18 апреля 1646 года служилые люди Якутского острога пятидесятник Курбат Афанасьевич Иванов (мезенец) с командою в четыреста казаков писали тобольскому воеводе, что в 1639 году их послали на Лену из Березова и Енисейского острога на службу вместе с воеводами Петром Петровичем Головиным, Матвеем Богдановичем Глебовым и дьяком Ефимом Филлиповым. Челобитчики сообщали о своей службе на Лене и по «иным сторонним рекам», в острожках и по ясачным зимовьям. Службы эти зимние и летние, конные и струговые, нартные и лыжные. Лошадей, лыжи и нарты приходилось покупать по дорогой цене, входя в долги. Служилые жаловались, что им приходится голодать и есть траву, сосновую кору и всякую скверну принимать. За нехваткой пищи казаки во время поста иной раз ели скоромное «на погибель своей души ради государевой службы». А другой раз им и помирать приходилось голодной смертию. Челобитчики писали, что они собирали ясак с большой прибылью, чем раньше, поставили новый Якутский острог и съезжую избу, сделали новые башни, построили церковь, хлебные и соболиные амбары.

И хотя деньгами платили полностью, но из хлебного жалованья треть «выворачивали» – 4 рубля за пуд хлеба, т. к. место бесхлебное. Лошади, которых на Руси покупали за 2–3 рубля, в Якутске стоили 29–30 руб., лыжи 2 руб., нарты 1 руб., а шубы 4 руб. Воеводы же приказали делать кочи, лодьи и дощаники для царской службы, что и выполнялось, а если кто сам строить не умел, то нанимал за себя людей и платил по 3–4 руб.

Казаки возбудились, требуя правды, протестовали против удержаний трети хлебного жалованья у семейных, заявили, что служба на Лене не идет ни в какое сравнение со службою в других местах: посылки дальние, служилые терпят голод и нужду и подписывают кабалы, и что хлеб на Лене и русские товары стоят дороже вдвое и втрое.

Подав челобитную, служилые Якутского острога пришли к воеводам в съезжую избу с большим «шумом». Зачинщики – пятидесятник Шалам Иванов, десятники Василий Бугор (мезенец), Семен Головачев, Евсевий Павлов и рядовые казаки Ярофей Киселев, Филипп Мартынов, Павел Кокоулин (мезенец), Иван Пуляев (мезенец), Федот Солдат и Иван Микитин. Служилые оказали неповиновение, заявили, что пока не дадут полного жалованья и не только мукою, крупою и толокном, собирать ясак пойдет только половина, а другие останутся в остроге, дожидаясь царского указа.

1 июля 1647 года челобитная была подана. Часть служилых во главе с Реткиным и Бугром и ссыльный человек Семенов, забрав ружья, бежали вниз по Лене. Следом была выслана погоня: два сына боярских, пятидесятник, два десятника и 20 служилых в легких стругах, другая половина погони пошла берегом на конях, чтобы уговорить беглецов вернуться в острог. Но бежавшие не пожелали вернуться, вместе с казаками замутились более пятидесяти промышленников и «гулящих», кому надоела Сибирь, безжалостно съедающая молодость. Среди оставшихся в Якутске началось бесчиние великое, они не хотели и дня ждать, когда придет от государя ответ на челобитье, требовали от воеводы отпустить их без царского указу в новую землю Анадырю, которую проведал письменный голова Василий Поярков и в новую же землю на Колыму и Погычу.

Шестеро обиженных казаков пустились в бега из Верхоленского острожка, с Ленского и Илимского волока в Енисейский острог. Замиряя казачье волнение, воеводы пошли на уступки, выдали полное жалованье «без вывороту».

Но 22 служилых сбежались с промышленными работниками, захватили у торговых людей хлебные запасы, кочи, карбасы, лодки, забрали ружья и побежали на море. Два пятидесятника Иван Реткин, Шалам Иванов, два десятника Василий Бугор и Семен Головачев и 16 рядовых ушли на Новую Погычу-реку и там присоединились к Дежневу, Стадухину и Моторе. С ними были казаки: Ярофей Киселев, Иван Пуляев, Павел Кокоулин, Евсевий Павлов, Григорий Онтонов, Филипп Мартынов, Гавриил Фролов, Ортемий Федотов (Солдат), Василий Щукин, Иван Пушкарев, Иван Южак, Иван Яковлев, Григорий Вахромеев, Иван Пенега, Архип Аршин, Василий Вилюй, Парфен Григорьев, Максим Тотменин и ссыльный человек Мокей Семенов, которого по царскому указу велено было устроить на Лене на пашню.

Постоянно мутили воду Василий Бугор и Михайло Стадухин. Перед тем как заволноваться и кинуться в бунт, казаки были уже крепко ущемлены властями, испытывая постоянную нужу и стужу, по воле воевод многие годы не получали жалованья, невольно входили в кабалу, чтобы на заемные деньги собрать хоть небольшой поход в глубь сибирской землицы, сыскать затерянное племя и взять с него ясак пушниною и рыбьим зубом. Ещё в Якутском остроге казаки «на свою нужду заготовляли сено на коровенка и на лошаденка и плавали рыбу про свой обиход». Воевода Головин приказал брать десятую пошлину с сена и рыбы…

Вот эта притужаловка, с какой обращались царские власти, та бесконечная нужда, которую терпели казаки и их семьи, требовали от мужиков особого терпения в дальней стороне, чтобы не впасть в немилость от грозного воеводы. Но смирение кончалось, сердце не выдерживало лиха, и казак срывался с вязки в гнев, и никто ему «уже был не указ, гори всё синим пламенем», когда натура слетала со стопора, требовала воли и справедливости.

Василий Бугор был заводилой, он постоянно участвовал в волнениях. Ещё в 1640 году Бугор был выслан в Енисейский острог вместе с другими казаками. Он и в «Заносье» продолжал волновать служивых, не подчинялся властям. Даже атаман Михайло Стадухин не мог унять Ваську Бугра, но долго пытался заманить под своё начало, жаловался на дерзкого казака воеводе Головину, хотя сам-то был известный на всю Сибирь разбойник и неслух: «И те беглые служилые люди Васька Бугор с товарищи на нас холопей и сирот твоих приметывается всякими мерами бездельно и подает торговым и промышленным людям на нас челобитные известные…»

Василий Ермолаевич Бугор был в Сибирях человеком знатким и знаменитым, на него многие точили зуб, но боялись резкого отпора. Если Пянда открыл Лену, то десятник Бугор зарубил Якутский острожек. Вместе с ним в основании государева дела были Андрюшка Дубина, Мелентьев, Васька Колесников, Семейка Чукарис, Елеска Юрьев, Бренка Коляга. Когда Бугор подал челобитную на воеводу, то был бит «батоги до полусмерти». С 1628 года ходил по Лене, Чаре, Киренеге, собирал ясак с сибирских племенных князьков. Василий Бугор, первооткрыватель Лены. Послал в Москву челобитье: «Того же 159 г. февраля в 9 день Михайло Стадухин пошел на новые реки на Пенжин, а мы, холопи твои государевы, по нуже ради остались, потому что нам подъёмы становились великой, дорогой ценой. Подняться нечем, и мы, Васька Бугор и Евсейко Павлов, остались на Анадыре-реке и пристали мы к Семену Иванову Моторе и стали с ним делать кочи…»

Голова Колымский Василий Пушкин беззастенчиво грабил якутских казаков, не выдавал жалованья и за то челобитье Василий Пушкин служилого человека Васку Бугра бил батоги до полусмерти и батоги у него были в длину в полтора аршина, а в толщину ручной палец. При этом голова грозил: Я не Петр Головин, всех исподтиха выведу, а на кого руку положу, ему от меня свету не видать и из тюрьмы не бывать.

В 1645 году Василий Ермолаевич Бугор был переведен в Якутск. Здесь он много терпел из-за своего независимого характера от воеводы Петра Головина, позднее от Василия Пушкина. Бугор жаловался в челобитье на якутские власти: «Терпел напрасно кнут и огонь, и всякий позор». Не стерпев унижений, в 1647 году покинул службу в Якутске и ночью бежал, отняв у портового работника Василия Щукина морской коч, пограбя у промышленных людей хлебные запасы и лодки. С Бугром пошли в побег 23 казака и многие промышленные люди. В 1650 году Бугор соединился на Лене с пятидесятником Иваном Реткиным и на двух кочах вышли в море. Перебрались на Колыму, где присоединились к отряду Михаила Стадухина. Казачья вольница замутилась, хотя у неё не было намерений уйти в разбой. Но наслушавшись о богатых землях Анадыря, где уже хозяйничал Семейко Дежнев. Судя по якутским архивам, где осели дела о казачей смуте, Бугор в устье Колымы оставил кочи и с отрядом вольницы ушел на Анадырь и стал на коргах близ устья богатой зверем и рыбой реки собирать моржовый зуб. Последнее сведение о Бугре: дескать, в 1655 году в Омолоевой губе он столкнулся с торговым человеком Прокофием Аменевым и запродал тому 40 пудов «кости рыбья зубу».

…Если Пянда с речки Пянды (притока Северной Двины) открыл путь с Енисея на Лену, а Василий Бугор ставил Якутский острожек, то мезенские груманлане Стадухин, Анкудинов, Дежнев, братья Коткины, братья Ружниковы и другие промышленники поклоняли под Русское царство Великий Сибирский Восток. Десятки мореходцев два столетия искали во льдах Скифского океана на утлых кочах, лодьях, шняках, карбасах и раньшинах надежные пути, доставляя в сибирские реки хлеб и промышленные товары, отмечая на поморских памятках (лоциях) все коварные особенности и тайные злоумышления арктических морей: ветры, течения, льды, корги и корожки, мели и перемелья, банки, заливы, мысы, носы, становища, виски, шары, сулои, характер и поведение приливной воды во всякое погодье и в любое время года – и в этом тоже великая заслуга мезенцев в открытии и освоении таинственного арктического мира, когда-то знакомого старожильцу, но со временем полузабытого…

* * *

Когда сын боярский Василий Власьев (мезенец) потребовал выдачи Ерофея Киселева и Ивана Пуляева, а Павел Кокоулин и Артемий Филатов связали Киселева, то беглые, как указывает пермяк Мотора, вместе с Михаилом Стадухиным помогли Киселеву убежать и укрыли его в своём зимовье. Дежнев уговаривал земляка, что он, Стадухин, «делает негораздо, побивает иноземцев без разбору, но Михайло (бывый старший товарищ) его не слышал и не видел».

Из девяноста человек экспедиции Дежнева – Попова осталось в живых 12 казаков, а остальные сгинули не вем где и в каких обстоятельствах, – иль взял океан, иль замерзли в тайге, иль заселились в бесчисленных губах и загубьях хрустальных речушек, сбегающих в океан со скалистых сибирских круч.

Много было на Востоке укрывищ, где можно бы затаиться и начать новую жизнь, была бы охота вернуться к мирному труду… Но кочевья, скитанья и странствия завлекают, меняют человечье нутро и убивают всяческое желание заводить семью, любить жену и заводить детишек; все эти труды, как бы из-под палки, напоминают царское крепостное право и труд раба-невольника. Человек невольно угорает от воли, порою даже глубоко православный даёт послабки и потачки своей далеко спрятанной в душе дурнине, пока-то, нахлебавшись лиха, вернется в прежний ум. И бездельные парни, что без царя в голове, кто на разбойном коче с награбленным добром уплыл океаном на запад, были именно из той породы «гулящих», кто рожден вольничать и жить разбоем из своей охоты. И редко кто из этой породы шатунов когда-то захочет вернуться к тяжкому крестьянскому труду на своей пашенке. Хотя каждый из них ещё с детства помнил материно наставление: «Своя земля и в горсти мила…»

А служилые казаки, кто вместе с Михайлой Стадухиным рванулись через гольцы на реку Анадырь, где Семейко Дежнев, претерпевая лютые невзгоды, выставил за зиму острожек, – они были твердого ума и хваткой натуры из той людской породы, какую никакими невзгодами не причесать под чужой гребень, ибо они страдатели и старатели успеха, и в поисках его готовы, подобно каликам перехожим, преодолеть тысячи скорбных верст, только бы впереди, за горизонтом поджидал, благославляя к успеху, сам Исус Христос. И тот же Василий Бугор, казачий десятник, не переступил крайнюю черту, когда уже не будет возврата к домашнему порогу и не отправился к Байкалу за атаманом Стадухиным, а остался своевольничать и бузить в остроге у Дежнева.

Я не раз перечислял те немыслимые для нас невзгоды, что терпели наши предки, и никакие терния не могли остановить их пути: только смерть обрывала жизнь, что часто и случалось с отважными покорителями Арктики.

В те века по-иному складывалась народная доля, и нам издалека кажется странной та охота казенного служивого к написанию жалоб, челобитий, отписок и вестей, когда из-за хлебного и соляного жалованья казаки годами кланялись в столицу в царские приказы, чтобы выдали на руки голодной семье пуд мучицы, да пуд крупы на кашу, да пуд соли, чтобы было чем засолить рыбы и мяса, чтобы не испрокисло оно, не испротухло. А денежного довольствия иные казаки не получали лет по десяти и более. Казаки, преодолевая нужу и стужу, тысячи верст неимоверного пути в сорокаградусные морозы да с ветром-заморозником добывали прокорму сами себе в тайге и на реке, хотя доставали ясаком основную казну в царский сундук.

Но приходилось терпеть, ибо на Русь, особенно на Поморье, навалилось лютое лихолетье: недороды, замоки, зябели, хлеб изгнивал на корню, даже скошенная зеленой рожь не вызревала, развешанная на пряслах, скотина дохла от бескормицы. Мор напал на православную землю… Русь на триста лет погрузилась в лютый мрак и стынь. В четырнадцатом веке вернулось в Арктику оледенение, середка лета плавали по Скифскому океану торосы, а по лукоморью выставились стамухи и несяки, в лесах пропала лешева еда – ягоды и гриб, зверь скатился в среднюю полосу, ближе к Алтаю, птица перестала вить гнезда, налетел жук-прожора, доедая на полях последние былки, в деревенских заколоченных избах лежали неотпетые покойники. Мертвые крестьяне валялись по лесам и дорогам, не выдержав голод и чуму, и некому было их похоронить…

Из нашей истории как-то выпало это зловещее время, сатанинские последние сроки, когда дьявол возжелал окончательно выморить русских скифов, насылая на северную сторону стужу, бесхлебицу, войны, пожары и орды нечестивых, спешащих на Московию с юга и запада, чтобы поклонить под меч русских непокорников. Как говорили православные: «Наступило перемененье света». И это снова случилось в былой райской земле.

Так куда и к чему было возвращаться? Только чтобы отпеть родных и самому себе сколачивать гробишко? Вот и пластались казаки, из последних сил вымаливая житенную горбуху из воеводской горсти, просили, чтобы не дрогнула рука Господа, но сжалилась, хоть и в последний раз…

Да, гулящие молодые мезенцы были парни сложного разбору, люди нешутейные, каждый сам себе голова и жил по своему сердцу, хотя твердо держались староверческого толка и неукоснительно блюли правило. Когда были «постяные» дни, но голод понуждал принимать ту еду, какая приключалась на тот день, но принимали её как мерзкую скверну и после отмаливали этот грех. Во мне растет убеждение, что первые казачьи команды, воевавшие великие сибирские реки, были набраны в основном из Мезенской волости, ибо тут жили груманланы, хорошо знавшие суровый норов Ледяного океана.

Дежнев избежал Ленской сумятни, ибо в то время после неудачного похода на Восток в 1647 году, жил с женою в Нижнеколымском остроге, поставленном мезенским промышленником и целовальником всей Колымы Кириллом Коткиным (позднее членом «Гостиной Сотни»). Стадухин к тому времени стал казачьим атаманом и никто ему «был не указ». Он пропадал в поисках новых землиц в окрестностях Колымы и Индигирки, брал в плен аманатов, собирал царю ясак, но внезапно появлялся в Ленске, наводил с Бугром шуму и вновь исчезал, успевая в смертных путях прибрать к рукам всё, что плохо лежит, не гнушался и разбоем, и даже воеводы не могли призвать самовластника к порядку. Жалоб в адрес Стадухина, наверное, было преизлиха, но пропадали в залежах Ленского архива, да там, наверное, истлели в труху… Но великие труды отчаянного мезенца прочно вписались в русскую историю… Это Стадухин летом 1643 года открыл реку Колыму, вышел в океан и дошел на коче до Лены, так был открыт великий ход от восточного угла до Таймыра. Стадухин своими нечеловеческими трудами и неимоверными страстями, ежедень рискуя жизнью, испробитый стрелами и пулями, истерзанный чукотскими и якутскими ножами, поклонил под Москву земли, равные половине Западной Европы, и внёс в царскую казну пушнины и «рыбьего зуба» на сотни тысяч рублей…

Стадухин тоже умело отстранился от Ленской заварушки, и, мечтая возглавить большой Поход на Восток, который перехватил у него Семейко Дежнев, атаман не погнался следом на коче, как Анкудинов, но переждал год в Ленске и в 1649 году ушел сухопутьем на Анадырь-реку, перевалив через гольцы, но в острожек Дежнева запопутьем не привернул (так незалюбил земляка, возревновав к его успехам), но миновал зимовьё стороною, и сманив у Дежнева шесть лучших бойцов, насулив им золотые горы, укрепил свой казачий отряд и на несколько лет затерялся, кочуя в верховьях Индигирки.

А куда пропали, в какую сторону подались океаном тридцать повольников-находальников, что не последовали с Михайлой Стадухиным через перевал на Анадырь к Дежневу, куда делся от устья Лены захваченный у торговцев большой морской коч со всем добром, о том вестей как бы не осталось, – вот сгинули гулящие, что не числились по войску казачьему, то и слава Богу, властям меньше хлопот, не надо тратить сил на поиски бродяг, заводить расспросы и суды, затеивать расправы, терять напрасно время: пропали с возу – кобыле легче.

А мне думается, что им, отчаюгам, пустившимся в Сибири на разбой, ничего доброго в будущем не обещалось; только угоди воеводской съезжей избе на дознание, то доживать бы им на каторге до конца дней своих. С клеймом на лбу: «Вор». Вот и кинулись соблазненные Васькой Бугром, сломя голову, обратно на Русь, а там сыщется место, где притулиться и начать новую жизнь. И если удачно снялись с Фаддеевых островов на Матёру и двинулись вдоль плато Путорана на Енисей, то выбравшись тропою мезенца Волка в людные места, как раз поспели на казацкую сумятню Степана Разина… А неизвестный купчина с женою и кормщик с Пур-наволока скончались в зимовейке, не дожив и до мартовского солнца…

Русь тогда ещё оставалась вольной землею, тем крестьянским уделом, которым до первого царя Ивана Грозного управлял сам Господь, а Иван Васильевич считал себя холопом Христа… Это уже с Петра Первого Русь превратилась в огромную каторгу, и мужик-кормилец стал крепостным, дешевле охотничьего пса… Огромная земля полнилась вестями всякого толка, но мало что попадало в «летописчики»: что занесли дьячки в берестяные грамоты по сибирским уделам, то истлело, – в московских архивах бумаги усердно выскребались приказной и боярской рукою, чтобы упаси господи не просочилось поклёпа иль дурного толкования о земной жизни великого князя и его времени: монастырские печальники по большей части ухватывали лишь слухи со стороны, побрехоньки и побасёнки дорожных скитальцев, а сама мирская жизнь по-за окна не доходила до кельи, или казалась монаху пустяшной, не стоящей записи..

Да и всех человеческих лишений не занесешь в летопись, тех страданий никакие листы не стерпят. Да и что за жизнь, братцы мои, без скорбей? Бог терпел и нам велел – никогда не забывал этого присловья русский крестьянин; с утра сползая с жесткого ложа, осенял себя крестом, и после захода солнца, укладываясь на лавку почивать, измаянный повседневными трудами поминал Господа. Но если вся жизнь человечества – это бесконечные страсти, то и в летописях главного-то о русском народе и нет. Но в Сибири семнадцатого века все беды и лишения перевешивала воля, она и украшала жизнь, делала её приманчивой, как бы спосыланной самим русским Христом.

Сибирские земли неспешно обживались, жизнь кипела не остывая, каша, однажды заваренная мезенскими груманланами, оказалась сытной, и к этому огромному котлу с новой вытью, считай, привалилась вся Московская Русь. А мезенские кормщики уже четвертый десяток лет продолжали бороздить кочами Ледяной Океан от Колымы до Лены, от Лены до Анабары – и тем же путём обратно, те самые опытные мореходцы и их сыновья (о которых я не раз вспоминал), что в конце шестнадцатого века плавали на Грумант и Матку, зарубали Мангазейский острожек, прокладывали новые пути на Восток…

Но ничто, казалось бы, не менялось в их житейском порядке, и также челобитьями, прошениями, слезницами «ставился новый казачий быт». Семен Иванович Дежнев, уже заматеревший в походах за «ясаком», обросший окладистой бородою «жалился» царю Алексею Михайловичу через походного писаря (сам грамоты не знал):

«…А в челобитье ево, Сенькине, написано – государева де жалованья ему не дано в Якутском остроге, потому что был он в те годы на государевой службе на Яне и на Индигирке, на Ковыме… И с Ковыми реки поднялся я, холоп твой, морем проведывать новых рек, и приискал …новую реку Анадырь. И на той реке зимовье и острог поставил и аманатов поймал, и ясаку тебе, великий государь 6 сороков 39 соболей, и пластин собольих 7 сороков, 4 пупка собольих, 15 пуд 36 фунтов кости рыбьей моржового зуба… А поднимался я своими деньгами и своими подъёмы, а жалованья денежного и хлебного и соляного со 151 году по 170 год ничего не дано.

Будучи на твоей В.Г. службе, поднимаючись собою и служа тебе многое время без жалованья, имаючи иноземцев в аманаты голову свою складывал, раны великие принимал и кровь свою проливал, холод и голод великий терпел и помирал голодною смертию… И на той службе будучи от морского разбою обнищал и обдолжал великими неокупными долгами и в тех долгах в конец погибаю… Милосердый государь, пожалуй меня за моё службишко тебе… заслуженный оклад сполна, чтобы мне в кабальных долгах на правеже убиту не быть и вконец не погинуть…

Царь-государь, смилуйся, пожалуй!

(1664 сентябрь 23 го – 1665 г. Фефраль 17)»

С похода на Восток Большой Экспедиции Федота Попова – Семена Дежнева, когда был обнаружен легендарный пролив Аниан между Сибирью и Америкой, прошло 16 лет, а Москва ещё сто лет не знала о великом открытии мезенского походника. А тем более в 1648 году. Когда бедный казачий десятник Семейко Дежнев выпрашивал у Якутского воеводы Пушкина хлебного и соляного жалованья… Команда была собрана на деньги купца Усова, холмогорского промышленника Федота Алексеева Попова и Колымского целовальника Кирилла Коткина (мезенца), и сразу началась драматично; ещё в устье Колымы суда встретил разбойный ветер, и два коча из восьми взяло море. У мыса Табина затонуло судно Анкудинова. В Тихом океане последние шесть кочей раскидало по разным островам, и вместе с морской посудою пропали в неизвестности 65 служилых, ещё двенадцать погибнут, когда Дежнев поведет свою команду в ту сторону, где, по его размышлениям, течет сказочная река Ковыча (Анадыря). Снег, ветер-падера и хиус с Арктики, полярная ночь, ночевки «на сендухе» под открытым небом, загородившись от снежного бурана походными чунками (санками) и зарывшись в снег: голодные, насквозь иззябшие груманланы страдали неведомый путь восемь недель, не зная, доведется ли проснуться наутро или нет. Половина отряда (двенадцать казаков), не выдержав страшной дороги, отделились от Дежнева и направились прямо через заснеженные гольцы с надеждою наткнуться на чукотское стойбище, якутское, юкагирское или самодинское житье, где бы пережить невзгодицу. Но прислона не нашли, повернули обратно, заблудились и все погибли «ввиду отряда Дежнева», не дойдя до спутников с версту.

Коч холмогорца Федота Попова закинет штормом на Сахалин, и вся команда погибнет от цинги. Так доставались груманланам новые земли на Востоке и редко кто вспомнит ныне исторические подвиги русских поморов.

Конечно, погибших моряков не вернуть, они сложили голову на освоении Сибири. Но для Семена Дежнева поход оказался и славным, и прибыльным.

Сохранилась записка в съезжую избу Якутска: «Сенька Дежнев с товарищи на устье Анадыря– реки упромышляли моржового зубу 289 пуд и для образца прислали той кости пуд во шти зубах, а якуцкая цена тому пуду 60 рублев».

В Москве Дежнев получил жалованье за 19 лет (126 руб.) Да продал добытый моржовый зуб весом в 289 пудов за 17 340 руб. И получил свой процент 500 руб. И наконец-то выбился из нужды, стал зажиточным человеком; царским указом Дежнев был поставлен якутским атаманом с годовым жалованьем в 9 руб. деньгами, да хлеба 4 чети ржи, да 4 чети овса, 2 пуда с четью соли. В 1665 году Дежнев вернулся в Якутию, где и продолжил службу, собирая ясак по рекам Оленёк, Яна и Вилюй. В том же году он женился на якутке Кантеминке Архиповой, родившей ему сына.