Волна резкого похолодания с ледяного арктического океана на четыре века затопила Россию (1300–1700), но особенно безжалостно обошлась с поморами, русскими скифами, живущими с морской пашенки. Мужики ударились в Сибири не только от петровского кровавого топора (Константин Аксаков) и от безжалостных податей, убивающих на корню северную деревню, но и от бесхлебицы, терзающей вольного мужика, хуже барской «крепости». Скифский океан словно погрузился в долгую тяжелую дрёму, изредка раздвигая торосы, как бы распахивая тяжелый оленный совик, чтобы продышаться, хватить «солнушка», чтобы деревенские женки обрадели, вылезли на угор, и с гляденя, узревши проблески солнышка меж туч, поклонились ему и воскликнули: «Здравствуй, батюшко, слава тебе Господи, тепло-то увидели, теперь и жить можно»… И сколько сразу воодушевления во всём теле… да что там суесловить, братцы мои, кто из русских старожильцев не знает, с каким сердечным восторгом встречает Северная Русь первый солнечный луч.
А тут Русь как бы оцепенела, и многим недобрым соседям показалось, что погрузился чудный народ не просто в глубокое забытье, но в смертный сон, и огромная земля от «ледяного мрака» до алтайских хребтов освободилась от русской власти, стала ничьей: вот и налетело вороньё, приползла всякая сыроядь от червочки до мышонка, и давай терзать по крохом ржаной огромный каравай, окрайки которого (ароматные хрустящие горбухи) скрывались во мраке ночи, где восседал владыка мира… Много всяких гонимых племен понабежали с Алтая, Саян, Гималаев, с маньчжурской, Японской, Монгольской, Корейской стороны, и все тут, в Сибирях, завозились, затеивая себе новый домашний очаг в застывшей, потерявшей исторические очертания былой великой скифской империи: ненцы и энцы, чуванцы, чукчи, коряки, юкагиры, ламуты, монголы, корейцы, японцы и китайцы, казахи и уйгуры и др. – раскосый желтый народ. Куда делись белые, голубоглазые, ещё допотопные люди, – никто не знает, но лишь нынче, несколько лет назад (в XXI веке), на Алтай приехали английские археологи и обнаружили в могильных курганах «сухояловые косточки» скифских амазонок времен греческой Трои…
Не удивительно ли, народ сочиняет сказки для вразумления и удивления и сам же их перечеркивает, как бы тем самым доказывая, что времени-то, братцы, оказывается, нет, а есть лишь измышления о нём, есть лишь сказка о сказке. Чтобы вовсе разувериться в человеческой истории; да, она, кажись, была, о ней столько преданий и летописей, сказаний и переживаний. Она поминутно у всех на устах и плотно сомкнулась с человеческим бытием, с обрядней скотиной в хлеву, русской печью, под которой живет доможирко с доможирихой, и полатями, где хозяин-старичонко рассказывал внукам житейские истории, сливающиеся со сказкой; были страсти и страдания, жуткие концы света, в которых всё перечеркивалось, вроде бы взаправду и навсегда: но вот проходило время, и всё возвращалось в игру, забаву, былину и предание, и вот сейчас, когда я вспоминаю о груманланах, своих предках, о Поморье, о Ледяном Скифском Океане, то все мои раздумья и горячие чувства вдруг невольно превращаются в сказку…
Но Грозный считал себя русским скифом и полагал искренне, что скифские земли по праву наследства принадлежат русскому народу. Он направил военные отряды на Восток, чтобы описать рубежи империи, и удивительно, но пределы России, узаконенные Иваном Васильевичем, совпали с границами будущего Советского Союза. «Это древняя земля русских скифов, завещанная нам предками и Господом Богом, – настаивал царь, – и другой земли нам не надо». Потому и облагали ясаком (податью) пришлые племена, как «иноземцев», явившихся в чужую землю, под русскую власть. Племена никто не воевал, они добровольно поклонились царю, встали под русское знамя, и потому, уважая чужие народы, коли они согласно приняли белую Сибирь, Грозный повелел никого из «иноземцев» не устрашать понапрасну, не теснить налогами под страхом сурового наказания.
Хотя, по легенде, у Ивана Васильевича якобы была завещательная грамота от великого полководца Александра Македонского, где говорилось, что земли от Средиземного моря до Ледяного Океана и от моря Варяжского (Сварожского) до Тихого океана во всю глубь принадлежат России на вечные времена… И когда Грозный воевал с ливонцами (немцами) за Балтику, он был уверен, что возвращает родовое Варяжское море, которое ещё в допотопные времена было частью великой Руси, и потому Грозный не бахвалился и не кичился величием, когда с гордостью внушал послам, де «нам чужой земли не надо, у нас своей хватает».
Но, увы, за землю и волю вершится бесконечное стяжание всех народов мира, и оно будет продолжаться до скончания веков… Ведь до сих пор живут сомнения о планете Земля: одни разумеют ее круглой, другие фасолиной, хотя, казалось бы, люди уже давно летают в космос, откуда, уверяют нас, наивных, – всё видать. Но однажды проросло в умах смущение, что Земля не может быть круглой, и это чувство невозможно обороть.
Ведь есть на свете необъяснимые вещи, как возникновение Земли и происхождение человека, и никакой глубокий ум и поныне не может внятно рассудить. Да и за бесконечной борьбой за кусок хлеба насущного подобные мысли редко кому встревожат голову, ибо невнятные терзания сбивают с панталыку душевное спокойствие, нарушают устойчивость, вызывают разноголосицу чувств, таких далеких своей внешней бесполезностью в бесконечном мире простых человеческих дел.
Но прежде каждый крестьянин знал, что земля Божья – его творение, никому не принадлежит и отдана копорюжнику лишь на временное пользование, её нельзя ни продать, ни купить, это понимание превратилось в народную заповедь, в букву Господнего закона, выправляющего всеобщую мирную жизнь, которую грех нарушить. Мир был сотворен всесильным Богом по его разумению, то ничьи лукавые мысли не могли развеять благодатную мысль о первенстве Верховного, который и создал всё живое и, сидя на престоле, правит и судит по справедливости. Чего думать о том, что неколебимо на веки вечные, а на мужика ежедень с раннего утра наваливается воз забот, которые надо непременно исполнить на свету; вот и крутись, сердешный… Потому чувства о земле не оставляют крестьянина до последнего часа. «А какая она там, круглая, плоская? От своего польца до ближнего чернолесья, кабыть, плоская, а там кто его знает? Досужие люди хаживали до края, куда скатывается солнце, и сказывали, что мать сыра земля покоится на хребтинах мамонтов, а те стоят на китах, а великаньи мясные туши плавают в Ледяном Скифском Океане, по которому вечно, не утихая, кочуют волны и скитаются торосы в сотни саженей высотою, с жутким грохотом и скрипом притираясь алмазными боками… У каждого народа живет свое предание, с которым живёт племя, во всем на него полагаясь. На Индигирке есть своё предание о возникновении Земли, на него и опираются юкагиры, советуясь с шаманом, который общается с богом Нумой и тадебциями, его идолами. Помнится, мне послал якутский ученый Габышев легенду о происхождении Земли, которую со дна океана принес Господу чирок, а Бог тот клоч размутовил во все стороны океана. И так появилась Земля. А тут мне неожиданно попала на глаза очень похожая побасенка из Русского Устья, что на Индигирке, легендарного самого северного зимовья, поставленного русскими «бродягами» (вездеходцами) в незапамятные времена. В своей работе (как и в жизни) я долго плыл с груманланами к этому становью Русское Устье (Русское Жило) и наконец-то все препятствия одолел и сейчас стою на околице села, едва находя в рыжей глинистой тундре-сендухе редкие невзрачные изобки, мокнущие под сиротским дождем-обложником в канун долгой арктической ночи. Скоро сменит ветер-заморозник с океана, потом всё лукоморье закопается в снега по самые крыши, и весь божий мир накроется белым саваном. У этих русских скитальцев, осевших на житьё в соседях у Джуджи и Маджуджи, заросших шерстью злобных великанов, охраняющих арктические границы от злых подземных чудовищ, эта болотная кочковатая равнина, утекающая в Скифский океан, – их родная распрекрасная сторона, и с этим, братцы, не поспоришь. И сразу на ум придет мезенское присловье: своя земля и в горсти мила.
«Первое время нихто не был, ни людей, никого, бул только дух на небесах и от этого духа основался человек, и он там жил на небесах. Он думает, этот человек: должна ведь быть земля. Он посмотрел вниз, а там море и увидел, что-то чернеет в одном месте. Вот он приблизился к этому месту и увидел, что гагара на море плавает. Стал он с ней баять (он тоже этот гагара, как святой)».
«А ты знаешь, где земля лежит?»
«Я думаю, внутри есть, очень далеко», – отвечает гагара.
«Как ли не могем достать земли? – человек спрашивает.
Старик Шахов (старожилец Русского Устья) обмакнул юколу в соль, глотнул чаю, прикурил потухший «Беломор» и просто посмотрел на меня.
«Понимаешь хоть, о чем я говорю?»
«Со слуха как-то не очень. Может, на русский перейдете?»
Старик рассмеялся.
«А я и говорю на русском. Если я баять начну по досельному, вообще иностранцем стану».
Потихоньку Иннокентий Иванович все-таки подстроился под мою речь и заговорил почти без акцента:
«Гагара нырнул и долго его не было, наконец выплыл пустой. «Есть, – говорит, земля, но достать сил не хватило… Тогда дух прибавил ему силы и вынес гагара землю на себе. А Дух взял ту землю, размутовил и дунул по всему свету. Где упало больше, там стали горы, курганы, где меньше – суша, а море морем осталось».
Это священное писание по-русскоустьински. Четыреста лет его передавали из уст в уста, что-то забыли, что-то добавили.
Ещё рассказывал Шахов, как гагара стал строить престол выше, чем у Духа, и пришли к гагаре апостолы с предупреждением. Гагара их не послушал. И тогда сдунул Дух гагарин престол в море и сказал: «Будь ты Сатанаил!»
Шахов живет в Лабазном – это самая дальняя русская землица на Индигирке. От неё 30 километров до океана. Шахов поселился в Лабазном в 1940 году, когда было ему 15 лет. И с тех пор проживает там один.
…Всего в протоках Индигирки (Собачьей реки) 29 заимок и на каждой свой философ. Если заменить моторку на лодку-ветку, то заимка Шахова будет выглядеть древней (досюльной), как в давние века: юрта, лабаз для хранения сетей и грузил из мамонтовых бивней и несколько шалашей из бревен. Дрова на вес золота. Река приносит плавник с верховьев Индигирки и её притоков. Если заболеешь вдруг, то ложись и помирай от стужи.
Юрта (балаган) – жилище русских. Это полуземлянка, тесная и душная, окна не открываются, топится по-черному, и дым от каменки, что стоит в углу, уходит в продух в крыше. Изба срублена из бревен, поставленных вертикально по-юкагирски, сверху покрыта дерном, а щели в стенах обмазаны глиной. Вместо стекол на лето вставляют налимью кожу, а в зиму – толстую пластину льда. За день лед подтаивает и накипь сдирают скребком.
«Иннокентий Иванович, а вам тишина не мешает?»
«А здесь не тихо. Здесь ветер с океана дует».
«А тоска?»
«Тоска – это смерть. Если затоскуешь, тут же помрешь. Сейчас промысловый сезон прошел, а то баял бы я тут с вами. У нас пословица есть: «При худе худо, а без худа гаже того».
Каким-то чудом эта окраинная земля на Индигирке для горстки пришлых людей с Мезенской волости в семнадцатом веке стала родиной. Какими путями двигались они в устье Собачьей реки, – этого, пожалуй, никогда не открыть даже самому проницательному уму.
В эти же годы юкагиры, сошедшие с Алтая, уже освоились на Собачьей реке, посчитали эту привольную землю своею, а бывшие хозяева, оставившие в память по себе лишь названия великих рек и подземные города, ушли неведомо куда, как бы пропали, растворились в воздухе. Племен было множество и над каждым родом стояли свой «князец» и шаман, и когда заявились первые русские и потребовали подать (от соболя до пяти с каждого «иноземца»), князьцам выслушивать эти требования «белолицых» было невыносимо, и юкагиры скоро сплотились в конфедерацию, чтобы сохранить за собою Индигирку. И принялись строить остроги по примеру русских. Те и другие считали себе старожильцами, коренными жителями этих мест, которые даровал им Бог. Подать была невеликой (ничтожной), ибо «слабый в носке» соболий мех у юкагиров не шел в цене, его использовали женщины на «подтирку», шили детям тапочки, и не стоял ни в какое сравнение с собачьей шкурой, оленьей и лосиной. Потому за соболем не охотились, брали того зверька, что случайно попадал в западню… Соболя не стоили того, чтобы затеивать войны и проливать кровь. Но шаманы понимали, что поступись хотя бы малой долей свободы – и «белолицые» скоро превратят вольный народ в своих работников, как то и случилось на Алтае, отчего юкагиры пустились от скифов искать свободных земель… И пришлось казакам ясачить множество непокорного народу и забирать под цареву руку. Угодили под подать юкагиры: коромои, онойди, омобенцы, алайи, янга, шоромба, омока, когимцы, тунгусы-ламутки, годниканы, западные чукчи, якуты ленские и якуты ланские.
Первым пришел на Собачью реку с Нижней Лены служилый Иван Ребров в 1638 году. Был он крестьянского роду с Печеры и деревня его значилась за Мезенской волостью. Будучи на Яне, Ребров в начале 1638 года подал челобитье для похода на новую землицу: «Иттить по морю на новую стороннюю Индигирскую реку к Собачья тож, для прииску новых землиц и для приводу под государеву высокую руку новых неясачных иноземцев и получил от Перфильева утверждение. Со служилыми и вольными промышленными людьми в том же году отправился из устья Яны на Индигирку».
Замысел был рисковый; поставить зимовье с острожком в самом центре земли юкагиров. Ребров срубил острожек на землях Олюбенцев (в будущем из него выросло Русское Устье), оттуда двинулся вверх по реке в угодья Янгинцев, потом на приток Юнгонду, где кочевал верховный вождь Янга Уенда и там поставил Уендинское зимовье. Захватили у янгов аманатов и стали собирать дань. Уендинское зимовье Ребров зарубил основательно: поставил жилую избу с комнатой для аманата, пленного князьца, и отдельно амбар для ясака. Обнес зимовье бревенчатой стеною и по внутренней стороне пристроил примост для воинской стражи, если юкагиры полезут на штурм (что позднее и случилось). Ребров потерпел от юкагиров тяжелое поражение и был вынужден отступить из земли Янга, уничтожив стену Уиндинского зимовья, чтобы юкагиры не воспользовались ею в будущем. Но в устье Индигирки Ребров удержал острожек. В это время и явился пятидесятник Посник Иванов по прозвищу Губарь (мезенец) в землю шоромба с конным отрядом в 30 казаков. Проводниками были юкагиры Клемен и Онойды.
Посник Иванов Губарь – первооткрыватель Индигирки и народа «чухча» (мезенец), он по всей Сибири оставил вечные исторические следы. В 1634 году основал Вилюйск, позднее Верхоянск и Зашиверск. В 1637 году первым перевалил через хребты Верхоянский и Черского, открыл Индигирку.
Он пришел с Яны сухим путем через горы, дорога заняла четыре недели. Сначала от Тоустаха через неясычных ламутов на Верхнюю Индигирку, потом спустился до народа «Шоромба» и стал станом на берегу Собачьей реки, где его юкагиры и не ждали.
«В 1637 году он, Постничко с товарищи с 27 человеки пошел коньми с Янги реки вверх по Толстаку реке в Юкагирскую землицу на Индигирскую реку. И шол, государь, по Толстаку реке в Юкагирскую землицу через хребты до Индигирские вершины многими неясачными тунгускими ламутками до Индигирской реки, а потом вниз до Юкагирской землицы четыре недели».
И если неясачные шоромба ждали Посника с западной стороны, то он неожиданно появился с юга, избежал засады и соединился с Ребровым. Юкагиры запросили помощи у Янга, верховного главы конфедерации. Уенда уже сбросил власть Реброва и выступил на помощь коромбоям. Ополчение конфедерации вышло против Посника Иванова. Русские потеряли почти всех лошадей. Но долгий бой закончился поражением юкагиров, были взяты в полон и обращены в аманаты шоромба князец Полева и янгинец шаман Пискун.
16 августа 1639 года «шоромбойские и янгенские пешие и оленные мужики» атаковали стан Посника Губаря (бой шел на суше и на воде) с переменным успехом весь день, и юкагиры отбили захваченного в аманаты князьца Пелеву, но казаки Посника Иванова взяли в плен «лутчего шоромбойского мужика» шамана Уледу, и юкагиры отступили от стана. В начале сентября 1639 года Посник Иванов основал Подшиверское зимовье и до 1667 года оно называлось в приказных отписках как Индигирское Верхнее зимовье для сбора ясака с янгинцев и шоромба. Зимовье было зарублено в двух днях пути выше устья Юнгонды, где находилось брошенное Ребровым Уляндинское зимовье, захваченное князьцом Улендой.
13 сентября Посник, наскоро построив струг, двинулся из Подшиверского зимовья на юг, вверх по Индигирке на южных янгинцев, которых возглавлял вождь Чича, его брата захватили с бою в аманаты. Ясачная книга Посника указываает, что его казачья команда с мая 1639 года до возвращения в Якутск внесла в казну 140 соболей. Иван Ребров в челобитье пишет, что поставил по Собачьей реке два острожка – Ундейское зимовье и на Нижней Индигирке: «Допрежь меня холопа твоего на тех тяжелых государевых службах на Яне и Индигирке никто не бывал, твоим, государь, счастием под твою государеву высокую руку привел».
На Колыме и Индигирке в 1649–1700 годах побывали кроме Реброва и Посника Иванова (мезенца) служилые, торговые и промысловые люди: Фёдор Чурка, Иван Беляна, Андрей Горелой, Юрий Селиверстов (мезенец), Василий Катаев, Никифор Малетин, Тарас Стадухин, Семен Сорокоумов, Никифор Малыгин (мезенец), Яков Вятка, Тимофей Булдаков.
Вот что пишет Тимофей Булдаков, попавший в 1650 году в морскую оказию (зажало во льдах): «…на нартах и веревками перетаскивали друг друга и, идучи по льду, корм и одежду дорогой пометали, а лодок не взяли с кочей, потому что, идучи морем, оцинжали, волочь не мочь. А от кочей шли по льду девять дней, и вышед на землю, наделали нартишек и лыжишка и шли в устье Индигирки с великой нуждой и холодны, и голодны, наги и босы».
Ясак тяжело доставался военной команде, и собольи меха, ластящиеся к женским плечам француженки и англичанки, отсвечивали сквозь подпушек невыразимым розовым цветом той крови русского промышленника, что и придавала особый оттенок шелковой глубине черного соболя… Те же юкагиры, что использовали мех для женского тела вместо воды и выкидывали из юрты на морозный искрящийся снег, были воинственны и дерзки от страха потерять волю; и стояли за тайгу не от скупости и жадности, что жалко было отдавать неверным белым соболя, но от того, что с каждым уловленным соболем исчезал из природы дух свободы. (Может, мне и кажется, ибо трудно передать душевные чувства иного племени с другим составом крови: это невыразимо, как невозможно представить переливы чувств красавца иноходца, скачущего под разрывы снарядов.)
Вот что сообщает государю Иван Ребров с Колымы: «…И вот колымский князец Олай отказался давать ясак, а старший военной команды стал настаивать. И вот Олай со своими братьями улусными людьми засели в острожке, а казаки того Олая из острожка выбили и сына его схватили жива… Пришел к нам тот князец Олай и стал говорить: не убейте вы моего сына, а я де стану государевым ясаком промышляти, стану де я государю ясак платити по все годы. И мы на ево Олаевых житьях поставили острожек: Олава сына посадили в комнаты за охраной…»
(Иван Ребров был семь раз ранен. Одна рана стрельная в голову и кость спинная перерублена… Иван Ерастов и Фёдор Чюкичев стали собирать ясак с юкагиров, те ответили «невежливо», произошел бой. Дрались с ними съемным боем с утра до вечера. В боях с юкагирами был много раз ранен Иван Беляев, Михаил Стадухин ранен стрелою в грудь, Федот Попов потерпел от чукчей, Семен Дежнев был ранен тринадцать раз в руку, ногу, плечо, грудь, голову.)
История каждого мореходца не менее интересна и загадочна, чем путешествия Скотта и Магеллана, но более трудна по страстям и страданиям, если учесть, что те путешественники кочевали по теплым морям, а русские мореходцы в стуже и нуже, окруженные льдами, когда неоткуда было ждать спасения и могли вызволить из недоли лишь собственное мужество, сердечность и вера в Христа. Их вера и любовь к Господу были безусловны и ни на мгновение не подвергались сомнению.
Десятки мезенских кочей и лодей плавали от Анадыри до Лены, и если на каждом суденышке было не менее десяти-двадцати мореходцев и «гулящих», промышленников и торговых людей, то можно представить сколько людей хлопотали о будущем Сибири, кочуя в дальнем закоулке вновь обживаемых земель… А это дело всегда требует многих невероятных усилий от каждого «человеченки», волею судьбы угодившего в государственную службу созидания…
Протестанты Запада, внедряясь в новые земли, первым делом старались прикопить капиталу для своего рода, и когда все, кто крутился возле, жили этой же мыслью, то иного мечтания и не могло возникнуть в голове попадающего к берегам Нового Света испанца, британца, португальца… Но в уме русского кочевника сидело одно: «Только бы пережить до утра, а там, как Бог даст». Сами суровые зимние просторы не могли впустить в душу служилого каких-то иных мечтаний: лишь у бывалого казачины-поморца, кто десятки лет уже истратил на дикое прозябание на Колыме, приспособившись к характеру сибирской земли, поняв её характер, вспыхивало вдруг что-то затейливое, далекое от службы, напоминающее грёзы, когда слышал в становье побаски о служилом, с которым недавно кочевал за ясаком, а ему вдруг пофартило.
Всего вероятнее, что Русское Устье появилось на Индигирке не ранее 1640 года, ибо ни Посник Иванов, ни Ребров о русских зимовьях в Якутск не доносили, но пишут якутскому воеводе: дескать, русских жильцов в тех краях не встречали, но отчего-то жители Устья гнут своё, что, по слухам, зимовьё поставили беглые новгородцы, попавшие морским ходом из Архангельска на Индигирку, уходя из Новгорода от лютых козней Ивана Грозного и его сатрапов. Но десять поколений старожильцев, никуда не выезжая из дикого угла в большой мир, даже забывших «тележное колесо», не могли знать о невыносимом иге «того сатрапа и кровопийцы» московского царя и уж совсем худо представляли житийный устав современного русского государства, законы и порядки столичного быта; ибо даже прежний деревенский порядок семнадцатого века с времен Ивана Васильевича окончательно изветрился из строгих правил и привычек Руси. Русское Устье укоренилось в своём придуманном мире, вне столетий и царей, вне законов, выпав из-под власти. Начальником уже триста лет был «устьинский» староста, голова, батюшка, духовный распорядитель и главный ответчик перед Спасителем. Это и был, наверное, истинный русский рай, который искали крестьяне триста лет. А он спрятался в устье Индигирки.
Наверное, питерские слухи о Грозном доставил на Индигирку анархист Зензинов, сосланный на Лену в начале двадцатого века. А позднее, уже в советское время, повторил эту побасенку в своей книге Сергей Чикачев: «Русские на Индигирке», предок которого пришел из «Златокипящей Мангазеи» (об этом знаменитом городке-остроге я писал в первой книге).
Они не могли знать, что новгородские ушкуйники плавали на малых кочах, соймах и карбасах лишь по рекам, перетаскиваясь по волокам. И архиепископ новгородский Василий дважды посылал соймы с командами в Ледяной океан в конце тринадцатого века, и оба неудачных плавания вокруг «Кандинеса» мало принесли знаний о северных морях и старожильцах Арктиды. Новгородцы не кочевали в Зауралье через Камень, не страдали по тундрам, не ловили кулемками песца и соболя, но таскались по суземкам пеши таежными путиками или спускались по рекам за дуваном в жаркие края, грабя купеческие караваны: так и прибрали к рукам (опередив Москву) Пермь, Печору, Кольский берег, Онегу и Двину, составив по себе мнение, будто они, дескать, и есть истинные морские походники и божьи дети, поднявшиеся против московского душегуба. Но московский Великий князь Иван Калита уже перенял Запечерье и Приуралье под себя.
Зимний Берег худо привечал Новгородскую республику, с её торговыми замашками, за алчность к серебру, давно зная, как купеческое сословие рвется под польского короля, мечтая порвать все связи с русским Христом. В Новгороде жили ремесленники и купцы-процентщики, а на Зимнем Берегу зверобои и торговцы-промышленники, занимавшиеся не только скупкой промысла у рыбаков, но и сами промышлявшие по суземкам в сибирской тайге и на океанских островах, переживая стужу и нужу, наживая своё имение не с процентов, но охотою за пушным зверем, отыскивая в походах «новых землиц», и тем самым соперничая с царскими казачьими командами или включаясь в них. Таким торговым промышленником и был Федот Попов из Холмогор, собравший на деньги купца Гусельникова и на свои средства военную экспедицию на Восток, открывший вместе с целовальником Дежневым легендарный пролив Аниан и мыс Табин в 1648 году и погибший на Сахалине.
Видимо, о новгородских предках повлияла на жителей расхожая молва, привезенная в Русское Устье кем-то из бесцельно странствующих, наверное, в конце девятнадцатого века, когда особенно усердно порочили имя первого русского царя, и совершенно утвердилось в дворянском собрании масонское мнение, порочащее Ивана Васильевича как мерзкого кровопийцу и отвратительного тирана, исполненного самых гнусных пороков. Один из злобных наветов, в создании которых участвовал и питерский историк масон Карамзин, доставили в забытый всеми сибирский угол. Якобы во времена Грозного из Новгорода вышли несколько кочей поморов, спасаясь от опричников. Они устремились на восток, туда, куда летят птицы. После долгих лет скитаний они вышли к устью Индигирки, места им понравились. Первым делом срубили из плавника церковь, баню и кабак и стали жить.
Наверное, нечто подобное рассказывал и анархист Зензинов, отбывавший ссылку в Якутии… И никто из «толковников мудрейших» даже не задумался, что опричнина была за сто лет до основания Якутска, а в Средние века нового оледенения Арктиды никто даже из мезенцев и печерцев восточнее Оби не плавал, но разведывали землицы для охоты сухопутьем, сквозь дикие леса, кочуя по диким звериным путикам. И ни один, пожалуй, коч и лодья не смогли бы тогда обогнуть океаном «Страну мрака», Таймыр.
Летом 1646 года на поиски «соболиной реки» вышла из Нижнеколымского острожка на восток партия промышленников под началом известного кормщика Исая Игнатьевича Мезенца. Мезенец открыл Чаунскую губу, населенную «чухчами», торговал с ними «немым» образом. В эти же годы проходил Индигирку на Лену и Яну молодой казак Семейко Дежнев. Военные казачьи команды были малочисленные, в 20–30 мушкетов, и каждый служилый был на дорогом счету, ибо прошел уже огонь и воды, был натурою храбрый, волевой, порою и бесшабашной, в пути довольствовался малым, что Господь послал, ибо робкие и унывные приносили лишь тоску и погибель. А «гулящими», что зачастую прибивались к войску на год-полтора службы, командовать было сложно да и бесполезно. Потому они и звались «гулящими», ибо скитались по Сибирям без руля и ветрил в голове, жили своей охотою. Но кто-то из них верстался в царские слуги и становился с годами атаманом, известным на весь Восток; вот они-то, мезенцы, не помышляя о будущем, живя тяжкими трудами, и вошли в русскую историю: Коткины, Ружниковы, Откупщиковы, Рогачевы, Стадухины, Дежнев, Анкудинов, Курбат Иванов и др., зачастую отбивались от казачьей команды на Анадыри, Колыме, Индигирке, Яне, Лене, ставили заимку и начинали новую жизнь. И когда служилые казаки ясачили юкагиров и чукчей и уходили дальше морем или через горы, «гулящие», рискуя головою, оставались на новом месте и со временем приживались, наводили мосты мира и доброго соседства с иноземными племенами, но всегда готовые оборониться «огненным боем». Потому и усадьбы старожильцев, окруженные глухой тайгою, как бы взяты ею под защиту, глубоко спрятаны за высокой городьбою и называются заимками… Прежние распахнутые для всех божьих людей «зимовья», становья, кушные охотничьи изобки и таёжные станы превратились в острожки на одну семью, в которых хозяева долгое время жили скрыто, как бы в обороне от грозного мира, придерживаясь деревенского старого церковного уклада, ибо много шлялось в той стороне разбойного, лешего, беглого, каторжного и «иноземного» народу, любившего входить в чужую избу не спросясь.
Только по Анадыри, Колыме, Индигирке, Яне, Лене, Анабаре, Хатанге выросли сотни зимовьюшек, спрятался русский народ, верный заветам предков, от злобных царских и церковных властей. В устье Собачьей реки вырос целый куст заимок под названием Русское Жило. А кто первые застройщики хуторов – «досюльные», тех старожильцев имена за триста лет забылись окончательно: откуда взялись первые люди, из «гулящих» они, или царские служилые, уже выскочило из общей памяти, но тех людей, по ком память ещё тлела в народе, а их имена были на слуху, звали «досюльными», корневыми: Струковы, Воронцовы, Чикачевы, Шелоховские, Голызинские, Киселевы, Котовщиковы, Щелкановы.
Кто поселился в Устье позднее, тех звали «разночинцами»; они были выходцы из казаков, что по здоровью иль по старости оказались за штатом, выбыли из царского войска, уже не могли тянуть военную лямку, им приходилось поскорее заводить семью и выправлять новую жизнь. Первые поселенцы в Устье – Чикачевы. Их предок в двадцатых годах семнадцатом века прибыл из Мангазеи с казачьей командой служилых на Енисей, наверное, вместе с Михайлой Стадухиным, а дальний потомок уже в двадцатом веке, через триста лет, написал родословие Русского Устья. Я бы нисколько не удивился, если бы узнал, что Фёдор Чикачев родом тоже из Мезенской волости, которая в середине семнадцатого века площадью равнялась Франции. Потому что Чикачев пришел из Мангазеи в команде деревенских ребят в пятьсот человек, набранных Тобольским воеводою, позднее отправленных в команде Федора Зыряна на Енисей в Новую Мангазею. А туда, в казачье войско, верстались «гулящие» в основном из Поморья.
Много желающих укореняться на житьё в Русское Устье, наверное, не было. Кому охота пехаться на комариные болота, на край света, где и солнышко-то в редкой день, где четыре месяца в году стоит ночь, темь беспросветная и царствует всю зиму «чиньга» (цинга).
Только и радости, что раз в году съездить на собаках в город Зашиверск за пятьсот верст и сходить в храм, «на ярмонку», чтобы продать что-то из рыбы и мяса: беремце юколы да сорочек песцовых мехов, волчьи и собачьи шкуры, бочку топленого моржового сала, тинки («рыбий зуб»), ушат морошки да пехтерь брусеницы, да туес черники, пару оленьих шкур на совик, пуд куропачьего пера на сголовьице, да пару пудов гусиного пера на постелю, да несколько лебяжьих хребтин, да фунтов десять «заморной» кости «подземного оленя» (бивней мамонта), да выделанные кожи нерп и морских зайцев, да бочку тюленьего жира для светильни. Богатая земля: всего и не счесть. Если не лениться, много всякого добра можно добыть со своих рук от тундры, реки и моря: было бы здоровье да желание к трудам праведным. Трудись, христовенький, и возблагодарится, тогда и на краю света не сгинешь, как бабка-липка.
А на вырученные деньжата прикупить муки и соли. Да детишкам сладких жамок и заедок, два фунта кедровых орехов деткам для забавы, да бутылочку горького винца, да посудинку сладенькой наливки для хозяйки, что сбивала товар на продажу, а сама осталась дома с детишками… Господи, помоги добраться хозяину до Зашиверска, путь неторный, по рассоху снегов, а в затылок скулят голодные волки, чуя сладкое запашистое мясо собачьей своры…
Приходится мужику заглянуть и в съезжую избу к земскому старосте и дьячку-писарю, у которого забирал кабальных денег, да вот пришла пора ворачивать должок. Веселья от этой дороги мало, но всё-таки хоть накоротко, но разбавится новизною такая монотонная жизнь. Тут ведь главное – не затосковать от однообразия дней. Редко кто из «верховьских» спустились на житье к Скифскому океану, но большинство поднялись на Яну, Енисейск, Якутск. Казачий город Зашиверск не дожил до двадцатого столетия; там триста лет ещё крепился старинный шатровый храм, древнего топорного мастерства. Но сохранились средневековые фамилии землепроходцев, многие с мезенского Поморья: Антипин, Атласов, Белоголов, Бережной, Березкин, Бессонов, Брусенин, Вологдин, Воронцов, Голоженский, Дауров, Дериглазов, Дьячков, Жирков, Киселев, Кондаков, Карякин, Котельников, Кривогорницын, Лебедев, Монастырщиков, Неустроев, Никулин, Пенегин, Посников, Олесов, Попов, Русанов, Синицын, Стрижев, Суздалов, Стадухин, Струков, Тарабукин, Третьяков, Орлов, Хабаров, Хаимов, Харитонов, Чиншев, Чухарев, Шкулёв, Швецов, Щелканов, Шелоховский.