«И был я, государь, во всяких твоих службах и во службишках, и в пешей, и в конной, и в лыжной, и в стружной, и в пушкарях, и в затинщиках, и у строения острогов, и у сбора твоего, Государя, ясака, и в толмачах, и в вожжах, и у проведывания новых землиц, и у подведения неверных под твою высокую руку» (Из челобитной сибирского казака, XVI–XVII век»).
Все так… Но когда уходили казацкие отряды в поисках новых землиц, то на пятьдесят царских пищальников приходилось сто пятьдесят «гулящих», и большинство открытий в Сибири выпало на долю вольных крестьянских парней с Поморья. Их набирали промышленники в походы покрутчиками, зачастую без жалования, за еду и одежду. «Казачата» скитались по тайге, набивались на коч в артельщики исполу, залезая в долги, проливали кровь и погибали в безвестии, исполняли именно ту службу, о которой пишет в челобитьи царский служивый, потому что молодые парни не особенно стремились за клятвою впрягаться в служивый тесный хомут под государеву руку. Им хотелось потешить душеньку волею, испытать натуру в незнаемых пока теснотах, когда смерть постоянно висит над головою и удача зависит только от себя… Многие «гулящие» из Поморья торили в тайге дороги, превозмогая лишения, о которых так часто поминается в челобитьях, но эти муки не могли подавить сердечной страсти остановить русское движение на восток. И там, где заслуги писались за казачьим войском, чем они и поныне похваляются, в тех палестинах, может и на столетие раньше, уже побывали русские скифы – дети Ледяного океана… По забывчивости, иль еще по какой-то причине, но мезенские и пинежские поморцы даже не упоминаются, когда в памятные дни перечисляют славные дела сибирского казачьего войска, хотя многих «груманланов», по незнанию их родовы, занесли в казачий пантеон…
В начале XVII века Мезенская волость была площадью в половину Европы. С севера граничила с Северным полюсом, занимая все острова Скифского океана; с юга граничила с Вычегдой, с запада по Северную Двину, забирая реки Пинежка, Кулой, Вашка, полуостров Канин; с востока по Обскую губу, захватывая Печору и Большой Камень. Сколько жило народу на гигантских просторах, в таежных чащобах, уже не узнает никто, но многие тысячи староверов снимались с насиженных мест, почуяв угрозу, и удалялись в таинственную глушь, за Обь, за Иртыш, на Колыму, Индигирку, Таймыр, к озеру Китай. И не диво, что белые люди, потомки северных скифов, били дорогу встречь Солнцу и вехи этого пути передавали по наследству близким по духу народам. По Лукоморью Ледяного океана лежали земли в тысячи верст, захваченные потомками Чингисхана, и эти бездонные чаруса редко кто навещал; но стояли наготове для особого случая кушные избы со сворами огромных (с теленка) собак, перевозивших неожиданных, особо почитаемых путешественников по непроходимым безлюдным тундрам, где царствовала смерть.
Мезенцы обжились по берегам великих сибирских рек и вокруг озера Байкал, наделив православных потомков древними преданиями, скифским норовом, мужеством и мезенской «говорею», оставив по себе особую «отрасль» русского народа. И нет ничего удивительного, что на севере Таймыра в сороковых годах ХХ столетия случайно наткнулись гидрографы на островах Фаддея и в заливе Симса на поморское становье потерпевших крушение промышленников еще в десятых годах XVII века. Кто они? Откуда двинулись с меновой торговлей, имея при себе сотни серебряных копеек времен великой княгини Елены Глинской, матери будущего царя Ивана Васильевича Грозного. Останки двух ходоков нашли в крохотной зимовейке, собранной из камешника. В углу сохранилась печура: за четыреста лет многое истлело, призасыпано песком, но, судя по снаряжению, походники были люди прожиточные и непростого звания, коли пошли к чукчам с большим капиталом и богатыми одеждами, кои надумали обменять на соболей. Почему пошли вдоль берега Таймыра, будто бы хаживали здесь прежде, иль кто-подсказал дорогу, но угодили в разбойный супротивный ветер-полуночник, и малый коч сбило на отмель, перевернуло, замыло морским песком. И что делать дальше, куда податься, если к северу от Таймыра самые скверные для прожития места и сюда в начале XVII века даже не пришли энцы, чтобы укорениться? Это была самая безлюдная, стылая, какая-то обреченная на сиротство сибирская земля, от которой ближайшее становье и кочевая юрта стояли от места крушения верст за пятьсот… Вот такие безмерные раздолья в Сибири, которые не охватить ни умом, ни душою…
Даже сто лет спустя не мог пробиться к Таймыру прославленный мореплаватель Харитон Лаптев, остановленный ледовыми полями. А норденшельд обогнул Таймыр лишь через два века.
Эта находка – не диво и не исключительный случай: движение на Восток шло сотни лет: первые повольники уходили артелью, опираясь лишь на Бога, ставили остроги, слободы, печища, добывали хлеб насущный, воевали из-за этого хлеба, может быть, возвращались в родные палестины, зазывая с собою родных, иные пропадали безвестно и бесследно, не оставляя по себе воспоминаний, никаких свидетельств и даже белояровых косточек. Можно предположить, что за три тысячи шестьсот лет до Рождества Христова, когда двинулись из Причерноморья к Полярной звезде русские скифы, в Сибири еще паслись стада мамонтов, климат был более доброжелателен к человеку, на Таймыре росли кедровые рощи, а на месте нынешней тундры – луга с обильной травою по пояс, заливаемой соленым приливом… Можно предположить, что первый поток русских скифов не остановился на берегах Молочного моря, занятого уже лукоморцами, а сдвинулся кромкой неизвестного океана на восток и поселился в сосновых борах, еще не занятых чукчами… Увы, безжалостное время сьедает все приметы человеческого быта и бытия…
Сколько стоит на берегу оветных крестов с гуриями, под которыми повалились «на долгий отдых» русские безвестные походники, те самые груманлане, что, руководимые неясной мечтою, кинулись однажды от родимого порога, веря, что «сапоги дорогу знают»… Ведь пути на восток были уже натоптаны забытыми предками…
Много мезенского народу сошло в Сибирь в сороковые годы XVII века от «хлебного недороду».
Любитель-этнограф Николай Окладников изрядно накопал в архивах интересного материала о мезенских промышленниках и издал любопытнейшую книгу «Российские колумбы». Окладников всю жизнь прослужил в милиции на Печоре, беззаветно любил историю родного края, положил на нее многие годы, и, кланяясь его трудам, я привожу из книги отрывок о прославленных братьях Коткиных, потомки которых жили в одном околотке и бегали со мною в школу. Кирилл, Матвей и Иван Коткины плавали между устьями рек Лены и Колымы в сороковых годах XVII века. Матвей Коткин первым на коче в караване с другими торговыми и промышленными людьми в составе пятидесяти трех человек летом 1648 года совершил переход из Лены на Индигирку. В этом походе покручеником у него был пинежанин Тарас Васильевич Стадухин, родной брат знаменитого Михаила Стадухина, отважного соперника Семена Дежнёва. В 1656 году Матвей Коткин уже значится в составе членов гостиной сотни, а его брат Степан Юрьевич Коткин вошел в высшую купеческую гильдию в 1668 году…
Но особенно проявил себя промышленник Кирилл Коткин. Якутский воевода Василий Пушкин в 1647 году назначил Кирилла Коткина главным таможенным чиновником на Колыме – целовальником Нижнего, Среднего и Верхнего колымских зимовий. А начальником колымских зимовий был назначен сын боярский Василий Власьев. Летом 1637 года Власьев и Коткин с отрядом казаков отправились на Колыму. В своей отписке воеводе Пушкину они сообщали: «И по реке Лене плыли мы до моря шесть недель и вышли на море, и добегали до Чюркина розбою, и на море занесли ветры противные и до Колымы реки не дошли, потому что путь поздней, и на море лед появился. И от Чюркина розбою воротились назад в Яну реку сентября в тринадцатый день… и в Яне реке зимовали. И в нынешнем 156 году марта в двадцать третий день (1648 г.) с Яны реки идем на нартах на Индигирскую реку и с Индигирской реки на Алазею реку со служилыми людьми девятью человеки…»
Почему я с подробностями привожу этот текст? Видна отличка поморского купца-промышленника от московского и ярославского торговца, проводящего свои сделки с процентами, наварами с той оборотистой спекуляцией и поклоном «золотой кукле», что уже доехала из Парижа и Лондона до варварской Московии и стала необходимой пособницей и нервом капитала, отбирающего у христовенького совесть и честь.
Помор-промышленник с достоинством переносил те же тягости, что ложились на плечи груманланина, попадал в «разбои», тонул и погибал вместе с покрутчиками, умирал от цинги на Груманте и Матке, каждой жилкой иззябшего в промыслах тела помнил до конца жизни, как достается рядовому помору каждый грошик. Коткины, Ружниковы, Откупщиковы, Окладниковы и другие торговые промышленники, достигшие вершины купеческого призвания, на себе знали, почем фунт лиха – потому они особенного сорта предприниматели, постепенно сошедшие на нет в последующих столетиях, когда умение трудиться на божьей пашенке заменили ловкость и обман, а руки окончательно забыли тяжесть весла и плотницкого топора, смертельный разбой супротивного полуночника, и безжалостные горы ледяных торосов, сжимающих в объятия хлипкие бортовины коча.
Замысел Власьева и Коткина пройти на Алазею морем рухнул, ибо они, бросив кочи, пришли с Яны-реки на Алазею-реку пеши по глубоким снегам, пособляя собакам тащить груз, сзади подпихивая нарты, от усталости падая ниц в мартовский первый наст, обдирая лицо и руки в кровь. На Алазее служивые не нашли судов, чтобы дойти до Колымы морем. Тогда стали шить карбасы и осенью 1648 года реками попали в Нижнеколымск. Власьев и Коткин, взяв в плен аманатов, собрали с юкагир в трех зимовьях 16 сороков 17 соболей (657 соболей). В их отряде осталось всего девять казаков, и, видя слабую оборону, самодины обложили казаков со всех сторон, угрожая перерезать отряд и освободить своих князьков. Аманатов стерегли пуще глаза, ибо без пленных старшинок невозможно было собрать ясак. Боярский сын Власьев и целовальник Коткин угодили в такие сибирские дебри, где до них не ступала ни одна нога и ждать помощи было неоткуда: отбивались пищальным боем, как могли, устроив вокруг лагеря засеки. Многие были ранены.
Богатую соболиную казну собрал и сам целовальник Коткин. Высылая ее якутскому воеводе Василию Пушкину, Коткин перечислил ее и указал, куда положил каждую связку соболей: «Сума белая, медвежья шита мешком, а в ней положено 25 сороков с хвосты соболей; другая сума медвежья, черная, ворот большой, а в ней вложено 10 сороков 22 соболя с хвосты. В той же суме лисица чернобурая купленная. Третья сума оленья, а в ней вложено 33 сорока 22 пупки собольи, восемь хвостов собольих. Целовальник Кирилл Коткин».
За два года службы целовальника Кирилла Коткина (мезенца) на Колыме казна получила от него 1422 соболя, 1342 соболиные пластины и восемь хвостов. По цене колымских соболей – пять рублей шкурка. Вся колымская казна целовальника Коткина потянула на 6110 рублей. По XVII веку это был большой вклад в кремлевскую казну.
Коткин и Власьев снарядили с Колымы на восток и на юг отряды служивых для поиска «новых землиц». Собрали на реку Анадырь промышленных людей, где были найдены огромные моржовые лежбища, а в те поры моржовый зуб (клык) стоил дороже собольего меха. Якутский воевода Иван Акинфов срочно сообщал в Москву: «И мы, государь, холопы твои в Якутском остроге торговых и промышленных людей, которым за обычай тот моржовый промысел, что можно ли на таких местах промышляти зверя моржа. И торговый человек Кирилко Коткин, мезенец, нам, холопам твоим, в расспросе сказал, что-де на таких местах зверя моржу промышлять мочно, да ему, Кирилку, тот промысел за обычай и зубу, де, государь, будет рыбья много, и в том де тебе, государь, будет многая прибыль…»
На великие сибирские реки в XVII веке хлынул многими тысячами гулящий народ, побежали «казачата», кинувшие родные архангельские земли, но меж этого рискового гулевана и забулдыги было маловато закорелых поморов-промышленников, знающих нравы тайги и моря, обычай самодинов, умеющих жить в тайге самым диким образом, воевать непокорных якутов и чукчей, но и приручать их мягким словом, не наступая на мозоли, – вот этими качествами и отличались от прочих служивых и покрутчиков мезенские и пинежские поморы-кормщики, и каждый из них шел наперечет и пользовался славой по всем сибирским урочищам, куда доходил слух о необычных белых людях. Мезенцы, пинежане и печеряне шли первою ватагою в открывателях сибирских рек. Среди торговых и промышленных людей, создавших славу Поморью, были мезенцы, которых стоит упомянуть в книге о груманланах. Это те самые русские скифы, что начинали морские ходы на Грумант и Матку, а после и кинулись в Сибири, в неизвестную страну, где можно было укорениться староверцу, затаиться от немилосердных властей…
Аллаев Третьяк, промышленник. В 40—50-х годах XVII века ходил на кочах между реками Леной и Колымой. В 1650 году с группой торговых и промышленных людей совершил на кочах переход из Индигирки на Лену и Жиганск. Летом 1672 года с отрядом промышленниковы совершил переход из Якутска в Анадырь. Убит юкагирами при переходе Анюйского хребта.
Алексеев Третьяк, промышленник, казак. Летом 1648 года с группой казаков на кочах участвовал в переходе из Алазеи на Лену. Из-за сильных ветров и позднего времени отряд зазимовал в Жиганске. Мезенец Алексеев был известен особенной удалью и смелостью.
Воропаев Андрей, промышленник, кормщик. Во второй половине XVII века плавал на кочах из Колымы на Лену, бывал на Индигирке.
Воропаев Никита, торговый человек. В 40—50-х годах XVII века плавал на кочах между Леной и Колымой, бывал на Индигирке. Летом 1654 года плавал в Жиганск вместе с Мезенцем Василием Протопоповым и другими торговыми людьми.
Дорофеев Иван, торговый человек из Окладниковой слободы, плавал в XVII веке на кочах между Леной и Колымой. Летом 1656 года ходил из Колымы на Лену и в Жиганск.
Ефремов Игнатий, торговый человек. В середине XVII века постоянно плавал от Лены к Индигирке.
Иванов Курбат, землепроходец. В 1659 году служил приказным в Анадырском остроге в среднем течении реки Анадыри, сменив на этой должности Семена Дежнёва. Летом 1660 года пытался пройти морем от устья Анадыри до Колымского острога, но дальше Чукотского полуострова пройти не смог, его коч попал в шторм и был выброшен на берег. Курбату пришлось вернуться к устью реки Анадыри.
Карпов Никон, торговый человек. Ходил на кочах между Леной и Индигиркой. Летом 1850 года прошел на коче из Индигирки в Жиганск.
Мезенец Никон, торговый человек. В пятидесятых годах XVII века плавал на кочах между Леной и Индигиркой. В 1650 году ходил с торговыми людьми вместе со своим земляком Иваном Широким из Индигирки на Лену и Жиганск.
Протопопов Василий, торговый человек из Окладниковой слободы. В середине XVII века ходил на кочах между Леной и Колымой… В 1647 году совершил переход на кочах из Колымы на Лену вместе со своими земляками братьями Ружниковыми из Кузнецовой слободы.
Протопопов Семен Васильевич, торговый человек из Окладниковой слободы. В середине XVII века ходил на кочах из Лены на Колыму, в 1663 году совершил переход на кочах из Якутска на Индигирку и Колыму.
Широкий Иван, торговый человек. В середине XVII века совершал плавания между Леной и Колымой. Летом 1650 года с группой торговых людей вместе со своим земляком Никитой Мезенцем перешел из Индигирки на Лену, в Жиганск.
Исай Игнатьев (мезенец) в 1648 году открыл Чаунскую губу, Чукотку и чукчей. После плавал в Чаунскую губу за моржовыми клыками и был убит чукчами после 1657 года.
Я уже вспоминал выше, что 6 декабря 1582 года дружина казачьего атамана Ермака Тимофеевича за дерзкий поход за Урал и стремительное присоединение Сибири к российскому государству была объявлена государем Иваном Васильевичем Грозным как «Царская служилая рать». Это наименование было навечно затверждено на войсковом знаке сибирцев, а эта дата была принята за день основания Сибирского казачьего войска. Войско Ермака было в пятьсот воев, а против него стояли десять тысяч аскеров хана Кучума.
Строганов призвал в дружину «воинов единомысленных и предобрых», сообщают монахи-летописчики, придавая образу русского кованого ратника некую святость, необходимую, чтобы написать внутреннее содержание воина-победителя. До сей поры непонятно, откуда взялся этот Ермак, «грозный муж» на уральских приисках, где более двух тысяч лет, покинув Изборск, поселились чуди-скифы, пришедшие из Причерноморья, – рудокопы, зверовщики, «плавщики» серебра и бронзы, мастера малой скульптуры, по неизвестным причинам отдавшие Пермь и Вятку самодинам и уграм, уступавшим чудским ваятелям по духовному содержанию не менее двух тысяч лет.
А кто были эти казаки, стоявшие в бою один к десятерым? Донские и днепровские казаки служили на юге России у засечной черты и берегли границу от крымских татаровей, их безжалостных набегов. Увы, в то далекое время многие народы жили рабами, полоном и куплей-продажей чужеземца. Это был образ жизни, что длился в мире не одну тысячу лет, и милосердие, любовь к ближнему касались только своего сродника, а заветы русского Христа были настолько удивительны, не от мира сего, и, чтобы отскочить от соблазна, иудеи поспешили распять Христа… Если бы они не казнили Исуса, то вполне возможно, что на Руси не установилось бы целомудренное православие, почти точное подобие древнего правоверия.
Увы, южные казаки часто шатались под ветрами чужих вер, были склонны к измене, и двинуться через Урал в медвежьи суземки они навряд ли смогли бы. Тут нужны были люди дерзкие, отчаянные, склонные к житейским невзгодам, выносливые, но и артельные, живущие сплоткой. Это были скифы-поморы, русские арктиды-землепроходцы, выросшие под Полярной звездою (Маткой). Полярная звезда – всем небесным звездам мать. Отсюда и компас-матка; и Новая Земля (Арктида) – Матка…
Если мы не знаем, откуда взялся Ермак, то никогда не узнаем, с каким войском (пятьсот воев) он отправился на усмирение Сибири, которая в древние годы уже бывала русской землею. И Строгановы возвращали в лоно правоверного народа полузабытую национальную обитель, подзаросшую новыми таежными лесами, утаившими даже крохотные отпечатки минувшего. В чем пронзительное и удивительное подвижничество Ивана Васильевича: он мечтал вернуть в империю все русское, когда-то принадлежавшее нашему древнему народу. Грозный был первым (после Христа и Андрея Первозванного) русским националистом, пошедшим на Голгофу страданий после Спасителя. Мало кому приходит на ум, что все дети царя Грозного были убиты чужебесами и изуверами-кобыльниками. Отравлены его жены, вот и самого государя медленно лишали жизни. Казнь Грозного продолжается и по сей день в православной России при потворстве мелких ядовитых черво-людей, ловко схитивших власть.
Ермак, перевалив Урал, с ходу захватил крепость Кучума Искер, пока хан пытался осадить Приуралье. Из пятисот казаков через четыре года осталась лишь «старая сотня». Сам атаман погиб 5 августа 1584 на устье реки Вогай, где она впадает в Иртыш…
В 1587 году был заложен Тобольск в устье реки Тобол.
Это русское присловье передает глубинную сущность освоения Сибири. До сих пор живет в народе куцее, какое-то пошлое представление о той великой героической драме – русском подвиге освоения Сибирей; дескать, пришли казаки на севера и взяли пустующее пространство вместе с племенами варваров-самодинов под московскую руку, обменяв немереные богатства на цветные стеклянные бусы и огненную воду.
Да нет же… На первый этап освоения земель (ими, по небрежности и скудоумию, можно было легко, не раздумывая, подавиться) ушло четыреста лет, а может, и более; второй этап – привыкание, что это тоже Русь, двести лет; и третий этап – нащупывание с переменным успехом, с постоянным глубинным чувством сомнения и страха, не надорваться бы; если не принять в душу чужаков, тогда рассыпаться всему грандиозному замку, вроде бы построенному на песке, – этому периоду уже лет сто. Сибирь – этот дорогой гостинчик Богоматери, – дался Москве с величайшим трудом, волею первого царя Ивана Васильевича Грозного, создателя великого Московского государства, который называл себя скифом и наказывал своим слугам никого из малых народов не обижать под страхом сурового наказания, силком товары не забирывать и вином не спаивать. А кто будет торговать вином тайком, упрятывая в тундре, тех находить, нещадно бить и ссылать в дальние места как пущих разбойников, по ком плачет плеть и печать вора.
…Уже лет триста пятьдесят сибирская земля кормит Россию. А благодетеля своего Ивана Васильевича мы безжалостно затоптали по шею в землю и глумимся над его памятью не переставая. Освоение Сибири – это величайшая драма, созидание нового человека, которая длится и поныне… В ее основании жертвенные усилия огромных слоев русского простеца-человека, чаще бессознательные, на религиозном уровне, и они могли пойти прахом под завистливым давлением Европы и домашних диссидентов, утративших любовь к своей Отчизне еще во времена блудливой императрицы Екатерины II… Ведь последние войны и шли из-за овладения русским Востоком: захват сказочно богатой Сибири, как чудилось протестантам Европы, разом снимает все заботы о хлебе насущном на грядущие века, до нового передела мира, который будет совершаться с постоянством, пока обитает на земле этот человеческий слой…
Через три года после открытия Колымы, летом 1648 года, девять промышленников под началом мезенца Исая Игнатьева и пустозерца Семена Алексеева пытались проникнуть морем восточнее Колымы. Но тяжелые льды дальше Чаунской Губы не пустили, и поморы вернулись в Нижнеколымское зимовье. В Чаунской Губе мореходы столкнулись с «чухчами» и обменялись товарами. Чухчи забрали русский товар и положили изделия из моржовой кости и «заморные» моржовые клыки. Так на Руси и в Европе узнали о Чукотке, Чаунской Губе и «чухчах»…
Летом 1647 года под началом холмогорца Федота Алексеева, приказчика деятельного московского купца Алексея Усова, была отправлена экспедиция на четырех кочах из Нижнеколымска в сторону Анадыри. Об этой реке слыхали от чукчей, но никто в той стороне не бывал. Целовальником «для смотрения царского интересу» шел сорокалетний пинежский мужик (Мезенской волости) Семен Дежнёв, вступивший в Тобольске на казацкую службу. Однако кочи до Анадыря не дошли, из-за торосящихся льдов, боясь «розбою», вернулись зимовать на Колыму.
Весною 1648 года решили повторить незнакомую дорогу на Анадырь. Сбивать команду взялись приказчики купцов гостиной сотни Усова и Гусельникова, известные по Лене реке холмогорцы Федот Алексеев, Афанасий Андреев и Бессон Астафьев. Якутская таможня оценила затраты на поход в 1673 рубля: (в ценах XIX века в 300 тысяч рублей серебром). Двинулись на шести кочах: кроме харча, одежды, промышленных снастей захватили для меновой торговли «тринадцать маток в костях» (тринадцать компасов в костяной оправе).
Прежде чем вести речь о движении Московии на восток, попробуем накоротко вспомнить судьбу великого землепроходца Семена Ивановича Дежнёва, вокруг которого, с легкой руки академика Миллера, уже не одно столетие вращается вся древняя история освоения Сибири. Конечно, много было именитых людей, может быть, и сделавших куда более для открытия Сибирей, но так было угодно судьбе, чтобы человеческая история выбрала именно пинежского крестьянина из Мезенской волости. А с божьим раскладом шибко не поспоришь, если именно Дежнёву было угодно попасть на иконостас доблестных фамилий…
Может, Дежнёв поглянулся Господу своей рассудительностью, крестьянским трезвым умом, мужеством, уважением ко всем, кто сходился с Семейкой, будь то русский сподвижник иль закоченелый грязный самодинко, вылезший из бедного заплатанного чума: они не становились Дежнёву братьями во Христе, но поморец по старинным заповедям понимал, что перед ним человек в жалком образе окровавленного Христа, который влачит на раменах свой крест, которому надо хоть чем-то помочь, что по силам дюжему бесстрашному казачине, в руках которого жизнь и судьба жалконького самоеда…
Семейко Дежнёв родился 7 марта 1605 года в деревне Есиповская на реке Пинежке Мезенской волости. Как все крестьянские дети, рано запоходил в море, в четырнадцать лет ушел с отцом на промысел (на Матку?), чтобы запопутьем отвезти дары пинежских мореходцев соловецкому келарю; в семнадцать лет нанялся матросом на коч к богатому торговому промышленнику Воскобойникову, плавал в караване на Мангазею. Терпя стужу и нужу в каждом походе у Вайгача и Медынского заворота, рискуя жизнью. На этих путях закалился и стал настоящим груманланином, острым глазом приглядываясь к особенностям морской дороги. Из пинежского паренька превратился в дюжего, «дороднего» мужика-помора, опушился бородою, но так и не заимел ни своего земельного надела, ни жены, ни детей. Такие бессемейные деревенские жители, кто бродил меж окон в поисках случайного заработка, и назывались «гулящими», «казачатами». Значит, Дежнёв подался в 1630 году гулящим казачком, покруктчиком, наймитом; из таких своенравных диковатых безземельных крестьян, большинство из которых были «без царя в голове», и собирались ватаги, артели, походные отряды и казачье войско; они-то и подбирали Сибирь под русскую руку.
В двадцать пять лет Дежнёв нанялся в Тобольске на государеву службу рядовым казаком, не зная письма и грамоты. Это для Севера был редкий случай, хотя у Семена Ивановича был редкий замечательный ум (в Гражданскую войну подобные выходцы из народа, не имея «грамотешки», не читая Закона Божьего, становились полководцами). В 1638 году под командованием Петра Бекетова перешли из Тобольска в Якутский острог, следующим годом был послан на Вилюй для сбора ясака, в 1640 году примирил два якутских рода на реках Татчав и Амча и склонил их к уплате ясака воинственного князя племени кангалесов Сахея. В 1641 году взял себе в жены якутку Абакаяду – дочь тойона Онокая. Тем же летом ушел в поход за ясаком и не вернулся. По легенде, Абакаяда родила ему сына Любима и ждала мужа двадцать лет.
В 1641 году с отрядом из пятнадцати казаков Дежнёв собирал ясак на реке Яне и благополучно доставил его в Якутск. В том же году в отряде Михаила Стадухина отправился на реку Оймякон для сбора ясака с эвенков и якутов. В 1642 году в стычке с воинственными тунгусами был ранен. (Дежнёва ранили тринадцать раз из них трижды – серьезно. Дежнёв, наверное, очень напоминал образ русского скифа; дескать, поморы люди особенные, они совершенно не чувствуют боли. Если в его тело вопьется стрела, то помор выдергивает ее не поморщась и смеется.)
Тогда отряд Дежнёва потерял лошадей, и казакам пришлось ладить карбаса и продолжить путь по реке. Весной 1643 года после зимовки, когда сошел лед, спустились по Оймякону и продолжили искать неясачных людей в низовьях Индигирки, чтобы обложить их данью. Но там их опередили другие сборщики ясака, и отряд Дежнёва пустился дальше, к реке Алазее. Летом 1643 года отряд Михаила Стадухина открыл реку Колыму и зарубил зимовье, ставшее впоследствии Среднеколымским острогом: много усердия приложили к трем Колымским становьям братья Коткины, особенно целовальник Кирилл Коткин, многие известные экспедиции собиравший на свой кошт, потому что казаки часто не получали государева жалованья и брали путевых денег в долг и после долго не могли вернуть. Как ни страдали казаки в путях, каких бы невзгод ни встречали, но если бы торговцы-промышленники не ссужали их рублем, многих бы открытий не случилось…
В 1644 году был поставлен Нижнеколымский острожек. В 1648 году Стадухин отправился в Якутск отвезти и сдать воеводе собранный ясак и вместо себя оставил в зимовье Семена Дежнёва с тринадцатью казаками. Их сразу же осадили пятьсот юкагиров и пришлось отстаивать становье…
В июне 1648 года начался знаменитый поход Семена Дежнёва, на коче которого было десять мезенцев. Известны по архивным находкам ленинградского ученого М.И. Белова землепроходцы: Фома Семенов, Иван Романов, Иван Савин, Василий Фомин, Яков Игнатьев и др. Михаил Белов опубликовал «Список предполагаемых участников морского похода С.И. Дежнёва 1648 г.». В нем перечислены мореходы из команд Федота Попова, Афанасия Андреева, Бессона Астафьева, Семёна Дежнёва – всего пятьдесят девять человек. Имена 30 промышленников с коча Герасима Анкудинова остались неизвестны…
В списке из пятидесяти девяти промышленников названы: Артемий Федоров, Леонтий и Максим Семеновы, Насон Козмин, Кирилл, Федор, Панфил и Мирон Ивановы, Никита Федоров, Дмитрий Яковлев, Нехороший Григорьев и Павел Леонтьев. Возможно, и они, как пишет исследователь Окладников, были выходцами из Мезенской волости, т. к. эти фамилии часто встречаются в переписи 1647 года среди мезенцев, ушедших в Сибирь. Так, в 1642–1644 годах из Мезенского уезда много народу «сошли в Сибирь з женами и з детьми от хлебного недороду».
В сорок восьмом году вышли на девяти кочах девяносто казаков из Нижнеколымского острога, который ставил Кирилл Коткин, мезенский родом, начальный человек; обогнули о. Айон и пролив Лонга, Чукотский полуостров и крайнюю оконечность Евразии; оставив по левую руку неизвестную землю, кочи вошли в Тихий океан. Но не так все ладно было, как выходит на бумаге: мало достоверных фактов сохранилось с тех лет, ибо приказные слали отписки приблизительные, со слов целовальников и атаманов, веря им на слово, а в тех тяжелых походах события и люди забывались мгновенно, и неизвестно, сколько судов двинулись в поход к проливу Аниана, сколько людей было на коче: одни сообщают, что на девяти кочах шли девяносто казаков, другие дьячки пишут, что на каждом судне плыли по тридцати служебных людей.
Три коча потерялись в шторм, когда выходили из устья Колымы в Ледовитый океан в самом начале пути, еще на подходе к проливу. В августе затонул еще один коч. В конце сентября 1648 года Дежнёв и его спутники увидели мыс, который назвали Большой Камень. Тут на походников навалился разбойный ветер и разбил коч Герасима Анкудинова, выкинул его на берег.
Дежнёва с Анкудиновым, беглым казаком, не брал мир. Этот был строптивый, сутырливый человек, соперников не терпел, скоро, безрассудно хватался за нож. В Якутске вдруг затеял ссору со вторым воеводой. Сбил под себя тридцать гулящих охальных молодцев, прогнал с оружейного склада охрану, похитили пищали, огневой запас и на чужом коче, подняв парус, сошли в Нижнеколымск и уже оттуда стали диктовать свою волю, требуя отпустить его воинскую команду на восток собирать ясак. Дежнёв возражал, дескать, нельзя идти на требования беглого разбойника, а надо связать негодяя и кинуть в юзы. Когда отпускали в поход экспедицию для поиска ясачных людишек, Дежнёв обещался привезти в Якутск двести соболей, Анкудинов пошел на перебой и дал слово собрать с ясачных юкагиров и якутов двести тридцать соболей. Тогда Дежнёв выставил свое условие: взять с подъясачных двести пятьдесят мехов. Это соперничество воеводу Ивана Акинфова устраивало: он понимал – послать челобитье в столицу на дерзкого Анкудинова выйдет себе дороже: вспыхнет казак, наведет смуту в Якутске, устроит переполох со стрельбою, наедет с разборкою московский дьяк, проведет сыск и полетят головы, и сам воевода может не усидеть на своей должности.
А дерзкие казаки, как Герасим Анкудинов, на дороге не валяются. И будущее показало, что воевода оказался прав. Дежнёв, чтобы не потерять должность главного целовальника похода, сулившего команде больших выгод, пообещал собрать с ясачных 280 соболей. И когда Дежнёв и Попов вывели свои кочи из устья Колымы, сзади увязался гулящий ленский казак Герасим Анкудинов. Чтобы не портить путей, Дежнёв замял перепалку. Судьба рассудила тяжбу в сторону Дежнёва. Когда суда сунулись в Анинский пролив, разыгравшийся ветер-противняк разбил коч Анкудинова и выкинул его на берег в виду неизвестных островов. Выслали туда лодку для меновой торговли, взяли под ясак зубастых эскимосов. Несколько дней промышленники отсиживались на Большом Каменном Носу, отряхивались от шторма, приходили в себя. Дежнёв отказался принимать на борт Анкудинова с воинственной командой, пришлось Федоту Попову устраивать терпящих бедствие земляков на свой харч. Вроде бы все уладилось… Держа в виду слева неизвестную землю, прижимаясь к скалистому берегу, двинулись на юг, и в последних числах сентября «на драке» чукчи торгового человека Федота Попова ранили. В начале октября казачьи посудинки вошли в неизвестное бурное море (впоследствии названное Беринговым).
…Летом 1641 года Федот Попов, приказчик московского гостя Алексея Усова, приехал в Енисейск, а перед этим побывал в Тобольске, Тюмени и Томске. Летом 1643 года прибыл в Якутск и отправился на Оленек. Поход возглавил Иван Ребров и торговый человек Андрей Дубов. Не заезжая в Якутск, Попов сразу ушел на Колыму вместе со своим покрутом и принял участие в первом походе Дежнёва 1647 года. Свидетельства якутской канцелярии приблизительны, ибо у воеводства не было столько подьячих и летописчиков, да и недоставало казенных писарей, чтобы ко времени и более точно описать случившееся происшествие. Алексеев, видимо, был мужественный человек, атаманистой складки, мог повести за собою поморский покрут в самые отчаянный бедования, и оттого у Федота не было от артельщиков отбоя.
Конечно, в Сибирь шли лихие гулящие люди, кому пальца в рот не клади – откусит руку, а после сымет голову: народ сердитый, бестрепетный, со своим, далеко спрятанным умыслом, который долго не выкажет посторонним. И, казалось бы, Герасимко Анкудинов брат разбойнику с большой дороги, но и сам головорез, а без подобных «служивых» останется воевода на бобах, в сплошном прогаре, и тогда от государя милости не жди, последний рубль вытянет подьячий и без того скудного твоего жалованья, которого уже лет пять не получивано. А если нет у воеводы расторопки, не жучит своих приказных, чтобы бойчее сбирали ясак, то клади, царский наместник, зубы на полку… и должности тебе не видать, как своих ушей…
По разным причинам, но Дежнёв терпеть не мог Герасима, особенно когда Анкудинов пошел на перебой, стараясь выхватить ясачный путь изо рта у Дежнёва, нисколько не совестясь и не церемонясь. Это было равносильно тому, когда вор, дубина стоеросовая, вышел на чужой путик и стал вынимывать из ловушек соболей и складывать в свой лузан. За такие проделки «хулиганам» крепко драли уши, а если не было свидетелей, то и убивали на кулемнике, и слух о разбойнике расходился по всей округе, и с таким лихоимцем (если оставался живым) в тайге больше никто не имел дела, его не пускали в зимовейку, хоть ты умирай возле порога, как последняя падаль. Но Анкудинов был отчаянный малый и никого не боялся, хоть самого черта.
Дежнёв жаловался якутскому воеводе: «Герасим прибрал к себе воровских людей с тридцать, и хотят оне торговых и промышленных людей побивать, которые со мной идут на ту новую реку, и животы их грабить, иноземцев хотят побивать. И те торговые люди от их воровства, что они хотят побивать и грабить, на ту новую реку идти не смеют. Стадухин взял в долг пятнадцать рублей, а денег по сей кабале не платит Микитке Агапитову».
«В Ленском остроге заняли у Никиты Агапитова пятнадцать рублев денег московских ходячих прямых без присуду до Николиного дня вешнего без росту, а поляжет кабала по сроке, и мне платить на деньги рост по пять шестой. Стадухин был привлечен и судим за неуплату денег в срок, ибо в кабале было написано: «Где ся кабала выляжет, тут по ней и суд, и правеж».
Деньги у Агапитова на военные пути заняли, пятнадцать рублей, не только Анкудинов, но и Стадухин и Дежнёв. Таковы были условия походов за ясаком, когда не только жалованья не давали, но и саму экспедицию должны были выправлять целовальники и служивые на свои деньги, но коли капиталу нажитого не было, то и брали взаймы у купцов с твердым обещанием вернуть в указанные сроки. Если должник «зажимал» по какой-то причине полученную ссуду, то кабалу изымали через суд, правеж и тюрьму. Правила были жесткими и никакой послабки не терпели, ибо десятки тысяч гулящих наймовались в покрутчики, шили кочи, речную посуду, таскали по рекам суда с грузом и просто разбойничали по таежным урочищам «с ножиками», забирая у несчастных все, что подарит случай. И никто не знал судьбы «гулящих», кто они и откуда, что их послало в Сибирь и сколько дурных поступков за их плечами… Все держалось на честном слове, божбе и мирском суде. Похожий случай произошел с холмогорцем Федотом Поповым, знаменитым груманланином, странно выпавшим из исторической памяти; Попов служил приказчиком у Московского гостя Алексея Усова, прошел всю Сибирь и ни в чем дурном замечен не был, торговал до прихода на Колыму хмелем на Тюмени, в Тобольске, Томске и Енисейске. Федот, согласившись войти деньгами в военный путь, занял у московского гостя тысячу рублей, но в срок не вернул. Москва объявила холмогорца в розыск. Оказалось, Федот Попов Холмогорец погиб на Камчатке, об этом стало известно через несколько лет, когда Усов, не зная о трагедии, затребовал через суд розыск приказчика и возвращения полученной кабалы. Купец потерпел большие потери, хотя, снаряжая экспедицию на новые реки (Анадырь), ожидал, со слов Федота Попова, большого прибытку… Пять рублей, занятые Дежнёвым для того же похода, были возвращены Агапитову, а Стадухин и Анкудинов не вернули, ибо оба полегли в бою с чухчами…
Эта челобитная дошла до Якутска и находилась в деле ясачного сбора за 1649 год. «Явка служилого человека Семена Ивановича Дежнёва на служилого человека на Герасима Анкудинова, что де умыслил воровски государеву службу».
Еще в 1642 году без разрешения якутского воеводы Анкудинов «бежал» с реки Яны на северо-восток и, будучи на Колыме, занимался грабежами торговых людей, это он собирался повторить и на реке Анадыри…
Кроме жалованья покрутчикам, деньги нужны были на меновую торговлю с якутами, чукчами, юкагирами и другими чужеземцами, и меновой товар заготовляли загодя, чтобы плыть не с пустыми руками. Конечно, о плохом никто не думал, но приглядывали за погодой, как-то поведут себя ветры и воды в новой земле, расспрашивали местных самую малую подробность. Когда плавали в Чаунскую Губу, брали для обмену: «семьдесят одна чарки (так по описи); семьдесят две рубашки ярославских вязаных и строченых, одна золотная; пять кож красных; четырнадцать уледницы красные; девяносто пять вареги; пять подошвы чарошные; два аршина сукна сермяжного; двадцать восемь колокольцев кутасов; тринадцать маток в костях; четыреста пуговиц медных; полфунта сулемы; шесть пищалей, три винтовки, три гладкие; два замка пищальных; двадцать пять фунтов цылибухи; четырнадцать фунтов перцу; пятнадцать прутов, пятьдесят два топора, тринадцать фунтов пороху; сто двадцать камысов кобыльих; двести аршин холсту тонково; двести кафтановы шубных бараньих; пять пудов свеч восковых; пешень, пять сковород; четыреста сажень сетей неводных… Всего на 891 рубль 20 алтын. Да идет перевощик Офанасьев Алешка Вычугжанин с покрученником Ивашкой Семеновым: сорок камусов лосиных, двадцать шесть кобыльих, четыреста мотов прядена неводного, сажень сетей неводных, пять рубашек ярославских, двадцать четыре вареги, двадцать чарки, две кожи красных, пятнадцать аршин сукна абинского…»
В меновую торговлю с чуземцами шел товар, уже опробованный казаками, чтобы лишнего не везти. Черные соболя, полученные от продажи своего товара, шли в доход воинской ватаги, но должны быть перепроданы царскому целовальнику не дороже чем по два рубля за голову, хотя бы и стоил тот мех по качеству двадцать пять рублей и больше…
Первым достиг Чаунской Губы Исай Игнатьев Мезенец и обложил чукчей ясаком, по возвращении в Якутск доносил воеводе Пушкину: «Де, бежали они по большому морю, позальду, подле Камень двои сутки парусом и доходили до Губы, а в Губе нашли людей, а называются чухчами, а с ними торговали небольшое место, потому что толмача у них не было и съезжать к ним с судна не смели, вывезли к ним товарцу на берег, положили, и они в то место положили рыбья зуба немного, а не всякий зуб цел; деланы у них пешни и топоры из той кости, и сказывают, что на море тово зверя много ложится».
Началась экспедиция Попова – Дежнёва поначалу хорошо, но в виду Чаунской Губы суда ватаги попали в «розбой», и три коча затонули, а покрутчики и матросы едва успели выбраться на скалистый берег и тут же все погибли в столкновении с эскимосами. Осталось семь судов. Остальные кочи продолжили путь через пролив. Дежнёв сообщил якутскому воеводе Ивану Акинфову, что прошел по морю-окияну мимо островов, населенных эскимосами, что берега матерой земли нигде не соединяются с «Новой Землей» (Америкой). От Чукотского мыса, минуя Анадырский залив, кочи Дежнёва направились в море и снова угодили в страшный шторм. Семена Дежнёва выбросило к Олюторскому заливу, а Попова и Анкудинова – на Камчатку.
Выпись из таможенной избы от таможенного головы Дружины Трубникова на Федота Попова, что идет на низ по реке Лене и в стороннюю реку Оленьку на рыбную ловлю и на соболиный промысел. (Был с Федотом Поповым и племянник его, Омелька Стефанов.) И обязательно торговый промышленник вез с собою обменный товар самого обычного набора, по ленской оценке – на 1025 руб. Скупщик мехов, самым трудным путем угодивший на Лену, уже полагал себя в крупном наваре, что судьба-злодейка вдруг оказалась милостивой, и Господь, пропуская мимо глаз кабальные условия меновой торговли, все-таки благословлял рискового помора для крупной игры. Что же доставлял Федот Попов в иноземные улусы сначала на коче, а потом на собачьей нарте в долгом пути не однажды вместе с покрутчиками, отвлекаясь на свободные ухожья, чтобы «расшевелить» и свой карман, строил зимовья и ловил соболей: «Семьсот пуд муки ржаной, четыре пуда меди зеленой в котлах, двадцать фунтов одекую мелково и большово; пятьдесят колокольцев кутазов; триста пятьдесят сажен сетей неводных: двадцать скелотов подошвенных, двадцать пять обметов собольих, шестьдесят топоров; два пуда прядена неводного; сто аршин холсту середнего и толстого…»
Мех соболя, за которым гонялись московиты, вознеся его продажную цену в занебесные выси, у якутов и чукчей почти ничего не стоил, разве что сшить из него детские рукавички или обтереться хозяйке чума, спавшей нагишом, когда выползала утром из вороха оленьих и собачьих окуток: а приведя себя в порядок, тот соболий мех выкидывала на мороз иль на потраву псам… Мех соболя был непрочен в носке, скоро изнашивался и терял всякую годность, ибо в суровом житье более пригождались мех оленя, лося, волка, медведя, собаки, енота, барсука и рыси…
Большим спросом у аборигенов пользовались железные иголки; ее можно было обменять на пару соболей. Промышленные торговцы их возили в железных коробках; товар для перевозок укладистый и по цене очень выгодный. Рассказывают случай, записанный около Жиганска. Один человек увидел чукчу в слезах. «Что ты плачешь? – спросил промышленник. – Или умер кто? Может, сын?» – «Да нет, – отвечает страдалец. – Разве бы я стал плакать по сыне? У меня на самом деле большое горе, единственную мою костяную иголку я сломал».
Железные иглы были ценным государевым подарком для ясачных людей и были частью жалованья. Подарком могла быть и одежда.
На Север за Обь в долину Енисея и Таза везли в XVII веке различную одежду не только новую, но и ношеную: цветные зипуны английского и сермяжного сукна, рубахи мужские и женские, шитые золотом, стоившие по тем временам особенно дорого. Кафтан английского сукна с золотыми снурками стоил, по таможенной оценке, пять рублей (такой кафтан был найден в имуществе на острове Фаддея). Кроме того, в поклаже поморов были голубые и синие стеклянные бусы, «бисер и одекуй». «У тунгусов за двадцать голубых стеклянных бус можно было купить слиток серебра, стоивший на русские деньги сорок три алтына и четыреста девять денег (до полутора рублей). Несмотря на ничтожную цену бус, жителям Сибири они казались невиданной роскошью, и когда московиты приближались к якутам, те от радости бросались навстречу, хлопали в ладоши и падали перед казаками на колени, принимая русских пришельцев за богов…
Позже, во времена Беринга, голубые бусы требовали не только жители Сибири, но и обитатели Японских островов. На обмен предлагались кольца, перстни, серебряные, медные и оловянные подвески к женским костюмам, серьги, медные пуговицы, бронзовые зеркала, колокольцы.
«…В 1642 году было отпущено из Якутска на соболиный промысел Леонтием Толстоуховым семнадцать человек, имеющие при себе хлебный запас и снаряжение на сумму около 650 руб. С ними послано было четыреста пудов ржаной муки, два пуда промышленных котлов, пуд олова, четыре пуда свинца, десять фунтов одекуя, пять фунтов бисера, пятьдесят аршин белого сукна, пятьдесят колокольцев кутазов, двести аршин сетей неводных, пуд прядева, пятьдесят промышленных топоров, двадцать камысов лосиных, двадцать обметов на соболя, тридцать варег, двадцать чарок, пять пешен и две сковородки» – это снаряжение любой якутской экспедиции, что снаряжалась за сбором ясака и поисков новых земель на деньги царской казны.
Уж в который раз я возвращаюсь к прежней мысли, что нам трудно представить, как русские крестьяне-промышленники воевали в Сибири, возвращали прежние, потерянные в бесконечных войнах земли, издавна бывшие родовыми, и как печально, что присяжные историки царской России не замечали великих подвигов наших землепроходцев, уткнув покляповатые носы в затхлые страницы чужебесных архивов. О! Сколько дурного натворила куриная слепота академических сидельцев, помутненных западными крючкотворами, сочиняющих и по сей день гнусные небылицы про нравы варварской страны. И усталь-то их не берет, окаянных, такую животную силу и сладость находят в своих побрехоньках, словно бы на этом диавольском стремлении унизить родимого «варвара» и кончается весь смысл их бывания на божией земле. Именами Дженкинсона, Баренца, Брюнеля, Исаака Массы попираются деяния скифов-поморов, их героическое усердие во славу России.
Когда пишут об освоении Сибири, хорошо, если вспоминают какой-то десяток казачьих имен, и тогда возникает сказаньице, похожее на историческую сказку, как вослед Ермаку Тимофеевичу зашли на Обь с десяток казаков и с необыкновенной легкостью, играючи, по волшебному слову поклонили под Москву суровый Восток; и никакой тебе человеческой трагедии, гигантских усилий десятков тысяч бурлаков, плотников, охотников и отходников, ремесленников и промышленников, торговцев и казаков, гулящих людей, что сошли с северной России по недороду и постоянному голоду; когда запустошились в очередной раз на русской земле тысячи деревень, парни кинулись казаковать в Сибирь и разбойничать, искать малую толику житейского счастия, а в это время их матери «казачихи» (если море забрало к себе благоверного) иль ушли по-за угол, нянчить чужих детей, иль батрачить по найму, чтобы заработать на хлебенную краюху и поднять меньшеньких, оставшихся на деревне без присмотра… Юдоль деревенская, как ни расписывай ее, одевая в цветистые метафоры, всегда была истомной; как ни горбать на соседа, вытягивая из себя жилы, как ни выпрашивай у богатени насуленную денежку на пропитаньице, низко поклонясь в благодарности, но ее ведь на век не растянешь, и зубы на полку не спрячешь. Все равно спозаранку ступай, христовенькая, за «кабалою», чтобы дети «не нявгали», дескать, отдам, милостивый, заемные денежки на Ильин день иль вдвое отработаю…
За шесть веков пропали на диком Востоке неведомые десятки тысяч поморян, а остались в памяти и на слуху десятка два имен, которыми нация гордится и по сей день, а народ почитает и даже слагает песни. И большинство этих героев из Мезенской волостки, из Ярославля, Онеги, Устюга и Холмогор. Вот они национальные герои, пример для подражания: братья Стадухины, Гаврила Анкудинов, братья Ружниковы, Семейко Дежнёв, братья Коткины, Откупщиков с детьми, знаменитый Бугор, Пянда, Мотора, Ермак, Хабаров и Атласов – и все они (в своем большинстве) с Мезени, Печоры, с Пинежки и с Двины – настоящие походники скифы-груманлане. И в каждом крупном северном местечке (если мы ценим национальную историю) на центральной площади иль на берегу реки должен стоять памятник помору-груманланину, создателю великой русской империи.
Михалка Стадухина с Семейкой Дежнёвым отчего-то мир не брал, хотя оба с реки Пинежки, одного возраста, и не зависть долила Стадухина, когда он наперекор шел своему земляку, ибо был не менее удачлив, да и власти рано заметили куражливого помора и двинули во власть: Стадухин уже служил в атаманах, когда Дежнёв ходил в простых целовальниках и собирал ясак с «иноземцев». А вот пошли на перепалку, и все там, хотя заводилой и поперечником земляку всегда был Стадухин.
Пока Дежнёв, теряя товарищей, бьется в шалых водах пролива Аниана в виду угрюмых четырехглазых великанов, обросших дикой шерстью, Джуджа и Маджуджа (Гога и Магога), я расскажу коротенький сюжетец из быванья Михалки Стадухина, отчего-то не попавшего в ватагу Попова – Дежнёва. Видимо, Дежнёв поостерегся брать с собою, зная вспыльчивый характер земляка; а может, не хотел отдавать власть в походе на новые земли… Оба были бедные крестьянские дети из «казачат», знали стужу и нужу, болтались меж дворов, сыскивая работу, а подросши, подались на цареву службу…
В 1647 году Стадухин писал ленскому воеводе Акинфову: «Божьим прогневанием плывучи на низ по Лене-реке, ветры были великие, нас на море скоро не выпустило, и мы зимуем на Яне-реке у ясачного зимовья во 156 г. октября в четвертый день. И я пошел для поспешенья на Индигирку, за волок на нартах невеликими людьми, а достальных людей оставил на коче идти морем. А что дано нам из государевой казны судовых снастей? Якорь и шейма, и та шейма изорвалась. Но Бог помиловал, набежали на море промышленные люди и дали якорь и шейму, а только бы не промышленные люди, нас бы на море разбило…
И я бил челом государю Алексею Михайловичу, челобитную подал на Яне реке служилому человеку Козьме Лошакову, что были в зимовье якорь и шейма, и Козьма Лошаков дал нам якорь железный полтора пуда да обрывок шеймы семнадцать сажен. И которые запасишки были на Яне-реке, зимуючи издержались. А в путь подымались, должились у промышленных людей по тамошней дорогой цене…»
Из записки Стадухина видно, с каким трудом собирались ясачные отряды, когда каждая казенная копейка была на счету, и если ждали казака в путях неисчислимые житейские тягости, они как бы шли не в счет, это как бы издержки военного похода: дескать, знал, родимый, куда совался: а вот потеря якоря и обрыв троса – это невосполнимый урон, и переживания выпадают всей казацкой ватаге, винящей не море за бешеный нрав, а лишь себя, дескать, не в тот угол подались и не заметили корожку или отмелое место, и когда цеплялись из последних сил, чтобы заякориться, чтобы не опрокинуло бедовых, порыв ветра оборвал шейму, и якорь железный в полтора пуда остался на дне: «Ах ты, беда-то какая!» – только и всплеснет кормщик с досадою, пуще приглядываясь к гранитному берегу, чтобы отыскать неведомый заливчик. Ведь попадали на новое место, покуда не известное поморам, не угодившее в мореходные записи и лоции, составленные русскими плавающими мужиками…
Казак Михаил Васильев Стадухин служил на Лене с 1630 года. В 1644 году вместе с Дежнёвым был послан на Оймякон, затем перешел на Индигирку и, выплыв в море, достиг Алазеи, где присоединился к отряду Дмитрия Зыряна…
…1636 год. В Якутский острог, где в съезжей избе сидел воеводой Василий Никитич Пушкин, пришел Михалка Стадухин и сказал, «де, был на Колыме для государева ясачного сбору. А Колыма-река велика, с Лену реку, течет в то же море, ветер под восток и под север. Живут иноземцы, колымские мужики, оленные и пешие, сидячие многие люди. А в сторонней реке прозвищем на Чухче живут чухчи, что и самоядь, оленные, сидячие. И была у него жёнка «погромная», колымская ясырка именем Калиба.
А та жёнка жила у чухчей три года. Зимою чухчи переезжают на оленях на тот остров и привозят моржовые головы и тем головам молятся. И чухчи сказывали, что они живут у моря и у них черного соболя нет, а концы у оленных санок из того моржового зуба. А добрый черный соболь весь по Колыме. А от Колымы до Пагыча бежать парусным погодьем сутки трои и больше…
И на тех реках будет ясачный сбор большой, и соболя все добрые, черные. Зверь коренной, да лисицы все красные, да песцы, а других зверей нет, потому что место студеное. А они жили на тех реках и кормились рыбою, рыбы всякой много».
Экспедиция Федота Попова Холмогорца и Семена Дежнёва сделала мировое открытие, обнаружив сказочный пролив Аниана меж востоком и северной Америкой. Но имя Попова осталось в тени, ибо странным образом в архивах Якутска академик Миллер случайно обнаружил челобитья, посланные в Москву, и фамилии спутников, видимо, неясно прописанные в расспросных листах, не вылезли наружу. А когда экспедиция прошла пролив, ударил кочам ветер в зубы такой силы, что кочи разнесло в разные стороны и судно Попова потерялось. Судьба холмогорца была обнаружена лишь через несколько лет… А коч Дежнёва штормом выкинуло на берег к югу от Анадыря. На судне было двадцать пять человек из воинской команды – все, кто уцелел из девяноста походников…
В 1647 году Дежнёв вступил в отряд Федота Попова. Дежнёв писал в челобитной по этому поводу: «Обо мне, холопе твоем Семейке, те торговые и промышленные люди били же челом, чтобы мне, холопу твоему, идти с ними вместе для твоего, государева, ясачного сбору, для прииску новых ясачных людей и для твоих государевых всяких дел».
После гибели коча Дежнёв и его спутники отправились пеши к устью Анадыря. «Шли девять недель в октябре, после Покрова. Стояла уже поздняя осень. Шли холодны и голодны, наги и босы и пали на Анадырь реку вниз близко моря. И рыбы добыть не могли. Из голоду мы, бедные, врозь разбрелись. И вверх по Анадари пошли двенадцать человек».
Остальные двенадцать человек ушли искать пути спасения или какую-то случайную помощь. Долго безрезультатно бродили, замерзая в тайге, потом повернули обратно и погибли от голода уже на виду зимовья. Дежнёв построил из плавника коч и стал шеститься вверх по Анадыри. Со встреченных на пути анаулов был взят ясак. При столкновении Дежнёв был снова ранен ножом в грудь. С малой командой удалось взять в плен в аманаты князьца из юкагирского племени Чокгоя и обложить тот народец ясаком. В среднем течении реки заложили новое становье, где и провели зиму… Лесов в округе было мало, и соболь редко водился, и ясак пушной рухлядью увы, не радовал, давал мало надежды, что оправдается столь тяжкий поход, ради чего был затеян. Но стоило жить добывать пропитаньице, стали пробавляться нерестовой «заморною» кетою, что шла плодиться вверх по реке, а выметав икру, тут же погибала. И эти подробности тоже описывал Дежнёв ленскому губернатору, чтобы донести всю правду о настигших злоключениях, когда с горсткой людей принялся ставить острожек и шить коч, чтобы с вешней водою подняться вверх по Анадыри. Дежнёв не знал грамоты, а потому диктовал отписку писарю, и тот доносил в подробностях, не утаивая, каждую «шероховатость» путешествия:
«И кормимся мы красной заморною рыбою. А та рыба – кета – от моря идет добра, а вверх приходит худа, потому что та рыба замирает вверху Анадыри, а назад к морю не выплывает. А белой, государь, рыбы добываем мало, потому что у нас сетей добрых нет. А что и промыслитца белой рыбы, и то мы пасем и кормим потолику твоим государевым аманатам; а тою рыбою кетою кормить их не смеем, чтобы им с того корму, оцинжав, не помереть бы и нам бы, холопям и сиротам твоим, от тебя, государя, за то в опале и казни не быть».
Зимой 1650 года из Нижнеколымска двинулся на Анадырь сухим путем большой военный отряд под началом Стадухина и Семена Моторы. Перевалил через Анюйский хребет и прибыл в острожек Дежнёва. Здесь снова не поладил с целовальником, завздорил, поднял народ на мятеж. Но, не чуя за собой превосходящей силы, отказался от власти в острожке, ушел за ясаком на Перкину, оттуда на Товуй, семь лет скитался по таежным речкам средь чукотских племен, грабя «иноземцев», стал приступать с угрозами к Семену Моторе, пытался завладеть пушной казною и харчом, избивал, кого не попадя, почти до смерти – устроил невыносимую сумятню. Мотора послал жалостное письмо Дежнёву и перешел под его защиту. В 1658 году Стадухин прибыл в Охотск, а оттуда на Лену. В 1659 году Стадухин был послан с соболиным ясаком на Москву, где и получил чин казачьего атамана, вернулся и служил на Олекме. В 1666 году вместе с казаком Григорием Татариновым поехал на Колыму, но по дороге, не доезжая Индигирки, его убили ламуты.
Летом 1651 года Дежнёв и Мотора предприняли поход на реку Анюй, где был бой с ходынцами. В начале 1652 года снова был бой с анаулами и был убит Семен Мотора. Летом 1653 года Дежнёв вышел на коче в море и в устье Анадыря наткнулся на каменистую отмель, на которой жировало огромное лежбище моржей и валялось множество заморных клыков. Здесь Дежнёв удачно промышлял несколько лет. До 1656 года Дежнёв взял двести тридцать пудов моржового зуба. Весной 1653 года Дежнёв ходил на чуванцев в верховья Анадыри и взял в плен аманатов. В 1664 году он снова ходил на чуванцев и уже в который раз был ранен ножом в грудь. Дежнёв за службу в Сибири получил тринадцать ранений, три из них тяжелые.
В 1656 году Дежнёв сдал собранную добычу казачьему сотнику Амосу Михайлову, прибывшему из Якутска. Сам же Дежнёв остался в становище до 1662 года промышлять «рыбью кость» для государства, но и для себя. В том же году, проведя в рисковом походе пять лет, оставив на дне океана восемьдесят служивых из команды Попова-Дежнёва и все девять кочей, прибыл в Якутск и привез «костяную казну», сто шесть пудов. С этой казной якутский воевода отправил целовальника в Москву, куда и прибыл пинежанин летом 1664 года.
Прошло тридцать лет, как пинежский крестьянский казачок поверстался в царские служивые, верно, с риском для жизни служил государю, не получая жалованья. Дежнёв послал царю челобитье, где просил оплатить его за верные непосильные труды: «Будучи на твоей, великий государь, службе, поднимаючись собой и служа тебе, великому государю, многое время без твоего… жалованья, имаючи иноземцев в аманаты, голову свою складывал, раны великие принимал, кровь свою проливал, холод и голод великий терпел и помирал голодною смертью, и на той службе, будучи от морского разбою, обнищал и обдолжал великими неокупными долги, а в тех долгах я вконец погибаю».
По расчету, сделанному в Москве, Дежнёву за десять лет службы полагалось получить 126 руб. 40 коп. Жалованье, частью сукном, было выдано Дежнёву в 1665 году. В том же году Дежнёв вернулся в Якутск.
А какова судьба Федота Попова и Анкудинова, коих (как казалось Дежнёву) погребло море? Когда буря разогнала суда, коч Дежнёва с двадцатью пятью торговыми людьми воткнулся в берег близ Олюторского залива, а коч Попова-Анкудинова пропал бесследно. И только случай помог узнать судьбу отважных поморов. Во время похода на чуванцев Дежнёву удалось «отгромить» якутскую бабу, которая была в одном коче с Федотом Поповым. Ясырка рассказала, что Попов и Анкудинов померли от цинги. Часть военной команды была перебита чуванцами, другие побежали «на лодках с одной душой». Они, видимо, достигли Камчатки еще до 1657 года. Местные камчадалы рассказывали Владимиру Атласову, что много лет назад на Камчатке при устье реки Никулы жили несколько русских. Развалины избы в устье этой реки видел Крашенинников, побывавший на Камчатке в 1741 году.
…Нет никаких письменных свидетельств, что кто-то проходил пролив Аниан до похода Дежнёва, но нельзя верно утверждать, что не было русских смельчаков, ходивших тем путем в ароматный океан к косоглазому народу катаев сотни лет тому назад, ведь может так случиться, что исход катаев случился из того же арктического затулья, откуда, чуя наступление холодов, побежали ганги и инды… О славных подвигах безымянных русских землепроходцев вслед за Норденшельдом писал купеческий внук Максим Горький: «Он, народ этот, без помощи государства присоединил к Москве огромную Сибирь руками Ермака и поморов. Он в лице Дежнёва, Крашенинникова, Хабарова и многих других безымянных землепроходцев открывал новые места, проливы, острова и реки за свой счет, на свой страх и риск. Этим народом сделано много дела, у него есть большая (великая) история».
Среди энцев (Таймыр) бытует легенда: «Охотник эвенк на берегу моря встречает заросшего волосами человека. Незнакомец жестами велит охотнику не следовать за ним. Но охотник не обращает на эти знаки внимания и идет следом. На берегу моря стоит изба, в котороую и входит волосатый незнакомец. Охотник вступает следом. В сенях он видит много медвежьих шкур разного цвета, сложенных, как поленница дров, бивни мамонта, клыки моржей. В избе на нарах спят волосатые мужики, большого роста и белолицая красивая женщина.
Женщина просыпается, но охотник упрашивает ее не поднимать шума. Женщина дарит охотнику мешок с пушниной и просит скорее уйти, пока не проснулись братья. Если увидят здесь, то убьют, т. к. они скрываются от других людей. Охотник уезжает, но один волосатый человек догоняет, хватается за нарты, но в руках остаются лишь задние копылья».
Сколько здесь сказки, слухов, мистики, – сейчас трудно представить, но среди сибирских племен ходили разговоры, что еще в давние веки на Востоке жили голубоглазые белые люди, которых «иноземцы» считали богами… Легенды о бородатых мужиках на севере России имеют реальные черты, как бы списанные с натуры, взяты из быта оседлых зверобоев Арктики. Записаны и другие предания о появлении русских судов в устьях Оленька, Анабара, Хатанги, Находки. Известны помянные кресты на острове Столбовом, на острове Котельном возле древнего зимовья, артефакты Таймыра, Новосибирских островов.
Сибирский историк Словцов, удивляясь подвигам Дежнёва, прошедшего на коче морской путь в две тысячи верст, посчитал этот поход досужей выдумкой людей, любителей русской сказки.
Даже Н.А. Оглоблин, изучивший архивные материалы, написавший книгу о Семене Дежнёве, и тот полагал, что открытие промысловика-целовальника случайно, и к успеху вело только слепое счастье и божье благоволение, а не мужественный характер поморца его опыт и умение.
Наивный человек этот Оглоблин, если не представляет такой азбучной истины, что все открытия в мире (иль большинство из них) совершаются случайно, по странному наитию, предчувствию, что где-то рядом ходит истина, но, чтобы обнаружить ее и явить миру, требуются многие годы труда, мужество, предвидение, храбрость, ум и находчивость, риск, похожий на отчаяние, когда и сама жизнь поставлена на карту успеха… О, только людям, не знавшим всей скверны походной жизни, драм, злоключений и постоянного ощущения близкой гибели, преследующей по пятам, кажется, что открытие легендарного пролива Аниана произошло случайно, как бы само собою…
Исаак Масса писал: «Без сомнения, очень жаль, что голландцам не удалось пройти пролив Вайгач, но они не знают, как приступить к этому, потому что, если даже сто раз будут пытаться пройти его на кораблях, им это не удастся. Если они хотят тщательно исследовать эти страны, они должны провести два или три года около Печоры и Вайгача, где нет недостатка в хороших гаванях и сьестных припасах. А оттуда они должны послать кого-нибудь на маленьких лодках для исследования более отдаленных местностей. По примеру русских, с которыми им следует подружиться, они легко отыщут проводников на море и на суше».
«Морские походы казаков, – писал В.Г. Богораз, – являются почти баснословными. Они шли, как слепые, без компаса, без карт, без всякого морского опыта, на неуклюжих кочах, сшитых из грубо обтесанных досок древесными корнями и как бы заранее предназначенных для крушения».
Видно, что Богораз, начитавшийся западных сплетенок, – дилетант в русской истории, самовлюбленный русофоб, нахлебавшийся дурного западного лукового супа… Должен бы знать Богораз, что сибирское казачье войско со столицей в Тобольске набиралось в основном из поморов и крестьян бывшей Скифии, Вологды, Великого Устюга, Вычегды, Сухоны, Онеги, Мезени, Пинеги, Холмогор, Печоры, Перми и Вятки. В большинстве своем это были «груманланы» или дети их, прекрасно знавшие Ледяной океан и со времен Андрея Первозванного ходившие в заливы крупнейших рек Сибири. У них были компасы в костяной оправе, солнечные часы и мореходный инструмент, уже в начале XVII века они везли их на продажу сотнями штук сибирским «иноземцам» как меновой товар. Были у поморов, вступивших на службу к царю, свои лоции, справочники ветров, приливов и отливов, записи поведения льдов, описания берегов, заливов, корожек, мелей и отмелков, губ и загубий, куда можно было сунуться ввиду надвигающегося шторма. Многое из этих записей впоследствии почерпнули государские мореходцы… Да и кочи в XVI веке – это самые совершенные для того времени суда; вот почему западные купцы отказались ходить в Скифском океане на своих новоманерных кораблях и, даже обратившись к русскому корабельному художеству, запоздали с попажею в Сибирь на двести-триста лет после русских поморов.
Многое источилось из людской памяти. Но, как справедливо пишет Норденшельд: «В XVI и XVII столетиях на берегах Белого моря жили много отважных мореплавателей, но среди русских не было “своего Гавалейта” (известный английский историк, собравший документальные данные о древних плаваниях англичан), и поэтому имена этих моряков и предания об их путешествиях давно уже забыты, за исключением относящихся к исключительно недавнему времени».
«Суда, употреблявшиеся в то время русскими, не были плохи (XVI в.) в сравнении с судами западных европейцев. Скорость их при попутном ветре даже превосходила скорость английских судов с большой осадкой».
Начало заселению Сибири положили русские торговые, промышленные и гулящие люди из Поморья, среди них было много мезенцев. Занимаясь промыслами, работой по найму, в казачьих походах, освоением новых земель, строительством зимовий, острожков и таможенных городков, всякою работой на земле, перевозкою грузов от Оби на Лену и Индигирку, шитьем речной и морской посуды, снабжением харчем, груманлане постепенно оседали в новых местах, создавая в Сибири потомственное русское население с национальной корневой культурой, уходящей в глубины истории; вместе с тем старожильцы вывезли из Поморья древлеотеческую веру и русский язык, и, схоронившись в таежной глухомани, сгрудившись в монастыри и согласия, спрятавшись в суземках в келиях, слободках, выселках, погостах и деревнях, поморцы на многие годы вперед затвердили истинную православную веру, несмотря на грозные окрики из Москвы, сулившие костры и немилосердные казни. И даже думается порою, что и брали поморцы Сибирь не только для того, чтобы добыть московскому царю дорогой казны, но чтобы в далеких сибирских скрытнях пронести в сохранности старую веру и русскую натуру…
3.06.2024 г.