Известен знаменитый морской поход мезенцев, пинежан и пустозеров в Мангазею из Холмогор в 1601–1602 годах. Пошли большой ватагой на кочах из Холмогор. Решили поморцы впервые не обходить Канин Нос, не делать крюка, а, груженные товаром, прошли волоками Канин напрямки по рекам Чиже и Чеше, попали в Чёшскую губу, но в Мангазею до темных дней не успели, пришлось зимовать в Пустозерске, разгрузив суда и затянув кочи на берег, подальше от торосов и высокой осенней воды.
Я бывал в тамошних местах от газеты в 1970 году, писал о наважьем промысле, жил в избе у койдян и долгощел. Была середка зимы, снегу навалило по самые дымницы, чтобы попасть в жило, спускались к входной двери метра на три вниз, как в ущелье. Ставили рюжи, утром трясли снасть, и горы замороженной наваги лежали возле рыбацкой избы, дожидались вертолета, чтобы отправиться скорым рейсом в столицу в рогозных кулях. Помню этот размеренный рыбацкий быт, избу, круто пропахшую жареной на воде навагою, когда поваренок на жестяных тарелках ловко катит по столу, не отходя от печного шестка, рыбью порцию каждому матерому мужику под самый нос, и рыбак, обгрызая постную, уже изрядно надоевшую еду, непременно приговаривал: «Царская рыбка… Этой рыбки каждый хочет». И мужики согласно поддакивали: «Чего говорить… Пользительная рыбка, скусна и для желудка хороша». И, конечно, думали меж тем, как бы хорошо подлить в наважку горячего молочка да сдобрить кусочком масла: этот разговор даже при мне затеивался каждое утро, но кончался ничем, ибо на коровье маслице нужны были деньги, а рыбак прижаливал каждую копейку, чтобы больше от получки досталось семье, которая ждет хозяина с промысла…
Эта жизнь была беззатейна и справлялась по тому рыбацкому порядку, который был установлен в Поморье в незапамятные времена, не терпел пререковки, никаких возражений. И каждый покрутчик обязан был неукоснительно исполнять заповеданный урок. Сказал старшой: «Ешьте!» – и все едят. Сказал: «Подьем!» – и, как в армии, все встают из-за стола, и каждый артельщик знает свое рабочее место, что делать, за какое ужище тянуть рюжу, из какого угла ссыпать в груд и как разгребать на морозе, чтобы не отпотела навага, не почернела в кости, не потеряла качества, если вдруг падет оттепель…
И никто не догадывался, и я не знал, что через этот починок по реке Чиже 370 лет тому назад двинулась в Чёшскую губу ватага мезенских кочей, чтобы пройти на полуостров Ямал в Тазовскую губу, в Мангазейский острожек. Так худо давали русскому человеку историю о прошлом отечества и родного края, словно бы эти факты являлись величайшим секретом. Вот выросло наше поколение, обросло старческим мхом, и только нынче что-то неясное и туманное брезжит из далеко откатившегося времени, сказочное, трагическое и героическое о русском племени, во что трудно, почти невозможно поверить. Так усердно потрудилась над нашим оскверненным сознанием православная церковь, немецкая власть Романовых и «паскудная англичанка», застрявшая «барошным» гвоздем на своих проклятых островах у Варяжского моря. И ржа-то их, сволочей, не ест, и подпенный червь не грызет, и жук-древоточец не портит причинное место: так крепки эти сквалыжные протестанты, утратившие совесть… Еще не было широкой славы у нового становья, еще не сбежались ясачные самодины со всех углов Ямала, с берегов Енисея, с Иртыша и Тобола с ворохами пушнины, чтобы внести государю ясак, обменять соболей на стеклянные бусы, медные котлы и огненную воду. Им бы хотелось заполучить, кроме спирта, что-нибудь из боевой справы – кольчужку, наручи и шлем, но царь Борис Годунов запретил купцам продавать воинственным самодинам оружие, чтобы избежать пролития напрасной крови: «Заповедных им товаров пищалей и зелья пищального и саадаков, и сабель, и луков, и стрел, и железец стрельных, и доспехов, и копей, и рогатин, и иного никакого оружья на продажу, и топоров, и ножей, и всяких заповедных товаров не возити».
В 1619 году запрет воеводы Куракина утвердили в столице: «Та дорога по государеву указу от дальнейших лет в крепкой заповеди с смертною казнью, чтоб никакой человек тем заповедным путем из большого моря-окиана в Мангазейское море, ни из Мангазейского моря в большой окиан никто не ходил». А чтобы «проведывать про немецких людей» и чтобы те в Обдорск и в Мангазею ходу не приискали, тобольским воеводам было указано на волоке между реками Мутной и Зеленой для береженья проходу поставить острожек, куда ежегодно посылать из Березова служилых людей…»
Но поморам этот запрет из Москвы был не указ, они торили тропы во все засторонки сибирской тайги и от Мангазеи стали бить дорогу на Енисей, чтобы там, в глухом углу, заложить новую Мангазею.
По архивным розыскам мезенского историка Николая Окладникова, в XVII веке через Югорский Шар в Карское море, к Шараповым кошкам, а также к устью Оби и в Тазовскую губу к острожку Мангазея ходили мезенские промышленники Родион Иванов, Алексей и Дмитрий Откупщиковы, Давид Рогачев, Хрисанф и Никифор Иньковы, Андрей Шняров, Михаил и Афанасий Язжины, Артемий Ситков, Емельян Воронцов и многие другие. Через Карское море к устью рек Обь и Таз ежегодно плавали от 30 до 40 кочей «с промышленным заводом» и с местными товарами для обмена их на меха у ненцев. Этот путь поморы называли «заворотом».
На одном из мезенских судов, наверное, нанялся покрутчиком в артель беднейший бессемейный мужик с Пинеги (казачонок) Семен Иванович Дежнёв, сошедший в Тобольск из пинежской деревеньки (Мезенской волости), от бесхлебья и крайней нужды поступивший на цареву службу смирять сибирских данников, – будущий знаменитый «груманланин» с мировым именем, открывший для России легендарный пролив Аниан между Азией и Северной Америкой. На большом коче царского сборщика ясака Дежнёва отплыли из Ленска в Тихий океан десять земляков-«груманлан» с Мезени – «знатцы морских дорог» (о том рассказ погодя).
Удивительно по образу жизни сословие поморов, русских скифов, сошедших из Русской равнины еще до скифа Исуса Христа: поскитавшись по Европе, по-за Дунаем, вышли к морю Сварожскому, подняли Словенск, Ростов, Вологду, теша в памяти древнюю Палестину-Скифию, оборону Трои, Русское море, долго спускались на кочмарах, тащили по волокам струги и кочи, по пути ставя города, выселки, остроги, примеряя для будущей жизни новый угревный дом, заселили Белое озеро, Лаче, реку Онегу, перешли на Сухону, оттуда свернули, спустились на Дуну-реку (Дуна-Душа-Дух-Дусь). Это было, наверное, второе кочевье русов-скифов-пеласгов из Палестины и Сирии к Полярной звезде. Народы сталкивались в пути, смешивались, но были одного языка, одного образа – «дородние», плечистые, голубоглазые, с густой русой бородою… Одни спускались к Ледяному океану, к остывающей земле, а навстречу им поднимались на шестах и длинных толстых ужищах из крапивы, конопли, льна, незнакомые племена, оставив позади родимые реки Пур, Кару, Обь, Таз, Суру, Печору, Мезень, Мегру, Золотицу, от окутанного морозным туманом Карского моря, от Соловков, от райского Молочного моря, от Канина, Кулоя, Матки, Большого Камня, Гипербореи двинулись в путь народы индов, гангов… Самым ближайшим сородичем русского скифа были египтяне-копты, жившие 13 600 лет до н. э. Найденный рай, или колыбель человечества на Северном полюсе. Американский историк Уильям Уоррик предложил искать прародину человечества в Арктике. Гидронимы, названия рек и озер могут рассказать нам о древности русского народа. Удивительная повторяемость названий может ошарашить любой ум.
Кама повторяется на картах севера четырнадцать раз; Ямозеро, Ямалах – шестнадцать; Инд, Индигирка, Индок, Индоманка, Индель, Индевка, Инданка, Индасарь – двадцать раз; Индус – двенадцать; Гангозеро, Ганьозекро, Гангота, Гангатуй – одиннадцать; Вая – шесть; Арья – шесть; Гинура – пять; Сурья, Сура – пять; Сара – восемь; Анга, Ангара – двенадцать; а еще Рама; Рамень; Шива…
Нам неведомо, как все происходило на самом деле с великим исходом белолицых народов, но вообразить-то можно, ибо все движения людских потоков совершались по одному закону спасения и сохранения рода: атаман, старшинка, хозяин, дед, глава большой семьи, начетчик и наставник с третьим глазом во лбу, чуя приближение большой беды, поднимал народ в кочевье, прежде послав перед походом следопытов-бегунков, вохвов-разумников, следопытов-колдунов, кто бродил по миру, понимая ход светил и движение воды, голоса трав и зверей, дыхание родников, рек и морей, чтобы по тайным вешкам, расставленным в давно угасшие времена, разведать грядущие пути кочевья и упредить несчастие…
И нам ныне известно, что инды, гирки и ганги прошли Суру Поганую, карачаров, десятки рыжих, желтых, черных племен и заняли с боем новую родину на реках Инд и Ганг… Я скверно знаю праисторию, совсем не научен чужим языкам (дай Бог свой-то знать), с трудом приемлю религии других народов, и мое понимание судьбы русского народа более смахивает на сказку и легенду, по которой долгие века выстраивалась судьба всего человечества: умирая на наших глазах, она ничуть не приоткрывает свою сущность.
Но больше всего меня занимает исключительный характер кочевого помора-скифа, создавшего свою мифологическую историю как бы вне природного времени в обители рая, у горы Меру под Полярной звездою. Взяв за эталон душу свою совестную, связав ее с Господом, грубый тяжелый быт поморы проживали по языческим привычкам и заповедям народов-варваров (самодинов), которые в центре своего существования поместили оленя и на этом закончили свое духовное развитие, посчитав душу жалким невидимым придатком тела – этого врана и нечистой свиньи. Самоеды как бы подсказали миру, что больше ничего человеку и не надо в жизни, ибо все остальное мираж, искус, блазнь и голодные слезы вечно несытой утробы, не умеющей жить малым, как птицы небесные, которые не работают, но верховный Нума всегда прокормит беспечных пулонцев и соколов: птицы уведомлены, что из этого мира земного в мир небесный ничего нельзя унести с собою… и пользуйся тем, что влезает в брюхо…
Помор обитал посреди океана так, будто впереди у него жизнь вечная-бесконечная; уходил в поход на годы, не зная, вернется-нет, скитался среди суземков, ведя звериный образ жизни, голодный, насквозь иззябший, в промокшей одежонке, едва просушенной на жидком костерке, бесконечно усталый, порою прикорнув где-нибудь под кережкой, сунув в рот хвост нельмы или муксуна, если подфартило с рыбой. А наутро, едва оклемавшись, вылезши из-под елушника, двигал лыжи-кунды, подбитые лосиными камусами, не зная куда, чтобы в очередном таежном распадке найти якута и взять с него с бою в царев сундук соболий мех…
И где тут, братцы мои, «кипящее» золото Мангазеи, легенду о котором так звучно расписали по европейским торжищам?..
Груманланы, охотясь в Ледяном океане, долго жили зверем, и морская пашенка, забирая к себе лихи мужиков, кормила русскую деревню. Одна надежда была на звериные промыслы, и отставать от воды народ не собирался: да и у чего жить, если скудная пашенка не кормит, то зябели, то замоки, соболя и куничку повыбили еще в досюльные времена, в тайге повыбили, ходовая белка ушла за Печору, царь Петр прижал христовеньких налогами, погнал на костры, и, защищая свою родову, старинные устои и праведную христианскую веру, помор стал всматриваться на восток, откуда по утрам играло солнце и сулились всякие блага…
Вот и вести пришли от мезенцев, что по-за Обью наплодилось много соболя, животинки редкой, угревной, шерстистой, и на справный народ по многим столицам на редкую скотинку напал угар, и цены на нее круто пошли вверх. За один рубль стрелец служил год, на эти деньги кормил семью, и жизнь воя крестьянам казалась безбедной – это были те живые деньги, которых мужик веком не видел. А там, на торжище в Мангазее, за одного соболька порою дают двадцать пять рублей – ну как тут, братцы мои, не одуреть. Ну, сколько-то насочиняют, наверное. Без вранья ни одна сказка не живет…
И груманланы-промышленники, что побойчее, и всякая гулящая холостяжка на время отвернулись от океана, стали снаряжать кочи в Обскую губу, на реку Таз. Путь неблизкий, страшенный, порою и в два года не управиться, если подстерегут торосья, то и головы не сносить.
Это на поморском берегу возник в давние поры удивительный тип крестьянина, которому нет примера в других губерниях, кроме Вологды, Вятки и Перми – купец-промышленник, а затеялся он в Мезенской волостке еще при великом князе Иване Калите, человека бесстрашного, норовистого, склонного к дальним морским походам, но не простодыры, а расчетливого, который и в прогар не попадет, и впросак его не поймать, смекалистого, а кой-где и пройдошистого, умеющего рисковать своей жизнью, из копейки ковать рубль, натуристого, но и не забывающего Христа и его завета, что Бог дает человеку деньги нищих ради. Много можно сказать о поморе-промышленнике, и каждое слово будет в строку, из главного смысла не выпадет… Из Мезени вышли промышленники братья Коткины, Ружниковы, Откупщиковы, Мельниковы, Шевкуненко, из Архангельска – Михаил Сидоров и Попов… Сидоров, сын купца третьей гильдии, был домашним учителем. Такая заурядная жизнь скоро наскучила ему, и он подался в Сибирь, где у него открылся талант русского промышленника и предпринимателя. Сидоров заложил на обнаруженных золотых жилах двести приисков, нашел месторождения графита и других ценных руд, открыл плавание на больших судах из устья Енисея в Санкт-Петербург, стал соучредителем Томского университета, всходил на вершины Северного Урала, чтобы самому исследовать путь будущей железной дороги, которую задумал протянуть через Камень на Салехард, занялся добычей ухтинской нефти, подал заявки на разработку недр на Новой Земле и т. д. и т. п. Это был удивительный энергичный пламенный человек, истинный груманланин, всю свою жизнь положивший на алтарь России, истративший на грандиозные замыслы все нажитые капиталы и кончивший земные дни в долговой яме. Чтобы шире показать богатства Севера, Михаил Сидоров устраивал в Петербурге званые обеды, куда приходили самые знатные люди государства…
Братья Коткины заработали свой капитал на соболях.
Теперь несколько слов о соболях, которые и повернули взгляд груманланина на восток, разожгли (помимо всего прочего) его азарт.
Самого дорогого черного соболя в старину называли «аскыр». Наиболее высоко ценились соболя Якутского кряжа, затем идут Баргузинский, Камчатский, Амурский, Минусинский, Алтайский, Енисейский, Кумарский, Зейский, Буреинский, Камчатский. Самый дешевый Тобольский кряж… Но торговцы пустили слух, что в Мангазею ненцы привозят самого лучшего соболя, который водится в Приобской тайге. Перекупщики кинулись на реку Таз и тем еще более раскрутили цену, из Тобольска по Оби тронулись к Ямалу сотни кочей кочмар и лодий, на каждом судне было по двадцать-тридцать покрутчиков, и в скором времени дальнее скрытое от людских глаз зимовье превратилось в «сказочный» город, где самородки якобы попинывают по улицам ногами, а старожильцы едят и пьют из золота, ходят в юфтевых сапожонках с золотыми подковками и в богатых собольих шубняках.
До прихода русских охотников в тайгу самодины соболей не били, а брали, если сам залезет в кулемку. Из меха соболей шили головные уборы, наушники, рукавицы, использовали для подбивки охотничьих лыж. В древности соболей в суземках было невероятно много; промышленник отлавливал за сезон до восьмидесяти голов, но шкур с соболей не сдирали, считалось, что собачий мех более ноский, но использовали мясо для еды и рассказывали, что камчадалы были только рады, когда ясак с них брали соболями. Нож меняли за восемь соболей, а топор за восемнадцать… Богатые бояре из соболя шили шубы с подбоем из горностая, верх крыли английским сукном или бархатом.
Шуба из соболя – признак богатства, дородства, ее берегли как символ служебного успеха и божьего покрова, дескать, Господь не оставляет хозяина без призора, такая шуба была целым состоянием, и оно переходило по наследству, хранилась в сундуке и часто встряхивалась, чтобы не источила моль. Носили такую шубу по десятьпятнадцать лет. Мех пышный, шелковистый, легкий, прекрасно греет. Собольи шубы струятся волною, блестят, переливаются от седого до черного…
Девицам из соболя шили душегреи, головные уборы, коротены, праздничные шубейки на выход: порою богатый мех и в крестьянских дворах, где хранили заветы древних и старались похвалиться на деревне свадебным приданым, когда выдавали девицу-княгинюшку замуж… Мех соболя на Руси вызывал зависть у Европы, и лучшим подарком иностранному послу был сорочек соболей. У этой шкурки все шло в работу меховщика и скорняка, каждая шерстинка имела свою цену: и хвост, и подчеревок, и хребтинка, и огузок – все шло за добрый подарок и имело почти ту же цену, что и хребтинка кряжа.
Из Сибири ежегодно везли в места сбора ясака (Томск, Якутск и Тобольск) до двухсот тысяч соболей, ста тысяч черных лисиц, пятисот тысяч белок… Эти цифры недостоверны, ибо по отчетам Тобольска порою из Сибири везли в Москву до пятисот тысяч соболей. Тысячи скрытого улова расходились тайно по рукам, вот они-то и приносили перекупщикам высокие «прибыля».
В местах сбора шкурки пересматривали заново, чтобы не попал «калтан» из весеннего и летнего боя, детеныши и «недособоли», не успевшие выкунеть и обволоситься. Высокий спрос на дорогого зверя ударил по охотничьей душе, побуждал хитрить и лукавить, раскрепостил православную душу, прибыль стала главным мерилом успеха промышленника, пережившего многие путевые опасности и злоключения, и, удачно сходив «за море» за ясаком, взяв аманатов, превращался незаметно из груманланина в удачливого купца; не стало дурным правилом бить беременных самок, обмануть ближнего, обвести вокруг пальца, сходить по чужому ухожью и забрать из пасти чужую добычу…
Но местные охотники – юкагиры, эвенки, чукчи, ламуты, якуты, нивхи и ненцы – не поддавались чувству купеческого азарта, довольствовались малым, что дают меною ижемцы-зыряне, скоро заполнившие тундру, и своей торговой наглостью и бесчинством легко затмили русских промышленников. Поморы в поисках мягкой рухляди уходили все дальше на восток, а в их владениях оставались зыряне, превратившие самоедов в бесправных крепостных. Самодины в силу своего «варварского» обычая долго пытались блюсти нравы праотичей и законы бога Нумы, не кидались на выгоду, чтобы получить ее любой ценой, но слушали стариков, чтобы на каждой речке оставлять для приплода пару соболей. Потому самоедов нещадно обманывали заморские и местные торговцы, забывшие совесть.
Мягкая рухлядь затмила голову русского промышленника, ему хотелось любой ценой оправдать дальний поход от родного дома, чтобы одной трудной охотою покрыть затраченные деньги.
На промысел покрутчики уходили в тайгу (за убылью зверя) уже на сотни верст, сам промысел решительно подорожал из-за дальних ухожьев, дороговизны хлеба и соли, содержания собак, без которых невозможно охотиться в тайге: беремя юколы для корма собакам выросло до пятнадцати (и более) рублей, надобно было не только неводить на Печоре и Ямальских реках возы рыбы, но и подготовить ее к зиме, поднять охотничий сезон по первому снегу с первого ноября, как только соболь выкунеет, и до крещенских морозов по первое февраля, вот и торопятся походники к октябрю сбиться в артель, призанять у хозяина денег, сыскать кормщика, доставить загодя собачий корм и рогозные кули с солью и мешки с мукою, чтобы прокормить население Мангазеи; подорожали ловушки, сети и невода, платье, домашняя утварь и стрелебная обрядня, лодки, ловецкие карбасы и малые кочи, подскочили в деньгах царская подать, кушники на волоках, собачьи своры, домашняя скотина, морские пути, тяглецы, покрутчики, плотники, корабельная служба, морская посуда, судовое железо, холщовые паруса и якоря с лебедками и бухтами конопляных веревок…
Цены вздули маклаки и корчемники, тайком завозящие через тундру ром, виски и спирт, и соболь – полуметровая ушастая зверушка на крепеньких толстых ножонках с шелковистой шерсткой, тоже пошел в цене вверх, как «за индийского слона», столько украсы и нежного тепла было в соболе, что одно прикосновение молодушки щекою к нему вызывало трепет и страстное желание покрыть свои плечи невесомым мехом. И только простой пинежанин и мезенец, что, изнемогая по лесам, не видел в этом никакого прибытка себе, собольих шуб не носил, но скоро хирел, угасал и, напитав душу скорбью, а тело усталостью, вдруг вспоминал, что у него есть семья, престарелые родители, которым надо подставить плечо, и правил лыжи обратно на родину, на Зимний Берег, на Кулой и Канин, на прадедовы знакомые кулижки.
Но иные мезенские парни, у кого кровь еще не свернулась в жилах в сыворотку, брали у богатени «аванец», вербовали в помощь «половинщиков», нанимали «оттащиков» из гулящих людей, грузили скарб на нарты (охотничьи чунки), переваливали через гольцы и двигались суземками к Енисею; на реке Гете закладывали промысловые зимовьюшки и брали в западни и пасти кулемками и сетями еще не пуганого зверя. Одиночки сбивались в артели, ибо легче сообща тянуть груженые чунки, торить целиною лыжню, ставить зимовье, обметывать соболя сетями. В конце XVII столетия на Енисее был срублен таможенный острожек «Новая Мангазея». Поморы сделали решительный шаг на восток, приблизившись к Таймыру и проливу Аниан. Двести лет понадобится англичанам, чтобы распечатать этот зачарованный полуостров.
Сказок про Мангазею много. Превратили ее в северный Клондайк, плохо представляя, что такое немилосердная Арктика, где в давние поры, когда в этих местах летняя температура была на двенадцать градусов выше, когда росли каштаны и величественные кедры, когда по лесным кулигам и по Лукоморью паслись стада мамонтов, то здешние места можно было сравнить с древним Египтом. Но, увы, неожиданно похолодало, навалились на арктов снега и льды, пронизывающие ветра с севера, и несчастным людям пришлось бежать…
И лиственничные боры превратились в комариные тундры, а вместо арктов и лукоморцев пришли в райские места самоеды, и счастливая жизнь беспечных людей превратилась в жалкое прозябание и никому не известная, затерянная у Скифского океана страна обернулась в миф и празднично раскрашенную легенду о былой сладкой жизни. Но ведь что-то завораживающее, как туманное отражение, сохранилось в возбужденном московском уме об удивительных богатствах Ямала, доставшихся самоедам?..
Сказывали, что в Мангазее более тысячи домов-усадеб, что кровли трех храмов и шеломы покрыты сусальным золотом, их сияние далеко видно с Тазовской Губы, что по мостовым, цокая каблучками выступок, гуляют северные красотки в собольих палантинах, и еще многое другое, завидное, привирали «гулящие» мужики, чтобы завлечь торговых людей на Ямал. Но не признавались, что каждый соболек достается через великие труды, что маленький острожек срублен на вечной мерзлоте, что вокруг становья пучится бездонная болотная хлябь, в теплые дни пуская тухлые пузыри и полчища гнуса, что по осеням затяжные дожди и никуда не выйти из жила, а зимою заваливает снегами по самые дымницы, что охотники летом жалко ютятся в длинных бараках, напоминающих сараи, и спят поморцы на нарах, сунув под голову полу малицы, что летом в леса они не ходоки, ибо достают пушного зверя с октября по февраль, когда выкунеет, пока на дворе стоят холода, что добытого соболя нельзя утаить, ибо, пойманный на запретном, охотник получает за утайку соболя наказание…
Для самодинов же ясак, наложенный государем, был совсем не в тягость, ибо соболь у манси, ненца, ханта, якута и чукчи никогда не был в цене, а качеством опережал его густой мех собаки или тот же «камус» с ноги олененка, которым русские зверобои подбивали испод лыжи. А самодины крыли низы лыж собольим мехом, который быстро истирался при ходьбе по гольцам и таежной чищере… Природа скоро обучала человека пользоваться тем, что его окружает, есть то, что дает местная «пашенка», и шить одежды из того известного материала, что растет в его округе… Новые люди с Оленьей реки из рода Ачаны платили ясаку по пять соболей; род мунгаи – двадцать пять человек, платил ясаку от двух до восьми соболей и один-два недособоля».
Прием ясака целовальником был делом непростым и связан с риском для жизни. Служилые люди захватывали заложников (аманатов) силой, держали их в Мангазее или в Туруханском зимовье и за них получали ясак. И чем знатнее был князек, тем большую род его выплачивал за своего владетеля подать. Собирали ясак по зимовьям, разбросанным по всему краю. Зимовье считалось главным местом царской власти, и целовальники жили в них зимою. К условному сроку к становью приходили чужеземцы и приносили ясак, бросали его через окно в избу. А сборщик одаривал одекуем (стеклянными бусами), оловом и хлебом.
Мангазейские инородцы, – писали воеводы в Москву, – боятся входить в избу, чтобы сборщики подати не взяли их в аманаты, а сами целовальники боятся выходить из зимовья и сидят запершись. Аманатов держали в Мангазее в тюрьме, а когда уезжали за ясаком, то брали аманатов с собою и держали в зимовье, пока не получат соболей. Но, получив ясак, аманатов не отпускали, а снова возвращали в Мангазею в тюрьму. Их кормили хлебом и юколой, но в зимовьях кормили только хлебом.
У меновых племенных отношений были тоже свои вековые неукоснительные правила: торговля была немая без толмача, когда одна сторона оставляла товар и удалялась в сторону, а другая подходила, оставляла на обмен свой продукт, и если с другой стороны не было возражений и недовольства, значит, продажа состоялась.
…Из Мангазеи в царскую казну отвозилось за охраною двести тысяч соболей. Столько мягкой рухляди племенные охотники не могли бы добыть, наверное, половину, соболей доставали в тайге промышленники мезенцы, печеряне и пинежане, привыкшие к походным тяготам. Когда иссякал зверь и ручеек соболиный не приносил прежней выгоды, то поморцы решительно сдвигались на восток, отыскивая не обложенные ясаком народы.
В литературе создалось ложное представление, что Сибирь осваивали казаки Дона и Кубани, дескать, оттуда был и Ермак Тимофеевич и привел к купцам Строгановым свое войско, чтобы перевалить за Урал и воевать Сибирь. С южными казаками атаману бы не осилить суровую тайгу и тамошние народы, они бы, несведущие в диких краях, с непривычки живо бы скукожились на первой таежной версте, взволновались и, кинув сабли во влагалища, повернули бы обратно, бросив атамана, к ароматному Русскому морю. Только лет через двести они обстрогаются натурою, отерпнут сердцем, уловят замашки тамошнего народа и станут сибирским войском.
А до того времени всю черновую самую тяжкую работу в Сибири исполнили русские поморы… И кого летописчики и казенные служивые считали казаками, на самом деле были «гулящими людьми-казачатами», выходцами из северных деревень, рванувшими по молодости лет от бесхлебия и бессемейности на службу к царю, записавшись в казаки. Таким был вологодский крестьянин Хабаров, пинежский мужик Дежнёв, братья Коткины, братья Ружниковы с реки Мезени, Откупщиковы, Окладниковы, Личутины и другие: процентов шестьдесят в военных отрядах Сибири были поморами из скифских краев. В деревне Русское Устье до сих пор живут потомки мезенских поморов.
Среди именитых похордников, канувших в пучину Безмолвия и нашего небрежения, был крестьянин с речки Пянда (притока Северной Двины) Пантелей Демидович Пянда, истинный груманланин, лихой победительный вездеходец…
Национальная жизнь творится не по летописным заметкам (где-то чего-то случилось), а самотеком, чаще всего по судьбе, по случаю и воле Божией. Так со дна моря времени поднялись десятки тысяч деревень, сотни городов, опушились, раскинулись по земле, и когда их заметит посторонний взгляд и сообщит о находке, то те старожильцы уже давно оплодились и пустили свой народ на вырост. Пишут, де, стала изникать Мангазея соболями, и ей на смену принялись царские власти ставить Новую Мангазею в Туруханске. Но никто не знает, когда и как возникло мангазейское зимовье, сколько лет минуло, когда привели в то место князя Мирона Шаховского, приписав ему массу достоинств, которых он и не заслуживал, и вполне очевидно, что в те же поры, когда мезенские поморы зарубили зимовье на Оби и заняли промысловое место, то следующие охотники прошли к Енисею и там для зимовки затеяли свой промышленный стан. А коли путиков по тайге было множество, то и появилось достаточно зимовьюшек, охотничьих станов, которые позднее превратились в остроги, заимки, слободки и города…
В 1619 году Пантелей Пянда набрал в Мангазее сорок молодчиков и, получив разрешение от тобольского воеводы и наказ искать ясачных людишек и промышленные места, направил стопы к Енисею для скупки пушнины. В это же время стали доходить слухи о реке Елюенэ, богатой соболем. В 1620 году Пянда на кочах пошел вверх по Нижней Тунгуске, где гребью, где шестился, а где и волоком, и провел на Тунгуске два года, собирая ясак и занимаясь меновой торговлей. В 1623 году Пянда по Чечуйскому волоку перешел на реку Лену, а оттуда сплавился вниз до будущего Якутска, где взял ясак с кангаласских якутов и повернул назад. В районе Жигалово перетянулись на Ангару, а оттуда обратно в Енисей. За три года рискового путешествия отряд Пянды прошел восемь тысяч верст, сделал ряд важнейших открытий (реку Лену) и привел под власть московского царя всю центральную Сибирь, поставил на реках несколько деревень, заимок и острогов, чтобы закрепить власть за Россией. Вот что может сотворить мужественный «неистовый» человек, зажегшийся высокой страстью открытий…
Вернувшись, Пянда пишет записки о своем путешествии и отдает мангазейскому воеводе А.Ф. Палицыну…
От Пянды осталась долговая записка, когда он взял взаймы от Кирилла Ванюкова (мезенца из Окладниковой слободы) десять рублей, в то время это – большие деньги, ибо годовое жалованье стрельца – один рубль. Внук Кирилла Ванюкова Корнилий писал московскому государю: «А отец мой Иван Ванюков в прошлых давних годах до постановления Якутского острогу служил вашу великих государей службу на Лене охотою, не верстан многие годы, подымаючись своими пожитками во многие походы и посылки». (Видимо, Пянда снаряжал эту экспедицию тоже на свой кошт, каких-то денег занял и у Ванюкова, и вот пришла пора отдать долг. А этот поход длиною в три года стоил очень дорого, не менее тысячи рублей, и сумел-нет Пянда расплатиться за расходы – нам неведомо. Но отдать долг – это святое.) Купец Михаил Сидоров на огромные дела во славу России истратил несколько миллионов золотых рублей, а в итоге умер в долговой яме. Таковы превратности русской судьбы…
В 1632 годы мезенские поморы основали ленский острог Якутск и оттуда двинулись к Яне, Индигирке, Колыме. В 1633 году отряд охотников во главе с пятидесятником Ильей Перфильевым сплыл к устью Лены, где разделился, и одна его часть во главе с тобольским казаком Иваном Ребровым поплыла к Оленьку… В 1637 году отряд Реброва остановился в устье Индигирки, где поставил острожек Русское Устье (Русское Жило). И через четыре века это село сохранилось и своим бытом, нравами, языком-говорею, – напоминает мезенскую деревню. (Туда ездил из Иркутска знаменитый писатель Валентин Распутин, и как жаль, что ничего не написал о старожильцах Русского Устья.) Я много лет мечтал побывать в старинной мезенской деревне, сохранившей утекшее время, но так и не пришлось. Далеко и убыточно.
В июне 1634 года в Якутск поступила первая ясачная казна. 18 февраля 1637 года отряд Реброва прибыл на Лену и оттуда пошел на восток и остановился у реки Индигирки. Ребров был первым поморцем, побывавшим на Лене и Индигирке. В челобитной атаман писал якутскому воеводе: «Преж меня на тех тяжелых службах на Яне и на Собачей (в этой стороне якуты ездили на собаках) никто не бывал. Нужду, бедность и холод терпел и душу сквернил и ел всяко, и сосновую кору, и траву». В устье Индигирки Ребров поставил острожек Русское Устье…
Так путь, пробитый на восток старовером крестьянином Пантелеем Пяндой, притянул к себе тысячи русского народу, мечтавшего о воле и земном рае, который отшатнулся из-под Полярной звезды и куда-то задевался в поисках… Русский народ, окончательно утратив при императоре Петре волю, не сразу понял, что потерял ее на четыреста лет…
Град Китеж погрузился на дно Светлояра, и по сей день доносится из глубин озера пасхальный звон колоколов. Мангазея ушла в землю, остались лишь полусгнившие окладные стулцы охотничьих зимовьюшек, сказки и легенды о чудесном богатом «городе», где каждому находилась «горбушка» земного рая, которую можно было выкушать и насладиться необыкновенным божьим гостинцем.
Но соболя повыбили, частью ходовой зверь ушел на Енисей, промышленники поспешили следом, но память по «златокипящей Мангазее» жива в православном мире и поныне, потому что из того затерянного на Ямале острожка вышел святомученик Василий Мангазейский, и та затерянная в суземках болотистая кулига и по сей день спосылает на всю Россию неугасимый небесный свет. Что же такое случилось в таможенном острожке, что он так плотно и навсегда слился с церковью, запечатался в историю всей России?
В 1642 году «златокипящая Мангазея» в очередной раз выгорела дотла, ушли в пепел полсотни изб, острожек, стены с пятью башнями и въездными воротами, три храма, обширный посад. Возле головнюшек сьезжей избы из болотины вдруг всплыл гроб. С великим трудом вскрыли крышицу, в домовине покоились останки отрока лет пятнадцати. То были мощи юного приказчика Василия Федорова, которого убил ярославский купец за непослушание. Так появился местночтимый святой Василий Мангазейский, прославленный в сибирской земле. А позже слух о святом отроке разлился по всей необъятной России…
Василий еще отроком был отдан в услужение ярославскому богатому купцу. Вместе с боярином Савлуком Пушкиным купец прибыл в Мангазею, и юноша стал работать в торговой лавке. Василий был религиозным отроком, но однажды, когда стоял в церкви на службе, лавку обчистили воры, вынесли весь товар и скрылись. Произошло несчастие на Пасху. Хозяин, завидев ограбленную лавку, послал слугу звать приказчика, но Василий сразу не явился. И хозяин заподозрил на плохое, дескать, приказчик был в сговоре с ворами. Василия привели в съезжую избу, и начали парня допрашивать с пристрастием, заломили руки, вздернули на дыбу, стали истязать при воеводе Пушкине; но приказчик молчал, не признавался, как ни допирали его с пытками. Тогда купец в гневе ударил Василия по виску связкой амбарных ключей. Парень скончался. Испугавшись содеянного, тело несчастного положили в гроб и без отпевания утопили домовину в болоте тут же, возле съезжей избы, а сверху накидали досок, по которым пошла дорога-тележница. Василий пропал и вдруг через много лет явился людям в укор, назидание и в деятельную помощь, стал творить чудеса, исцелять болящих, приносить удачу в лесном и морском промысле. Слух о новом святомученике прокатился по России, дошел до столицы. Над Василием Федоровым поставили часовню. Позднее мощи его перевезли в Туруханск в новый храм.