами единоверцев, что приходили с гостями в Великопоженскую пустынь, и нисколько не снимали злого накала «згарников». Ильищев торопился закончить смутное недоброе дело и вернуться в Холмогоры с докладом к архиепископу Варсонофию, а раскольники не верили речам архиерейского служителя. Вот и кричали раздраженно с той и другой стороны; Ильищев затягивал время, повторяя одну и ту же команду: «Сдавайтесь!», полагая, что непутние вольнодумцы вернутся в ум.

На лавках позади старца-наставника жались детишки, комкая в ручонках бумажные венцы, постоянно сдергивая и натягивая на головенки, дожидаясь какой-то непонятной участи. Около окна стояли два старовера с ружьями на изготовку, крестьянин Самсонов кричал вниз майору Ильищеву решительный отказ идти на мировую. Сам учитель Иван Анкидинов девяноста лет по немощи своей утратил голос и не мог внятно и громко говорить в снежную завируху, вот и сутулился возле ребятишек, сгорстав их в охапку, чтобы не «нявгали» прежде времени и блюли покой: «Мы хотим умереть в огне за старую веру, а вам, гонителям, в руки не дадимся… – стоял на своём мезенский мужик, оглядываясь на учителя. Тот горстал в кулаке седую бороду и согласно кивал головою: – И когда наши товарищи были взяты в губернскую канцелярию и там обобрали их, как липок, и отпустили по домам в одних рубашечках, и ежели вам даться в руки, вы и с нами тоже сделаете. Ежели кто хочет спастись, то шли бы с нами сюда гореть. Мы нынче к самому Христу походим». «Сдавайтесь!» – в очередной раз отозвался уставший, с пониклой душою майор-экзекутор, уже ко всему равнодушный.

Это были последние слова келейника; окно захлопнулось. Через несколько минут над часовней воскурил робкий дымок, раздались крики, жуткий вой, детский плач и рыдания. Солдаты бросились к часовне на выручку, не опасаясь встречного боя, пробовали кокотами (крючьями) раздергать матерые бревна стены, выдрать ставенки и волочильные доски, рубили топорами окончины и простенки, но было уже поздно. В желобе вокруг сгарницы вспыхнул приготовленный порох, огонь с гулом слился в общий костер, вдруг выросла до небес гудящая огненная стена, солдаты отшатнулись от пламени и от беспомощности своей кинулись назад к лошадям, спасать возы с походной кладью. Тайга озарилась заревом, поднялся ветер-хивус, к елиннику полетели огняные галки и угасали в грузных заметеленных подолах. На глазах комиссии все «семьдесят восемь староверов поморского согласия мужеска и женска полу вместе с детьми» скончались в гари. С дымом и пламенем отлетела в небеса вся «скверна и нажитые грехи». Никто не выломился наружу, и сосуд чистоты уже не наполнится вновь. Это случилось на Усть-Цильме 7 декабря 1743 года.

Первородная стихия пожрала несчастных, никого не вернула в православное чувство и к мирной пажити, никого не образумила и не напугала, не отвратила от гарей. Лишь возбудила ужасными картинами ещё большее озлобление, замутила народ большей дерзостью, а церковные власти переполнила неистребимым желанием насилия над паствою, чтобы не умягчением души, а казнями, жестокостью удержать взволнованных молитвенников в едином покорном стаде, страхом подавить в душе малейшее желание воли и русского национального чувства, напустить на «изуверов» – огнепоклонников своих новых опричников в черных сутанах и скинуть навечно в уральские шахты.

Если «низы» пытались в огне очистить душу от скверны, через муки погрузиться в блаженные волны «рая», то «верхи», вкусившие сладость греха, кинулись в любострастие, не зная церковной острастки и чувства стыда, отдались гордыне самовластия. Это и было подспудным желанием царя Петра, стоящего на краю бездны, искоренить, переделать необычную русскую натуру, увести за собою в протестантство всю православную Русь. На суровых берегах Ледяного океана помор-бывалец заступал в новое нравственное сражение с «чудовищем поганыим», пытаясь одним ударом меча сронить все головы гидры… Не представляя, сколько жертв будет впереди, сколько тяжких усилий потребуется от русского племени, чтобы достойно перенести грядущие невзгоды…

Жаль не вспомнил героические страницы Зимнего Берега бытописатель Сергей Максимов, когда обозвал родину груманланов «Мерзенью», самым ничтожным городишком из всех, которые он посетил в своих скитаниях по России.

* * *

Когда Алексей Михайлович, «тишайший» царь, затеивал на Руси новую сумятню, государство едва дышало в штормах польского нашествия, не ведая, как выбраться из голомени Ледяного океана на спасительную Матеру. Боярин Романов, случайно угодивший на московский престол, не знал, да и представить не мог, с каким необычным сословием вступает он в перессорку, изымает из-под царской «стулки» само основание власти, отпускает Московскую Русь в грозную «стихею». Выросло новое русское племя, воспитанное Скифским океаном, со своей философией, укладом, нравом и норовом, с необычным отношением к жизни и смерти. Да, Ледяного океана страшились, но и почитали, как кормильца, «батюшку родного», который с полным правом, разгневавшись за беспечность и вздорность натуры, мог воскликнуть: «Я тебя породил, я тебя и убью». Плохо об океане не отзывались, никогда не осуждали, не поминали с горечью, что погиб родненький или утонул, но говорили уважливо: «Море взяло к себе и никогда не отдаст».

…Да, от плохого племени не жди доброго семени. От гордоватого и ломоватого преизлиха, вздорного боярина Филарета, запечатанного в Сийский монастырь в монахи, от которого восплакала вся обитель, не зная как управить с самовластником, не могли появиться добродетельные служители на государевом столе. Брезгливость Романовых к народу, их самоуверенность, сутырливость, склонность к лживым посулам были известны издревле, и услужливые писари немало повыдирали в летописцах правды и намёков на истину, чтобы поправить слухи, факты, сказки и легенды о Романовых. И чья же это была насмешка над царской родовой, если Алексея Михайловича, внука Филарета, прозвали «Тишайшим», – это самого-то честолюбивого из всех московских царей. Каких только бунтов, волнений и смущений не испытала в эти времена московская несчастная сторона, пережив неимоверные страдания в борьбе за волю и самобытность. Это Алексей Михайлович к недородам, замокам и заморозкам, к голоду, чуме и восстаниям, к всеобщим предсмертным судорогам русского племени, ожидающего конца света, когда надобно бы народу сгрудиться, встать в дружину против «ереси ветхозаветников», – вдруг добавил чудовищный костер зла и немирия вокруг Исуса Христа, который «был сама любовь», и объявил всех несогласных с московским синклитом еретиками, повелел без жалости «садить их в огонь». На клетки, в которых жгли истинно верных и доброчестных вождей, крестьяне ответили гарями, и заполыхала вся Русь от Выга до Байкала. Царь сотворил самое ужасное для православного человека деяние – вколол в душу христианского мира корпускулы неверия во власть, ввел яд грубо, не чинясь, в самое сердце русского народа, в тысячелетнюю глубину исторической памяти.

* * *

Увы, что бы я ни объяснял о «сгарниках», с какой бы стороны ни писал портрет старовера, шагнувшего в огонь, все слова будут приблизительны, а краски тусклыми, чувства внешними, взгляд размытый, со стороны, ибо те духовные вспышки страдальца рождают языки пламени и подавляют несомненные страхи и ужасы сердца перед ожидающими муками. Огонь души вдруг возбуждает такую страсть, что все ожидающие страстотерпца муки как бы гаснут и теряют охранительную силу. Впереди пламя, очистительный костер и сам Исус в свете небесного рая. Наверное, такие же чувства испытывали солдаты в Отечественную войну, кидаясь с гранатой под танк иль на амбразуру в шквальный пулеметный огонь. Это героизм одного мига, но чтобы он, этот жертвенный поступок, объял человека от макушки до пят, солдат ждал этой минуты всю свою жизнь и ради этого мгновения строил свою душу для испепеляющего последнего поступка. И если Александр Матросов и Зоя Космодемьянская стали уроками жертвенности, то над мезенскими и каргопольскими «сгарщиками» церковь издевалась триста лет, обзывала безумцами.

Первая гарь случилась 6 января 1679 года на реке Березовке в Тобольском уезде под Тюменью. Сожглись в старообрядческой пустыни старца Данилы (в миру Дементиана). Сгорело около семисот православных. Через месяц того же году пошли на гарь крестьяне, драгуны, казаки на дворе драгуна Аврамова, по призыву дьячка Фёдорова. В октябре 1722 года сожглися 400 крестьян на реке Пышме возле Тюмени. 2 июля 1725 года гарь в Елунской пустыни, которую собрал из местных крестьян выходец с Выга беспоповец Иван Семенов.

Размышлять о гарях чрезвычайно трудно. Языки пламени вдруг выметывались в Дорах, под Каргополем, на Мезени и Пёзе, под Тюменью и Томском, скинулись вдруг на Дон и Днепр. Кочующий огонь лишь подтверждал, что настают последние земные сроки и скоро весь живой мир будет охвачен пожаром, в его пылающем хаосе явится во втором пришествии Исус Христос и будет судить души по их грехам, и в этом шумно-блистающем зареве страшного «ответа» никому не укрыться от всевидящих зорких очей Господа. Огненная река потечет с востока на запад, всё «поедая и пожигая». И сам человеческий облик Христа, как старшего брата, потонул в разливе огня, лишь появляясь в образе языков пламени. В старообрядческой эсхатологии конца света – это льющийся с небес океан огня, когда весь мир будет гореть. Кончину мира нам, живущим в другом сознании, утопическую победу огня (Бога) трудно представить усекновенным сознанием, живя в нынешнем мире. Православная церковь с праздниками Рождества Христова и Пасхою, такими мирными божественными днями, когда всё в храме благоухает, запах восковых свечей сливается с духом ванили и елея; и незаметно с годами церковные службы превратились в тягучий малиновый сироп, обволакивающий плоть; да ещё эти сахарные песнопения с умильными женскими голосами, мягко провожающими народ на погост, и ни один батюшка не предупреждает с амвона об огненной купели на небесах, где Крылатый Христос поджидает грешника, чтобы опалить и омрачить падшую душу. И никто не вспоминает нынче о вознесении в рай на огненных крыльях по путям огня. Хотя всё живое рождается в огне, и всё сущее очищается пламенем, где и правит миром Бог. Отсюда религиозный образ Бога, лишенный мистики и легенды, понятный в крестьянском быте: «Без Бога – ни до порога… Разруби дерево и там Бог, подними камень и там Бог. Он везде и всюду…» И православный, отправляясь в дорогу, на берегу (моря, реки, озера) разводит костер и кормит огонь жертвенной «едишкой», бросая в пламень обрезь рыбы или мяса, развешивая вокруг огнища лоскутки яркой материи. И просит, глубоко убежденный во всесилии Господа: «Батюшка Огонь, дай пути, дай рыбы».

Искусствовед Евгений Трубецкой полагал, что «в архитектуре церкви всё чает пламени, всё подражает его форме, устремляясь ко кресту». В новозаветной эсхатологии утверждается, что последним делом огня будет кончина мира. (Католические костёлы больше напоминают сполохи огня, чем современные шлемы православных храмов. – Авт.)

Настоятель Выговской пустыни Иван Филиппов, проповедник «огнепаления», утверждал, что православные «сгарники» духом выше и сердцем сокровеннее, чем их преследователи, забывшие таинство огня, а значит, отрицающие всемогущество Бога: «Пламень бо всю церковь обхвати и пойде огонь вверх, аки столп, воинство же отступиша от церквы и бысть на них страх велик».

Петр Прокопьев составил памятку о мучениках за веру, добровольно погибших в огне. Он считал благом, «кто опасается не смерти телесные, а от Господа нашего отступление…» Нет ничего постыднее бесчестия, – полагали православные в Средние века. – В ком жива честь, в том и совесть. А в ком совесть – в том сам Бог пребывает. «Это было глубинное нравственное правило русского мира, которое блюли ещё при скифе царе Иване Васильевиче. За почестное место на трапезе дирывались на кулачиках, случались дикие страсти прямо в государевой трапезной, в жестоком споре, когда никто никому не уступал, могли утратить имение, весь нажиток, заработать ссылку за Урал, только бы соблюсти почестное родовое место подле великого князя. (Вот и среди поморов Зимнего Берега существовало понятие гордости и чина, почитания и уважения за порядовное место. В дальнем углу тебе лавка, под образами, иль за большим столом. Первым в гостях подле хозяина садился обычно мезенский мореходец с Зимнего Берега, как самый знаткой и знаменитый кормщик на все стороны света; а за ним шло место промышленника с речки Пинежки. – Авт.)

Петр Прокопьев полагал, что нельзя поступаться честью и Христом, но лучше встретить смерть. Это не правило, преподанное староверцем народу, но это нравственный незабытный закон поморов Зимнего Берега с давних лет, далеко разошедшийся по всей Руси. Рязанская княгиня Пелагея, блюдя девичью честь, выкинулась из окна, предпочтя смерть татарскому плену. Зная нравы степных насильников, она бросилась вниз из высокого окна, «а падши, разбися и умре».

Широко была известна в России поучительная история преподобного Мартиниана. Вот краткий сюжет о «сгарниках» и верности Христу.

Святой спасался на скале подле моря. Видит, плывет корабль, и дьявол направил его на берег. Корабль разбился, и все путешествующие погибли. Лишь одна девушка спаслась. Подплыв к гранитному утесу, она увидела святого и протянула ему руку, чтобы нечаянный свидетель её спас. Монах, увидев красавицу, взмолился: «Господи, не остави меня погибнути. – И без долгих мучительных колебаний протянул девушке руку. – На полезное души моей устрой!» И сказал девице: «Воистину невместно быти сену с огнем вкупе».

Объяснил девушке, где найти пищу, пожелал спасения: «Да сохрани душу свою от всех вражеских наветов!» И кинулся в бушующее море.

Прокопьев считал, что кто пострадает по образу древних святых, непременно удостоится венца и похвал в царствии небесном… Смерть Христа ради приближает каждого к святым мученикам первых лет христианства: «За него же умре, яко и прежние святые».