Пока Курбат Афанасьевич Иванов (мезенец) ходил по Лене, в верховья был направлен пятидесятник Мартын Васильев с отрядом в пятьдесят служилых, и в устье Куленги он поставил острог, чтобы ходить к тунгусам за ясаком. Мартын собрал ясак в 25 сороков соболей, выпустил на свободу аманата князьца Куржума и заменил на его сына Чевдока. Но Куржум отложился от русского царя и в ясаке отказал, а служилых казаков всех побил.

В 1642 году был предпринят поход на верхоленских тунгусов и бурят, чтобы укрепясь в их земле, приблизиться к забайкальскому серебру, о котором принес весть из Витима казак Максим Перфильев.

Возглавил новый поход за Байкал картограф Курбат Иванов. Казак-поморец докладывал в росписи по службе: «Приехав, взял у Максима острог и острожные ключи, снаряд пушечный, зелье и ядра, и служилых людей, и аманат, и хлебные запасы, и всякие государевы дела. Велено было мне с улусных людей ясак собирать, а которые тунгусы и братские люди учинятся сильны и непокорны и ясаку не будут давать, на тех непокорных велено ходить войною. А которые братские служилых людей побили, тех велено войною смирить».

Теперь несколько слов о Курбате и его имени. Прежде как только не звали, каких прозвищ-приговорищ не навешивали, даже если вспомнить большой род Личутиных.

Какой видом был будущий картограф – нам не судить, может, и богатырь, сажень в плечах, лицом как солнышко ясное, иль угрюм и присадист, заросший шерстью, как таёжный шишига. Но имя-то обьясняет, что мужичок – карапуз, коротыш, ростом не удался, да и брюхом – арбуз.

Но, наверное, дела Курбата Афанасьевича всё объяснят наилучшим образом. В семнадцать лет он сошел из Архангельска к устью Оби по Бабиновскому тракту, открытому Артемием Бабиновым ещё в 1597 году. Дорога была в восемь раз короче тех путей, которыми попадали на восток через Урал. Про Курбата вспоминали походники: «Это был мужик, что называется, с ноздрёй, что значит – лихой. Только такой казак мог собирать с иноземцев ясак и отсылать его государю, разведывать новые земли, составлять карты и давать подробное описание. Видно, юноша имел грамотёшку и любознательный нрав, коли в Тобольске взяли его в обучение к редкому по тому времени занятию».

В 1639 году Курбат Иванов был переведен на государеву дальнюю службу на великую реку Лену со стольником и воеводой Петром Головиным. Курбат ехал на Лену картографом и рисовальщиком.

Есть документ на переезд Курбата с Енисея на Лену: «В Енисейском остроге на приемной росписе целовальников служивых людей Ермачка Олексеева с товарищи, что у прежних целовальников у Курбатка Иванова с товарищи, пяти человек, принял тобольского приему вина горячего тобольское одбатошное ведро в меру 94 ведр, тое вино у целовальников Курбатка Иванова недомерено 6 ведр. Про то недомерное вино Курбатка сказал, что де в Тобольске то вино принимали мерою в новые сухие бочки и того вина усохло и зимою морозами выжало 6 ведр».

Водный путь из Тобольска в Енисейск с волоками занимал в те времена не менее полугода, а по волоку с притоков Оби на притоки Енисея тянулись уже лошадьми и оленями в зимнее время, стараясь попасть в большую реку до распутков. Впервые этот путь на Большую Киренгу, приток Енисея, поднял казак Кондратий Мясин в октябре 1610 года, когда перешел «Камень», попал на Ленско-Ангарское плато и взял пушной ясак с эвенков.

5 сентября 1641 года Головин послал Курбата с пятидесятником Витязевым и толмачом Федькой Степановым и десятью казаками вверх по Лене к ясачным князькам, которые не платили подати уже два года. Кроме того, сделать чертеж с Усть-Куты до Ленских вершин и Байкалу и в них падучим сторонним рекам, и по Лене-реке пашенным местам, и сенным покосам, смету и роспись, где и в каком месте сколько можно посадить пашенных крестьян.

«И мы, – писал Курбат, – пошли вверх по Лене и, не дошед Куленги-реки, за пять дней поставили на устье Ильчи-реки зимовье, потому что учал быть замороз». По первому снегу, сделав лыжи и нарты, казаки отправились вчетвером вверх по Лене до устья Куленги к тунгусам и под братские неясачные улусы.

Курбат заносил в роспись: «С Усть-Куты-реки вниз по обе стороны Куты пашенных мест 209 десятин. На Куте-реке соляное озеро, от реки с полверсты из него исток рассольный течет в Куту-реку; кругом соляного озера и до Лены пахотной земли 60 десятин, сенных покосов 600 копен…

От реки Беты до реки Бичи полдни ходу, впала в Лену-реку течет от “Камени”, а на устье той реки по обе стороны Лены пашенное место на 100 десятин, сенных покосов на 800 копен. По Бете и Биче кочуют ясачные тунгусы-нелягиры. От Бичи день ходу, на той же стороне пашенного места на 150 десятин, сменных покосов на 1000 копен.

От Усть-Куленги до реки Онги судовым ходом 2 дни, пешему – день ходу, конём – половина дни. От реки Баянжуруги дорога на Ламу сухим путем конём 2 дни ехать…

Воевода Головин послал сына боярского Васильева и меня, Ивашка, а с нами 100 человек служилых, велел идти на тех непокорных братских людей и смирить их войском с десятью человеки в переднем ертауле для взятия языков. Я на устье реки Тутуры пришед поймал пять тунгусов в языки и выбрал из них лутчего мужика, да в устье Куленги поймал тунгусов да и в третьем месте, не дошед братских людей полднища, поймал тунгусов в вежи».

«…И дождался войска, прося у Бога милости на пятой неделе великого поста в четверг пошли на удар на утренней на ранней заре. Божией милостью братцкого князца и его улусных людей погромили, а того князца Чепчегуя в юртах убили и многих братцких людей на улусах побили и ясырь жен и детей и скот взяли, и пошли на отход.

А братцкие люди на отходе к нам приступали и служилых человек десять переранили, а мы тех братцких многих побили и укрепясь накрепко на кошево, жили шесть недель. Подозвали братцкого князца Куржума, Чепчугуева брата и взяли его в аманаты. Весною, поделав плоты, по половодью сплыли на устье Куты к воеводе Головину и передали того Куржума».

В том же 1641 году Головин послал Курбата вниз по Лене в Жиганское зимовье к якутским и тунгусским князьцам для ясачного сбора. Там он собрал три сорочка и двадцать соболей, призвал под государеву руку вилюйских тунгусов, князьца Салегу с его улусными людьми, взял с них ясак 20 соболей и шубу соболью. Попутно выполнил «Чертеж великой реки Лены с вершины до устья и в неё падучим рекам с их притоками, пашенным местам и всяким угодьям». Курбат Афанасьевич впервые нанес на карту реку Лену от Прибайкалья и Станового хребта до ледяного океана.

В 1667 году тобольский воевода Петр Годунов составил первую географическую карту Сибири и Дальнего Востока «Чертеж сибирской земли». Путь от Лены до Амура на этой карте был свободен; видимо, изыскания Курбата Иванова тогда ещё не дошли до Москвы. А может, хранились в Сибирском приказе под строгим секретом, ибо в те годы столица, да и вся Россия кишела шпионами, ловыгами, всякого рода тайными лазутчиками, собиравшими известия о путях в восточные земли. Нанимались проводники, корщики, знаткие люди-поморцы, ходоки по северным морям: Европа всячески пыталась разузнать северные пути к пряным морям… Пытались заиметь государское дозволение плавать по Ледовитому океану, но получить это дозволение удалось лишь обманным путем.

Клай Прютц, чиновник шведского посольства в России, писал: «Приложенную ландкарту Сибири и пограничных с нею стран я скопировал 8 января 1669 года в Москве настолько хорошо, насколько это было возможно сделать с оригинала, данного мне лишь на несколько часов князем Иваном Алексеевичем Воротынским. Я её только посмотрел, но отнюдь не счерчивал». Копия карты легла на стол шведского короля Карла 11, сразу оценившего пути Ледяным океаном в Китай и Индию.

К сорок третьему году Курбат уже получил чин пятидесятника, наверное, показал себя с выгодной стороны в сибирских походах; казак выведал, что далеко за Трехголовым гольцом лежит озеро, богатое рыбой и зверем, в тайге полно соболя, а в диких гольцах находят серебро.

Проводником отряда стал тунгусский князь Можеум. Отправились на поиски Ламы-моря (Байкала). Отряд переправился через хребет и по руслу Сармы через двенадцать дней вышел к Малому морю, напротив острова Ольхон. Курбат велел валить лес и шить суда, вырубать штевни и кокоры из еловых кореньев, пилить тёс, колупать топоришком нагеля – деревянные гвозди, резать вересовые и черемховые прутья и распаривать их для сшивания бортов. Сразу видно, с каким знанием дела принялся Курбат шить посуду, что родом он с Мезенского поморья, ибо с того угла (Зимнего Берега), плотники далеко славились своей «художной» работой. Не промедля, спустили на воду несколько лодок-шитиков и коч под парусом…

В отряде Курбата было 74 служилых и охочих мужиков, нанятых на срок военного похода. Курбат Афанасьевич писал: «Я, Ивашка, тех промышленных и гулящих людей поднимал на государеву службу своими крошешками и всего моего подъёма на ту государеву службу пошло 271 руб. 21 алтын и 2 деньги. И пошел на ту государеву службу из Верхоленского острожку братского. А служилых людей со мной 26 человек, да охочих промышленных и гулящих людей 48 чел. и всех со мной служилых пошло на Байкал 74 чел.». Спустив на воду шитики и коч, Курбат с военным отрядом переправился на Ольхон.

Часть отряда под началом Семена Скороходова в июне 1643 года ушла вдоль западного берега с проводником князем Южогу. Курбат велел Скороходову поставить зимовку и собрать ясак. В конце 1643 года, возвращаясь по льду Байкала, Скороходов попал в засаду Архича Батура и отряд был перебит. Остатки (12 чел.) вышли к Верхоленскому острогу. Курбат тоже вернулся в Верхоленский острог и составил «Чертеж Байкалу…»

* * *

Придется на время покинуть Курбата Афанасьевича, чтобы вспомнить поморцев, выпавших из моего повествования. Покорение Сибири было бы, наверное, любопытным для историков и с военной стороны (но этот интерес, увы, я как-то миновал, источника не нашел), как Москва отбирала восточные земли у ослабевших Чингизидов. Столица, практически, не использовала войска, но постепенно, не спеша, захватывала в клещи сразу с трех путей: более столетия морским ходом на кочах, лодьях, кочемарах и карбасах, забираясь в устья великих рек: второй поток землепроходцев наступал через хребты и гольцы, обширной тайгою десятками волоков от Мангазеи, Хатанги и Анабары, до срединной Лены, оттуда на Индигирку, Колыму и Анадырь, выстраивая острожки, деревеньки, припуская крестьянина на свободную пашенку и выпасы; а третье направление югом от Тобольска в верховья Лены, на Байкал и далее на Амур, Сахалин и Камчатку. Двигалось на восток новое «казачье войско», набранное Иваном Грозным «за клятвою» в северных и приморских областях, не боящееся смерти, стужи, нужи и длинных кочевых дорог через страсти и страдания; многие из первых покорителей Сибири сложили голову вдали от отчего дома, – и ни жена, ни старики-родители так никогда и не узнали, где «скончевали» их сыновья.

Это не были воинские формирования в обычном понимании, но разведывательные отряды из православных гулящих «людишек», не знавших воинского искусства, присяги, почестей и жалованья за труды, которых те же смышленые крестьяне-поморы «поднимали» в ясачные походы на кабальные деньги, ощупкою двигались в чужие воинственные земли, рискуя не только своей жизнью, но и последним нажитком; мужики, не имевшие ни жены, ни детей, не вылезающие из тяжкого кочевья по сибирям, отыскивая ясачный народ и поклоняя под московское знамя. Иноземные племена, недавно спустившиеся с Алтая, не встречали пришлых белолицых с хлебом-солью, но чинили всяческие препоны, устраивали засады и яростно защищали свою новую родину, постепенно под натиском уступали московской силе и, огрызаясь, неохотно уходили в глубь тайги. Но русские мужики и там наискивали непокорников и уговаривали то лаской, то таской принять власть русского царя. «Иноземцев» было много, порою их сила в сражении перевешивала казачью раз в двадцать и более того, но русские, даже насквозь израненные, не уступали в бою «нехристям».

Когда Курбат Иванов пришел с отрядом к Байкалу, там уже собирал ясак Кузнецов Онуфрий Степанович, родом с Мезени из Кузнецовской слободы. Любопытна его судьба.

В 1640 году он промышлял в Якутии соболя. В 1644 году поверстан в служилые казаки. Через год ушел в поход на братских людей (бурят) собирать ясак. Потом служил в Илимском остроге, на Усть-Кутской соляной варнице. В 1650 году под командованием Хабарова выступил в Амурский поход. Был десятником, командовал артиллерией. В 1651 году в сражении с маньчжурами под Аганским острожком подавлял мятеж С.В. Полякова. В 1652 году пожалован нагрудным Золотым знаком. С отъездом Хабарова в Москву назначен «даурской земли приказным человеком» и принял на себя Амурское войско. В 1653 году вышел походом на реку Сунгари, потерпел поражение от превосходящих сил, но через год одержал победу под Усть-Комарским острогом. В 1665 году возглавил поход по Амуру для сбора ясака и хлеба для амурского войска, но отряд был разбит во много раз превосходящим маньчжуро-китайско-корейским войском на Коргеевском плёсе. Онуфрий Кузнецов был убит.

Не менее интересна и судьба Исая Игнатьевича Нечаева (кузнеца). Груманланин из Мезенской волости, плавал в Ледяном океане. Один из первых совершил плавание на коче от Колымы на восток. Летом 1646 года вместе с пустозерцем Семеном Алексеевым пытались отыскать морской путь в Тихий океан через легендарный пролив Аниан, но помешала ледовая обстановка. Дошли только до Чаунской губы, здесь встретились с чукчами, провели с ними немую меновую торговлю и привезли с собою в Нижнеколымск «рыбьего зубу» (моржового клыка). На Руси впервые узнали о существовании чукчей, Чукотке и Чаунской губе.

Исай Игнатьев Нечаев (мезенец) был убит чукчами в 1657 году.

Иван Пуляев (мезенец) был убит ходынцами в 1653 году. Его дальний потомок ходил со мною в мезенскую школу.

Пуляев до казачьей службы в Якутске жил в устье Куты и приторговывал лесом. Потом был целовальником на Анадыри у Семена Дежнева. На похоронах Ивана Кузьмича Пуляева были его верные сподвижники и товарищи: Семен Дежнев, Василий Бугор, Федот Ветошка, Артемий Солдат.

Замечательный писатель Леонид Кокоулин родом из Красноярской области, мой товарищ, написавший прекрасную книжку для подростков «Затески к дому моему», которую следует изучать в каждой русской школе как путеводитель по будущей жизни. Но, увы, эту энциклопедию сибирского быта загрузили вавилонами пошлейшей беллетристики – и уникальную работу «Затески к дому моему» никто и не вспомнит ни в телевидении, ни в газете, ни в интернете, – загнали в нети, словно бы никогда и не бывало.

Сам-то писатель в восемнадцать лет хватил войны, вернулся из окопов в Сибирь как легендарная литературная личность, романтический герой (приехал на танкетке, с наградным пистолетом), веселый, натуристый красавец, стал работать прорабом на Колыме, на великих сибирских стройках, и приобрел широкую славу своими трудами. Я-то подружился с Кокоулиным, когда седина уже густо пробрызнула на его крупной голове, выросли дети, построена была под Москвою просторная изба, однажды сгоревшая в одночасье. Но страстный Кокоулин, любивший «зверски» париться в домашней баньке, несмотря на преклонные годы, не ударился в гореванье, а скоро поставил новую храмину, чем очень удивил меня. Наверное, безунывный писатель думал жить вечно… В последние десять лет он писал роман о Семене Дежневе и его сподвижнике Павле Кокоулине, своем дальнем предке из семнадцатого века.

Он всё время пытался узнать свою родову, предполагал, что она идет с Поморья, с моей стороны (о том же вспоминал выдающийся писатель Валентин Распутин. Фамилия идет из Окладниковой слободы, а после «съехала» в Сибирь). Известно, что Павел Васильевич Кокоулин поступил на службу «для письма» в Анадырский острожек к Семену Ивановичу Дежневу, потому что мезенский казак «не знал грамоте» и не мог сообщать колымскому воеводе Пушкину о ясачных сборах и походах по отысканию «новых землиц». Острожек, срубленный Дежневым в самом сердце чукотской земли, вдруг стал главной базою для выдвижения новых военных отрядов на Камчатку, Сахалин и Забайкалье к «братским» необъясаченным народам ещё за сто лет до Атласова.

Известно, что в 1654 году Павел Кокоулин (Заварза) на своём коче с командою из 14 человек ушел в море за промыслом и без вести пропал.

Я полагаю, что, если промышленник Павел Кокоулин плавал на поморском коче кормщиком, он без сомнения выходец из Поморья, может быть, даже из Мезенского угла.

В одном китайском трактате восемнадцатого века сообщается: «Их (русских) называют лаоцян. Они люди с голубыми впалыми глазами, выдающимся носом, желтой (рыжей) курчавой бородой, с длинным телом; много силы, но любят поспать и когда спят, не сразу просыпаются. Искусны в пешем бою, умеют обращаться с ружьями, не боятся луков и стрел. Если стрела попадает в тело, спокойно вытащат её, посмотрят друг на друга и засмеются…»

Примерно так же писали арабские путешественники о поморах-груманланах с Зимнего Берега Ледяного океана.

В сибирских архивах найдены сообщения в воеводскую съезжую избу о казаке Пашке Кокоулине по прозвищу Заварза. Судя по записям, Пашко Кокоулин был мужик резкий, своеносый, за крепким словом в карман не лез и был скор на расправу, но и на боях не прятался за чужую спину, многажды был крепко ранен.

«…В одном походе прославился тем, что делал толмачу-якуту разные гнусные предложения, за что был бит батогами своими товарищами».

«…Он же Пашко Кокоулин Заварза приходил украдом летом к нашему летовью, и как с рыбной ловли ехали служилые люди в лодке возле берега, и он, Пашко, стрелял из пищали и из луку Ивашка Пуляева, Васку Вилюя, у Юшка Трофимова руку прострелил, а сам он, Пашко, ушел в лес, и вперед, государь, он, Пашко, похваляется смертным боем». (Видимо, Заварза мстил своим обидчикам, что они побили его батогами перед «иноземцем».)

Впрочем, Заварзу скоро простили. В 1650 году он принимает участие в походе на Анадырь, где поставил острожек Семейко Дежнев и его горстке уцелевших людей требовалась срочная подмога. Павел Кокоулин остался в отряде, где и служил казак последние четыре года до своей гибели в Тихом океане.

«…Пашка Кокоулина на том приступе топором и копьем изранили в голову и в руку, и он, Пашко, немочен был всю зиму».

В 1652 году в походе на Шилку «он, Пашка, застрелен из лука пониже уха, пробиты щеки на обе стороны».

В 1654 году «а как имали Анаульские юрты, и на той драке Пашка Кокоулина, служилого, ранили в голову и в руку, а он, Пашко, “откасой” мужика сколол…

А в прошлом 162 годе на море с корги на коряцких людей ходили, и на той драке яз, Семейко, убил из пищали мужика, да на той же драке Пашка Кокоулина ранили из лука в бок, а он, Пашко, убил из пищали мужика».

И опять: «Служилого человека Пашка Кокоулина ранили в плечо и в стегно из лука. Не боялся он их. Совсем», – доносит Семен Иванович Дежнев о своём сподвижнике, когда того уже не было в живых.

* * *

А теперь пора вернуться к картографу Курбату Афанасьевичу Иванову (мезенцу).

18 апреля 1646 года служилые люди Якутского острога пятидесятник Курбат Иванов, десятник Васка Бугор и рядовые в числе 400 человек писали, что в 1639 году их послали на Лену из Березова и Енисейского острога на службу вместе с воеводами Петром Головиным и Матвеем Глебовым. Челобитчики писали о своей службе на реке Лене и по иным «сторонним рекам», в острожках, и по ясачным зимовьям. Службы эти зимние и летние, конные и струговые, нартные и лыжные. Лошадей, нарты и лыжи приходилось покупать по дорогой цене, входя в долги. Приходится голодать, есть траву, сосновую кору, коренье и всякую скверну принимать, иной раз есть скоромное «на погибель своей души ради государевой службы». А другой раз им и помирать приходилось голодной смертью».

Челобитчики сообщали, что они собирали ясак с большой прибылью, поставили новый якутский острог и съезжую избу, сделали новые заимки, построили церковь, хлебные и соболиные амбары.

Воевода Головин жалованье платил полностью, но из хлебного довольствия «выворачивали» одну треть, четыре рубля за пуд, т. к. место бесхлебное, лошади, которых на Руси покупали за 2–3 руб., в Якутске стоили 20–30 руб., нарты – 1 рубль, кафтаны – 3 руб., а шубы – 4 руб. Это жалованье казака за год.

Воеводы же приказали делать кочи, лодьи и дощаники для царской службы, а кто сам строить не умел, то нанимал людей и платил по 3–4 руб.

Казаки возмутились, пришли в съезжую избу к Петру Головину требовать полного жалованья и не только мукою, но и крупою, толокном, и пока не придет ответ от государя, собирать ясак отправится лишь половина служилых… Первого июля 1647 года часть служилых во главе с Реткиным и Бугром, забрав ружья, кинулась в бега вниз по Лене. Следом была выслана погоня в легких стругах и берегом лошадьми. Но «смутьяны» на уговоры не поддались, а ушли за «Камень» на Погочу и Колыму промышлять соболя своей волею. Часть же промышленников и «гулящих» на кочах и лодках спустились в море, по пути грабя встречные суда.

В 1659 году Курбат Иванов заступил в Анадырский острожек на место Семена Дежнева. Летом 1660 года пытался на коче пройти морем из устья Анадыри до Нижнеколымского острога, но Чукотский полуостров обогнуть не смог, буря разбила судно и выкинула команду на берег.

Ещё в 1646 году Курбат Иванов был назначен приказчиком в Кутский острожек, входивший в Илимское воеводство под началом стольника Василия Пушкина, заправлявшего огромными восточными землями, человека сурового, с загребистой рукою, умевшего «снять навару» с казака-походника, которому кроме ясачной службы дозволялось Москвою в середине семнадцатого века самому промышлять в тайге соболя, чтобы служивый от постоянной нужды не протянул ноги, но исправно нес службу в рискованных поисках необъясаченных «иноземных» племен. Но служилым не дозволялось самим продавать меха, но сдавать воеводе по той цене, которую он установит. Пушкин забирал соболей по рублю за зверя, а сбывал за четвертной: когда из Москвы прибыло следствие по лихоимствам Пушкина, то обнаружили за ним большие «истери», которые потерпела царская казна. Мезенские казаки-промышленники хорошо знали не только Ледяной океан, но и пермскую тайболу, и суровые сибирские суземки. Так в походе на Индигирку Семен Дежнев как бы «запопутьем» наставив ловушек, добыл с «кулемника» более ста соболей, когда другие служилые взяли с путика по пять– десять голов. А жалованье рядового казака было не более пяти рублей за год – это при добром отношении воеводы.

Курбат Иванов скоро стал пятидесятником, а когда начертил карту «Байкала и Лены со всеми входящими реками», то получил от Алексея Михайловича дворянское звание «сына боярского». Василий Пушкин, сидевший в то время илимским воеводою, отозвал Курбата Иванова с Усть-Кута и отправил в Анадырский острог вместо Дежнева главным целовальником Анадыри. И тут счастливая судьба Курбата Афанасьевича дала резкий сбой; что с ним приключилось, челобитья и «скаски» о том умалчивают. Мало собрать подать с инородцев, но надо доставить пушнину в Якутск и передать по начальству, а отуда в столицу. А крюки длинные, пути до Москвы долгие, и какое только дикое лихо вдруг не перебежит дорогу; иной раз с Колымы до столицы попадать, и за год не управишься. Отчего такая немилость свалилась на голову Курбата, история в подробностях умалчивает; хотя помор был человеком умным, дальновидным, достойным во всех отношениях, огни и воды «перетер», не сломался, многажды «ручкался» со смертью, был под стрелой, пулей и ножом на боях с иноземцами, за чужие спины никогда не прятался, с семнадцати годков ушел в Тобольск и поверстался в казаки, в военных командах исходил за ясаком всю Сибирь, и на мякине его, казалось бы, не проведешь, – но ведь какая-то «лихая зараза» вдруг подловила, иль злоимец, самохвал и завистник подставил ножку, и Курбат «брякнулся носом» в стылую колымскую «сендуху». И уже не поднялся (это моя не совсем удачная метафора. – Авт.). А может, и сказки всё, досужие вымыслы и байки про Курбата, а нынче через триста лет истин уже не сыскать, погрязли под грудой житейских побасёнок.

Но одно точно, был приказ Василия Пушкина доставить «пушную подать» на реку Лену в Якутск воеводе Головину. Обычно собольков везли в крепко увязанных кожаных мешках под охраною: если зимой, то на собаках, на оленях, или лошадях; если вешней водою, шили коч, собирали мореходов, и, уповая на милосердного Господа и добрую погоду, плыли через пролив Аниан до Усть-Колымского острога, где сидел казачий голова; а если время не поджимало и море Лаптевых на тот случай было свободным от торосов и не обещало разбойного ветра «в зубы», то шли кочем до устья Лены и бурлацкой лямкою тянулись до Якутска, всячески остерегаясь бродячих находальников, лесных самодинов, «еретников» и гулящих разбойников. Везли богатую казну дорогой ценою, – не копейки, а по деньгам семнадцатого века суммы огромные. Москва ждала с нетерпением щедрые сибирские приносы. Соболь на рынках Запада был дороже золота.

И когда местные краеведы стали складывать историю о призабытом первооткрывателе Байкала Курбате Афанасьевиче Иванове и его последней дороге в вечность от Анадыри до смертного дня, то обнаружилось, что архивных-то свидетельств нет (ушли на растопку), но сохранилось множество побрехонек и побасенок о судьбе выдающегося мезенского приказчика, боярского сына. Может, что-то принапутали любители-краеведы, занявшиеся судьбою первооткрывателя Байкала, не знавшие суровых обычаев русского востока в Средние века и устоявшихся порядков военной службы, где каждая «запятая» была увязана с природой, климатом и борьбою «за хлеб насущный». Известно, что Курбат доставил ясак из Анадырского острожка в Нижнеколымское зимовье, когда-то «зарубленное» Михайлой Стадухиным и братьями Коткиными. За острожной стеною поставили дом казачьего головы, съезжую избу, церковь, амбар для ясачного сбора и клеть для аманата за крепкою сторожею. Для соболиной казны (как водится) срублен был из плавника особый надежный амбар, но отчего-то опытный Курбат вдруг «сплоховал», приказал казакам стаскать всю «дороговь» из коча за стены острожка, сложить тюки в груд и накрыть сверху парусиной в надежде на волю Господню. Думал, наверное, с утра прибрать дороговь в амбар.

Время на воле уже стояло тёмное, начиналась долгая полярная ночь, море торосилось, льды-стамухи гремели и скрипели, притираясь боками. Затеялась долгая метель, погребая казачьи изобки. И вдруг (как доносят былички) в конце октября вспыхнул в остроге пожар, и драгоценная пушная кладь сгорела в минуты, ушла в дым. Известие об огромной «казенной потрате» послали в Илимск воеводе Василию Пушкину. Для скорого дознания были посланы два казака, но они уже не застали Курбата на Колыме. Его заглазно обвинили в нарочитом поджоге царской казны и хищении. «Ловцы» кинулись следом за Курбатом, чтобы оковать преступника, но настигли уже на Чечуйском волоке в верховьях Нижней Тунгуски, куда сын боярский добирался до места новой службы, определенной воеводою Василием Пушкиным.

Конечно, не зная всех обстоятельств средневековой жизни, сложно гадать на кофейной гуще, размышлять на русской печи о причинах трагедии и вязать их в осмысленный логический узел. Если весть от Илима до Колымы шла не менее полугода, и всякий замысел рассыпался от состояния погоды, путей движения, снабжения, транспорта, тяглецов, кабальной вольницы и денег, когда каждый займованный грошик покрутчика, казака и промышленника был на особом счету, а за кабальный рубль, взятый в долг, можно было угодить в тюрьму. Из Илимска на Чечуйский волок прибыли стражники с наказом арестовать Курбата Иванова и доставить под строгой охраною к воеводе Пушкину для дознания. В дороге Курбат заболел сердцем и скончался. Без отпевания прежде не отвозили на погост, а прикапывали в ямку возле жальника. Но ближняя церковь была только в Усть– Куте, где Курбат два года (1646–1648) служил приказчиком. Видимо, в церкви острожка его отпели, имя занесли в святцы и на местном казачьем кладбище возле храма Нерукотворного образа Бога и Спаса нашего Исуса Христа в 1667 году погребли мезенского помора, русского скифа с Зимнего Берега Курбата Афанасьевича Иванова. В это же время из столицы по делу воеводы Пушкина попадали чиновные люди расследовать шкурные интересы илимского хозяина…

В поселке Чанчур Курбату Иванову (мезенцу) возле Байкало-Ленского заповедника местные краеведы поставили памятник из серо-коричневого гранита: «Казаку Курбату Иванову первопроходцу к Байкалу в 1643 году». Ниже выбит в камне афоризм армянского историка Егише: «Память о прошлом – это дозорная вышка, с которой хорошо видно будущее».

Венчают памятник два бронзовых колокола, как символы верности Исусу Христу и государству Российскому.

Курбат Иванов, составитель первой карты «Байкала и входящих рек», умер в 1667 году…

…Очередной «кочевой круг» мезенских груманлан, начавшийся с похода промышленника Волка с Мангазеи на Енисей и Лену, завершился со смертью Семена Ивановича Дежнева. От кончины Ивана Васильевича Грозного до смерти Дежнева минуло сто лет. Земли Московского царства были вчерне очерчены на первой российской карте Петра Годунова, желание русского царя Ивана Васильевича (застолбить границы великого государства на севере и востоке) было исполнено. Военная команда, вернувшись из долгого похода по востоку Сибири, уже не застала Грозного в живых. Начиналось Смутное время; польское нашествие, самозванцы, всеобщая раздорица и боярская сумятня за власть; Московская Русь повисла на волоске от погибели, и, казалось, в эти заполошные времена оледенения, бескормицы и чумы, уже ничто не спасет русское племя, но православный крестьянин, как птица феникс, обьятая пламенем, восстал из пепла…

Но тут в церкви начались шатания, «ересь жидовствующих» от «немецких лутеров» и британских протестантов перекинулась на Московию и притащила за собою не только сомнения в православную церковь, но выселила из храма самого Христа – мужицкого заступленника, и волны обиды и печали накатили на русскую деревню. Оскорбленный народ двинулся к Москве, чтобы на место самозванца Годунова, истребившего всю отрасль Рюриковичей, поставить своего царя. Восстала Соловецкая обитель, монахи засели за стенами, и лишь через десять лет приступа, через многие жертвы и незатихающие религиозные распри наметились слабые ростки национального согласия. С Волги двинулись казачьи полки Разина, с Польши перекинулась черная немочь шляхты, с юга прискакали злобные татарове. Так и правили Романовы все триста лет в условиях: ни войны, ни мира. «Богатыни» уставились в Запад, в чужой стороне сыскивая себе услады, забывая не только родство с отечеством, но и родной язык; а крестьяне погрузились в свою душу, с Исусовой молитовкой переживая крепостное насилие. Барин наслаждался в Лондонах и Парижах, полагая, что Господь дает такую короткую жизнь для черевных прелестей и плотских удовольствий, а крестьянин, крепкий в вере, смиренно кланялся пашенке и Ледяному океану. Одного желая, чтобы оставили в спокое и не погоняли ежедень в потылицу… Но тут пришел во власть немилостивый царь Петр и, погуляв с католиками Запада, привез в русскую столицу мстительную немчуру, жадную до золотого тельца.

И только русский крестьянин, при всех трудностях бытия, никогда не позабывал о душе, не мог ни продать, ни предать её ради «поганой» утробушки, этого черного врана и жирной свиньи, отвергших не меркнущую красоту вечно живой природы, где царствует Богородица. В поте лица добывая хлеб свой, ради «едишки» крестьянин никогда не менял сдобную перепечу на страсти души своей. «Хлеб наш насущный» не мог стать для православного единственным смыслом прозябания на этом свете, ибо душа жила мечтаниями о воле и картинами красоты, и даже мысли о рае, ожидание небесного вечного счастия, не могли обрушить в русской душе восхищение миром земным, его неувядаемой красотою во все времена года. И это чувство поклона, почтения и любви к жизни предков не могла затмить даже ортодоксальная церковь, не признававшая рай на земле.

Наезжий служивый и не догадается, придирчиво примеряясь к облику помора, теребящего шапенку из собачьего меха, какие бури живут в мезенском походнике, какие неспокойные мысли толкутся в голове, позывая к решительному поступку, навеянные древним церковным уставом, рожденным за века суровой жизни у края Ледяного Скифского Океана в досюльные времена.

Вся философия, весь жизненный устрой изложены в деревенском стихе поморца-уставщика; его мог выпеть в становье мезенец, иль пинежанин от полноты внезапно вспыхнувшей грусти, иль выплакать плачея надрывным голосом у тела покойного родника, вызывая причетом всеобщую слезу.

Колыбель русского народа Восточно-Европейская равнина, крупнейшая на земном шаре, площадью в 4 миллиона кв. км – на севере перевалила за полярный круг, а на юге приникла к Черному (русскому) морю; на востоке остановилась у Камня, на западе опоясалась Дунаем. Настолько огромна Русская равнина – отчая земля, мать-роженица, откуда отправилось в новый поход русское кочевье.

Много всякого народу пропало с той поры с мировой карты, сдуло однажды ветрами судьбы, и уже никогда не дознаться до их былого образа, когда они были затеяны Господом. Вот и алтайские скифы исчезли, и пермские, и уральские, и чудь, и сихиртя, и грустинцы, и лукоморцы, инды и ганги и ещё сотни неведомых племен: но русские скифы Ледяного океана уцелели для будущей истории человечества, выкованные «Стихеей» и «Сендухой» у самой кромки погибающего рая под Полярной звездой (Кол). И не чудо ли это? Много разных удивительных племен населяли лукоморье от Колы до Ямала, ну и где они, в какие затаились ледяные пещерицы, подгадывая туманное будущее? А вот русские скифы с Зимнего Берега, не дожидаясь вымирания от стужи, как погибли мамонты и саблезубые тигры, вдруг снялись с насиженного места и двинулись на восток, где затерялись когда-то неведомые их предки. Вы думаете, наверное, что я вспоминаю с ухмылкою дремную бабкину сказку, пряча в теплый угол полатей от вашей памяти истинную изжитую историю. Да нет же, братцы, ничего я не сочиняю, не путаю и не прячу: с тех пор, как заморные бивни шерстяных мамонтов вылезли из ледяной бездны, из них стали точить биллиардные шары, сказка вдруг превратилась в эпизод длинной (в тысячи лет) русской судьбы древнейшего народа, биографию которого никто в Европе не брал в расчет, выстраивая историю своего «цивилизованного» племени без присутствия таёжных «барбаров-ведьмедей».

Велика роль странника, бродяги в мировой культуре и самой истории. Но нельзя их ставить вровень, ибо это разные психики, разные душевные устройства, разные нравственные миры, у бродяг за редкость религиозное сознание и ставить их на одну доску – полная глупость и раздвоенность сознания и духовные поиски, и если скитальцы и кочевники строят государство, связуют племя в один монолит, крепят народ, несут боевое знамя, вступают в сражение за национальное сознание в первых рядах, то бродяги-отщепенцы, сколотыши, не имеют своего дома, родовы, семьи, мечтаний, дети для них обуза, они часто ищут счастие на дне стакана, не думают о будущем, это чаще всего перекати-поле, живут за чужой кошт, под чужим случайным кровом, живут, повинуясь своей прихоти, cвоей прихотью, самоправством, отказываясь от своего дома и родины. И странно утверждать, что бродяги воевали Сибирь, крепили свое царство; бродяга бежит из дому, повинуясь звериному инстинкту, когда воля превыше всего. Гулящий на Руси, кто затеивал тестяную квашню бунта, был главным бродилом его, он в большинстве своём был верующим человеком и понапрасну не проливал кровь, и когда шел в схватку с иноземцем, знал кто у него из товарищей одесную, а ато ошую, кто с богом, а кто с чертом. Покоряли Сибирь не бродяги пустоголовые, но молодые казаки, кому грустно было сидеть в четырех стенах, и приобретя житейский опыт в плаваниях по Ледяному океану, они знали, что стоит цинготная старуха с косою, и как совладать с бесшабашной удалью, иль управить с внезапным страхом. Бродяги – чаще всего люди без завета, замысла, без игры таинственных чувств, без тонкой сердечной струны, живущие из принципа «день да ночь – сутки прочь, а там управится само собою». Потому из мезенцев вышло мало бродяг, но много казаков, трудников, охочих людей, служилых и промышленников, охотников, кто не только собирал ясак и скупал у «иноземцев» пушнину, но и сам ставил в тайге ловушки-кулемки и западни, доставал на долгих путиках соболей и песцов, и черных лисиц, ловил боровую птицу, умел ошкерить зверя, обработать шкуренку, чтобы не повредить мех, знал, где можно добыть соболька; они отыскали пути-дороги через гольцы и суземки, кочевья «сыроядцев», умели с ними вести торг и беседу, вот те казаки – служилые поморцы, иль гулящие парни, кто верстался в казачье войско на один поход, иль на год без жалованья, – эти поморцы из Мезенской волости и попали в русскую историю, в первый ряд землепроходцев: парни героического склада, но разумные, толковые, умевшие «суп из топора сварить», выйти живыми из любой служебной передряги, кто и вперед не лез, но и за чужие спины не прятался, зная как лучше управить дело, чтобы и самому не угодить под стрелу «иноземца» и приятеля спасти. Такого народу, вышедщего из груманлан, отличилось по Сибири, пожалуй, не более сотни, но все они были на слуху. И большинство груманлан верстались из Мезенской волости из русских скифов. А вторым потоком, наслушавшись быличек и досужих сплетен о райских местах, где можно быстро разбогатеть, хлынули на «златокипящий Восток» уже десятки тысяч русского народу, пожалуй, со всей Центральной Руси; но это были работники другого разбору, и в русские летописные помянники из этих сотен тысяч угодили единицы. В первом потоке землепроходцев бродяг не было, по рисковым неизведанным путям двинулись в зачарованное пространство мезенские промышленники, когда стужа опустилась на севера и окончательно сковала Скифский океан.

И странно, что в русской философии и литературе ученые-горожане уравняли скитальца, кочевника с бродягою: дескать, «бродяжничеством жила Русь и после тех времен, когда создалось государство. Бродягами она расширила свои пределы. Зов пространства, тяга пути, от него и “Авось” – русский Бог…»

Бродяги – это тягловая уросливая «скотинка» без Бога в душе… Без неё не обойтись, но и управить ею очень трудно.

11.05.2025