Златокипящей Мангазеи, как ее представляли иноземные негоцианты и европейские торговцы-протестанты, не было: кто-то, шустрый лазутчик, что отирался возле московского двора, подслушал и пустил слух, что в устье Оби, где срубили мангазейский острожек и завели таможню, появилось бойкое место, куда отовсюду потянулась ясачная самоядь, тобольские и печорские купцы, и развернулась широкая торговля хлебом, солью, железом, а в Москву отправился сибирский соболь, за мех которого давали на рынке от рубля до двадцати пяти рублей. Тогда и разошелся по Европе соблазнительный миф о «Златокипящей Мангазее» как удивительно лакомом месте, где, особенно не торгуясь, за ящик рома и стеклянные бусы можно получить богатую наживу, сравнимую с Клондайком; чтобы этой баснею завлечь бродячих авантюристов запада и проходимцев с больших дорог, любителей легкой наживы, в смутное время заполнивших просторы Руси.
Так, кинутая в мир метафора о таинственной золотой кладовой в стране «барбаров» с легкой руки протестантов-торговцев обернулась в завлекательную рекламу дикого тундрового зимовья, вдруг превратившегося в начале XVII века в «золотой прииск». К названию сего острожка ясачные самоеды никакого отношения не имеют, ибо, когда пришел князь Шаховский с дружиною искать место для новой таможни, чтобы не пускать немцев на восток, случайно на лесном болотце на краю речки Мангазеи обнаружили старинное поморское зимовье, стоявшее на берегу Тазовской губы, очень удобное место для становища, куда могли бы ходить суда со всех окраин.
Вот у речки Мангазеи в трехстах верстах от устья реки Таз князь Мирон Шаховский и решил бить чеснок для острога… Это случилось весною 1601 года. И был назван острожек именем речки Мангазеи: одним летом обведен бревенчатым заплотом, срублена таможня и съезжая изба, караульня для сотни стрельцов, деревянный храм. Место было пустынное, дикое, комарное, водяное, во все короткое лето хлюпала под ногами болотина, потому и носили бродни-бахилы с длинными голяшками по рассохи. И чтобы ходить по острожку, настлали дощатые мостки, навесили вьезжие ворота, выставили по бойницам затинные пищали и пушки ближнего боя, чтобы обороняться от беспокойной самояди.
Северные промышленники, что плыли к Архангельску морем, этого узкого места обойти не могли, надо было оплатить царские пошлины. Соболь в те годы по тайге водился обильно, еще не ушел от охотников на восток, и в цареву казну потек неиссякающий «пушной ручей», словно бы не имеющий дна; так и появился в обиходе образ города «Златокипящая Мангазея», названный якобы по имени полузабытого самодинского князька Ункасея…
Красивая метафора для несведущих людей, любящих сказку и легенду, чем-то напоминает сказание о Китеж-граде, затонувшем на дне Светлояра, откуда в святые дни доносятся волшебные звуки колоколов, видны ручьи богомольного народа, текущие к распахнутым вратам храмов; и сердца паломников, пришедших на берег Светлояра, на неиссякающую тропу вокруг озера, наполняются тихой скорбной радостью, словно бы от невероятного чуда, открывшегося православному гостю…
Самоядь была древним «варварским» племенем, застывшим в своем историческом развитии в самом начале туманного пути, народом, не имевшим своей письменности, поэзии, песен и самобытной сказовой истории: первые ненецкие поэты появились в 1960-е годы. О затянувшемся развитии оленных ненцев Ямала писал и художник Александр Борисов, друживший с кочевым народом.
Самый известный из ненецких поэтов Василий Николаевич Ледков жил в Архангельске в одном доме со мною на улице Тимме. Он закончил Ленинградский институт имени Герцена (для малочисленных народов), где учили их русскому языку, литературе. Создатель ненецкого букваря Пеле Пунух (Синицын) – русский учитель из Архангельска, скончался, когда я пришел служить в областную газету, и с Василием Ледковым, учившимся русскому языку по букварю Синицына, мы порою охотно прикладывались к стопке. Тогда казалось нам, что под рюмку спиртного лучше входит в наше наивное сердце великая поэзия… Водка – необходимое историческое лекарство беспечных (в чем-то) северных народов, и, беспокоясь о будущем самоедов, еще великий царь Иоанн Васильевич Грозный запретил под страхом смертной казни провозить в тундру белое вино и спаивать воинственных ямальских ненцев.
Это нынче угро-финны ловко наловчились толмачить русские названия рек и озер на свой лад и трактовать, как приляжет к душе непонятное слово. Вот и связалась речка Мангазея с самодинским князьком Ункасеем, о котором и сами-то ненцы никогда не слыхивали и не брали в ум, кочуя по берегам Ледяного океана, уходя зимою с многочисленными оленными стадами в комариную тайболу.
Пришлые племена самодинов приноровились толковать неведомые гидронимы, ласкающие слух, на свой лад и прибирать угодья в свой племенной синодик; дескать, это наша река и всегда, из веку, была она нашей, самоедской. А русские промышленники, скитаясь меж сибирских рек и таежных урочищ, не давали острожкам, зимовьям и станам чужих имен, но обычно именовали той водою, на берегу которой ставился починок, хуторок или выселок. Или давали имя, прозвище основателя зимовья. Таков был обычай освоения новых земель. И странно бы звучало, если бы русский князь Шаховский дал бы название нового острога по имени досель неизвестного самоедского князька Ункасея…
Эта потаенная зимовейка, на которую якобы «случайно» наткнулся князь со своей дружиною, неведомо в какие годы, может, и лет триста тому или более того, была названа первыми мезенскими землепроходцами, торившими тропу за Камень по путаной суземной речонке.
Когда самодины под напором алтайских скифов двинулись к Ледяному Океану, на Ямале и по берегам Оби и Тазовской губы, по рекам Кара, Сосьва, Березов, Тобол и далее к Енисею и Таймыру, Индигирке и Чукотке стояли города, жили множество неведомых сибирских народов, и среди них, прижимаясь к берегам студеных морей, обитало древнее низкорослое голубоглазое белокурое племя лукоморцев, которым самоеды, вытесняя с пастбищ, дали прозвище «сиртя», «сихиртя». Это была полузабытая «отрасль» южных скифов, чуди, заволочской, еще за тысячу лет до Рождества Христова пришедших к Полярной звезде и осевших на житье. Видимо, среди них были и «лукоморцы», самые древние поселенцы на Двине, Мезени и Печоре, возраст которым ученые дают IV–III тысячелетия до н. э.
Они жили зверобойкой, охотились на кожаных легких лодочках на кита, ребра которого пускали на остов жилища, жили в полуземлянках-«буграх», искали по Мезени, Золотице, Печоре, Усть-Цильме, Новой Земле и Оби золото, серебро, медь, олово, занимались литьем мелкой пластики по сюжетам родного Поморья, древних соседей Индов и Гангов, сошедших на юг, где их никто не ждал, великой Греции, Сирии и Ассирии, Египта и поморской правоверной Руси. Скульптуры сохранились до наших дней, их случайно нашли археологи в захоронениях по берегам Ямальского океана. По своему развитию лукоморцы опережали самодинов на несколько тысяч лет. Я думаю, что это их скульптура – «Золотая Старуха» – по легенде, мировая мать всех народов с младенцем на руках, стояла веками на берегу Ямала и не давала народам пропасть с земли.
Лукоморцы (сиртя), как и чудь белоглазая, были рудознатцами, по Усть-Цильме и Печоре добыли миллионы пудов меди, олова, золота и серебра. Торговцы-перекупщики сплавляли на кочах по Оби, Иртышу, Печоре и Мезени в Китай, Грецию, Трою, Сирию, Египет. Эти драгоценные металлы варились в подземных буграх (нашли руды, сплавы, тигли, мелкую ковку). И не от лукоморцев ли возникло название речонки «Мангазея Златокипящая», ибо тут, в «кузнях», плавили голубоглазые мелкорослые лукоморцы слитки меди, золота и серебра… ковали лесных зверей, мифических птиц и летающих псов, небесных драконов и родных богов. Самоеды слышали, как из-под земли доносился стук молотков, выпархивали клубы пламени, волны металлической гари и тяжелого ядовитого воздуха, от которого болезненно тосковала грудь. Землянки лукоморцев достигали ста метров в длину, наверное, заедино жил весь род, и от варки металла, без вытяжки, без окон и дверей (вылезали наружу через потолок), а в долгую арктическую ночь, когда человек и без таких тяжких условий скоро теряется, уходит в тоску, хандру, теряет зубы и цвет лица, кожа становится пористой, серой и дряблой, – и потому, несмотря на всю внешнюю красоту удивительного ремесла, на изящные золотые изваяния богов, птиц и зверей, срок жизни лукоморцев был очень короток, а цинга, сводящая в могилу, неизбежной.
В долгую арктическую ночь лукоморцы не погружались в спячку, как сообщали о северном народе «грустинцы» с Иртыша, а четыре месяца ковали и плавили металлы, чтобы подготовиться к весенней меновой торговле…
Я предполагаю, что у «Златокипящей Мангазеи» не семьдесят лет расцвета и увядания, как настойчиво уверяют московские «чебуреки», пропахшие чесноком, а не менее десяти веков бурного творческого полета, и в тех артефактах скифов и чуди, что находят во многих уголках мира, наверное, немалое принадлежит таинственным арктическим скифам-лукоморцам («сиртя»).
Наверное, и таинственный путь в свою духовную обитель показали лукоморцы мезенской чуди, видя в местных мужиках свою кровь. А иначе как бы мужики проторили тропу именно за Ямал, в глухой зачурованный угол, куда нет ходу никому? Хоть сто лет броди по берегам реки Таз, а в то болотце, где течет кроткая таежная речонка, веком не попасть. Лишь волей случая отряд из ста тобольских и пятидесяти березовских казаков вышел на глинистый берег Мангазейки. В Обской губе отряд князя Шаховского угодил в шторм, и в многочисленных лудах и залудьях, когда «железные ворота» Оби невозможно было отворить и зайти в русло, потеряли пять кочей и пять малых судов-коломенок; выкинуло суда на каменистые корги непроходимых Шараповых Кошек, разбило в щепы, утонули сотни кулей с мукою и солью: казаки успели высадиться на каменные заливные гряды Шараповых Кошек; еще не войдя в Обь, экспедиция потерпела страшное бедствие: на носу морозы и долгая ночь, а половина харча затонула в море. Пропали запасы муки, соли, хлеба, зимние одежды, обувь, кожи, ружья, порох и холсты, паруса и якоря, корабельный такелаж, меновой товар с самоедами, вогулами, остяками, но в изменчивые воды Оби со множеством сулоев и перекатов зайти кочами так и не смогли.
Наступила зима, тундровые хляби и сыри, впереди бездорожица, сотни верст безлюдья, кроме кочевых чумов, откуда постоянно тянет бедою. Казаки встали на лыжи, продолжили путь. В устье Пура на отряд неожиданно, как водилось в этих пустынных враждебных местах, налетели врасплох оленные самоеды и побили многих казаков, пограбили стан, вскочили на нарты и умчались во мглу. Царские спосыланные похоронили своих товарищей и потянулись вдоль Тазовской губы, «незнамо куда», высматривая место будущей таможни. Триста изнурительных верст по оплошным завальным снегам, меж холмистых протягов от устья Таза, отряд князя Шаховского протаптывал дорогу два месяца, пока не пали дороги. И по распутице, когда разлились болота, князь Шаховской заметил утонувшее по самую кровлю старинное поморское становье и решил в этом месте на излуке зарубить острожек. Проводник сказал, что исстари кличут заимку «Мангазеей», это родовой лабаз мезенского промышленника Волка; он ушел за соболем на Енисей и Кету, да там и пропал, но охотничье ухожье берег за собою.
Минуло четыреста лет от князя Шаховского и легенде о «Златокипящей Мангазее», а миф никак не тухнет, раздутый тысячами бездельных сочинителей, мало сведущих не столько в истории, сколько в тяжкой доле русского промышленника, подавшегося на соболиные ухожья ледовитого Севера… Не досталось семьям поморов ни золотых слитков, ни серебряных подвесок, ни соболиных невесомых палантинов, согревающих простуженную на северных ветродуях спину таежного скитальца, ни роскошных медвежьих белых шкур, небрежно кинутых на лавку, чернобурок и голубых песцов, бобровых шуб и горностаевых мантий. Каждый грошик и полтина доставались промышленнику на царскую налогу и краюху хлеба через бесконечную мятку в полуночной стране, в стуже и нуже, в еловом суземке и топких болотах, где тоскливую песнь студеного ветра-полуночника беспомощно перебивает голодный волчий протяг…
«Златокипящая Мангазея» превратилась в заманчивую басенку, ушла в легенду, погрузилась в былину, но не задела поморской религиозной души – слишком много трудов и чувств было затрачено на долгие походы, связанные с постоянным риском, боями со злой самоядью. Гибельными походами на Вайгач, Ямал и Шараповы Кошки, чтобы ради хлеба насущного пережить столько трагедий и несчастий, когда у каждого наволока, носа, сулоя и песчаного отмёлка разбивало суда, погибали артельщики, сродники, покрутчики и близкие походники – и те опасные разбойные места обставлены оветными крестами. Так намогильный крест невольно становился вешкою в долгом походе к таинственному пряному океану, куда в давние времена отошли их предки: эта неистребимая странная тяга на восток не только подвигала мезенского, пинежского и печорского помора встречь Солнцу, руководила «груманланом», подсказывала грядущие пути, как обойти ненужные препятствия, добиться успехов, не утратив законов и заповедей поморского рода, и невольно столетиями созидала нового необычного русского человека, сохранявшего в груди старинный обычай и обряд. Когда при Петре I церковные и светские власти ополчились на старообрядца, они хотели начисто соскрести нутро истинного русского скифа-правовера или сжечь непокорного на костре, выморить нуждою и голодом, закопать живьем в землю.
Пытались истереть русскую душу в труху, но ничего у чужебесов и кобыльников не получилось…
В объятиях Ледяного океана мужала необычная «отрасль» человечьей породы…
И когда читаешь бесконечные слащавые строки о богатой, «Златокипящей скрытне», где якобы русские мужики купались в золоте и довольстве, груды золота прибирая к рукам, в короткое время сказочно богатея, словно бы по отмелкам и заплескам Ледяного океана бродили поморы-бездельники, попинывая сапогами водоросли и ракушечник, спотыкались о золотые самородки, набивая заплечные кошули и берестяные пестери. Меня тошнит от этих обывательских пошлых описаний «Златокипящей Мангазеи», таинственного мира, который однажды отплыл в еловые суземки, как видение, сказочный мираж, блазнь и русская наснившаяся сказка. А ведь в середине XVII века крестьяне Помезенья и Пинежья оказались в страшной нужде от зябели и недорода, сено сгнивало на вешалах, нечем было кормить скотину и лошадей, жито сьела спорынья и головня, от дождей и холодов хлеб худо зародился и не вызрел, и колос погнил на корню. От повального недорода Поморья пошло народом в страшную убыль, жилые деревни сократились вполовину, кто-то из крестьян бежали на Вологодчину, на Выг, иные подались на Обь в Тобольск. Окна и двери многих изобок закрестили досками, и некому было похоронить несчастных вдов и сирот, оставшихся без кормильца. Именно в 48–50 годах XVII века близ Груманта разбило множество кочей, когда «кипело золото в Мангазее», торговцы и царская казна наживали огромные барыши, простец-человек (казачок и казачиха) бродил меж дворов и нанимался на любую работу, чтобы купить семье еды. Но особенно ретивые и сильные парни верстались в казаки и стрельцы. На цареву службу шли оружными отрядами в Сибирь, на Енисей и Лену, собирать с туземцев ясак…
Голод царствовал на Севере, но Москва ничем не могла помочь, смута выгребла все столичные закрома, бандитские шайки и польские шляхтичи бродили по дорогам Руси, появлялись на Мезени, Холмогорах, Каргополе и тащили в свои возы все, что плохо лежит.
Я ведь тоже не бывал на Ямале, не попадал туда ни морем, ни волоками, не тянулся пеши через Камень, ни на собачьей упряжке, ни с оленными ненцами, чтобы угодить в сказочный острожек, откуда в царские кладовые везут через Мезень и Соль Вычегодскую тысячи соболей, – но появился на белый свет через триста лет после тех исторических событий, когда мои предки плавали на Матку и Грумант: я самой душою, самой мистикой преданий, живущих в моей крови, представляю, с какими трудами давалась каждая верста по ледяной пучине. Как терпела и страдала человеческая плоть в долгую зимнюю ночь в снежной яме под выворотнем елушки, под брезентовым буйном в карбасе на зверобойке, как неотвратимо обдирало стужею лицо и все тело, как остамевшие от звериного боя и ножа-клепика пальцы крючило и стягивало к долоням от кровавых освежеванных тюленьих туш, когда промысловая одежда от звериной слизи по грудь в сале и требухе…
…Отчего Господь даровал «груманланину» на прокорм морскую ледяную пашенку, чтобы мужик с неимоверными трудами снял с нее свой небогатый урожай, за этот достаток в семье, обрезая цветущие годы в такой короткой судьбе, где, казалось бы, не могло найтись места ни песне, ни старине, ни былине, ни сказке, ни потешке, ни топотухе, ни хороводной плясовой, – так должна была заскорбеть усталая душа помора от такой немилости… Но арктический водоходец жил Господом и кланялся ему до крайнего часа…
По Москве ходили слухи, что у Карского моря мужики по золоту в сапожищах бродят, а девки соболей коромыслами бьют, когда идут к роднику по воду. Зовут то место «Златокипящая Мангазея», а путь туда запечатан нечистой силою, а в воротах на Ямал стоит караулом «Золотая Старуха с ребенком на руках» – мировая Мать.
Самый древний путь в Сибирь шел по реке Мезени, в устье которой стояла слободка московских сокольников, поставлявших охотничью птицу, уже прошедшую первую науку у мезенских помытчиков; везли в коробах на зимних возах в столицу на царский двор, в кречатню на выучку, а оттуда белый сокол шел по Аравии, Персии и Египту, в Китай и Индию как самый ценный подарок. Так вот этот арктический путь шел мимо Сокольни Новой, которая выросла в Окладникову слободку, так вот самый торный путь по Северам шел мимо моего родового дома Личутиных, которого нынче и не вообразить даже: наверное, двужирная бревенчатая изба на речном угоре, крытая строганым еловым тесом, с кирпичной дымницей. Но из печи дым шел через избу в полые, открытые настежь двери и продух в стене, – кушная зимовейка топилась по-черному, стены и потолочины были черными от сажи, как и во всех поморских домах, ибо зима в Приполярье долгая, обжорная, и слобожане прижаливали дров…
Трудно сказать, откуда спустились по реке Личутины, из Москвы или Новегорода, может, из Словенска со вторым потоком южных скифов-чуди, пришедших через Белоозеро, Онегой к Белому морю. Конечно, если плотнее заняться историей рода, то можно обнаружить начало моей родовы, но я-то исследую не свое имя, а биографию русского сословия груманлан, составивших славу Отечества, сыгравших огромную роль в создании Русского государства, ибо из них практически и вышли все покорители неизведанного сурового пространства от Камня до Сахалина и Северной Америки. В моих словах нет излишней похвальбы, но можно приоткрыть путь русского племени, который усердно скрывают от нас кобыльники и чужебесы, распускающие о России самые дурные слухи…
Не в природе русского крестьянина записывать, где был и чем занимался на путях, какие переживал трудности. И потому, скитаясь в дальних землях, испытывая нескладицу морских приключений, мезенский помор так и погибал в безвестности, свою мужественную судьбу, неукротимый характер унося с собою в Ледяной океан. «Мезенский промышленник, – это человек подвига, – писал о поморах шведский мореплаватель Норденшельд. – Он погибал, так и не открывая народу последних страниц своей биографии, не жалуясь на превратности суровой судьбы».
Считается по записям, что князь Мирон Шаховской срубил острожек Мангазею в 1601 году в трехстах верстах от устья реки Таз. Но поставил-то острожек не на пустынной болотине у реки Мангазеи, а на обжитом мезенскими поморами зимовье, где поморы-промышленники не одну сотню лет хаживали в Тазовскую губу и на Обь, поддерживали в исправности Пезский волок – единственную дорогу в полуночную страну…
Так вот мезенский ход начинался по Двине, оттуда на Пинежку-реку, торговые кочи с грузами перетаскивали бурлаки на Кулой, спускались малыми судами до Белого (Молочного) моря, на приливе заходили в Мезенскую губу и уже просторною рекою, преодолевая многочисленные коварные мели и перемелья, подымались к Сокольне, чтобы обменять кули с хлебом и солью на моржовое сало, медвежьи шкуры, песцовые и соболиные меха, битую боровую птицу. Меняли, наверное, столько, сколько понадобится в неторной долгой дороге, которая порою длилась не одно лето. Наверное, промышленники на кочах заходили в Иньков ручей, разделявший зимовье на две слободки со стрелецкой вахтой, охраняющей сокольню и таможню от самодинов. Отловленную на гранитных склонах Матки, Груманта, Вайгача, Колгуева, в тундрах Канина Носа и Ямала драгоценную птицу с большою осторожностью и под великой охраною везли зимою в столицу на царский двор… А мезенские помытчики продолжали промышлять соколов и кречетов, и достойная царская служба ловчих и сокольников продолжалась, пока помору позволяло здоровье.
Но по всему к Уралу был и другой, более прямой путь. Им пользовались мезенцы и лешуконцы еще после войны. От Усть-Пинеги на Лешуконье, оттуда спускались вниз на кочах до Дорогой Горы и сворачивали на Пезу на долгий волок до кушных изобок, где и волочили по каткам, на собаках иль оленях мелкую морскую посуду.
У Сокольни в устье Мезени был долгий срок, хотя никакие летописи и записки подьячих никак не подтвердят его, а понять возраст государевой службы на берегу Скифского океана можно лишь знанием арктической жизни, поморского устава, русской истории, обычаев и обрядов Средневековья, росписью княжеского двора, где порядок службы, даже самого малого чина, узаконен до каждой мелочи и переступать дозволенные границы ловчему было запрещено под строгим наказанием, вплоть до печатей на образе (обрезания ушей и носа). Ибо в те давние времена полярный белый сокол с Матки, Большого Камня и с Канской земли был равен состоянию богатого купца и дворянина… Был дороже бриллианта с куриное яйцо, слитка золота и человеческой жизни тщеславного баловня, кто бы решился стащить птицу из кречатни, выпустить ее на волю из опутенок…
Кочи подымались мимо Окладниковой слободки до старинной Сокольни в Лампожне, миновали Дорогую Гору и сворачивали на речку Пезу до реки Рочуги, где стояли кушные изобки в одно паюсное оконце, жили бурлаки, охотники, те самые молодые казачата – дюжие бородатые парни с пудовыми кулаками, что не могли сыскать работы в селищах, а на промыслы не брали по бедности своеволию; таких непокорников океан не терпит, забирает к себе.
И здесь от Рочуги, где начинался Пезский волок и таскали до истока речки Чирки, спрятавшейся в ольховниках, таежной чищере и мшаниках, кули с мукой ржаной и овсяной и солью, судовое железо, всякий ловецкий сряд и промышленный торговый набор: медь, олово, сукна, кожи всякого рода и и ситцы на своих плечах по болотным хлябям и сырям, комариным суземкам до реки Усть-Цильмы, притоке Печоры. Зимой «кушники» вывозили речную посуду – кочи, кочмары, лодьи, карбасы, лодки на оленях и лошадях, выставляя на Печоре охрану от самоедов, чтобы с первой большой водою спуститься к Печорскому морю. Весь путь от Мезенской губы по Пезскому речному волоку был восемьсот верст по мезенской глухой тайболе, по осклизлым бревенчатым гатям через болота и перелазы, лесные завалы, через дебри и падь, где не встретишь живой души, облепленные комарьем, оводьем, паутами, выкусывающими мясо со скул и щек волотями, облитые кровью, похожие на таежных леших, тащили казачата клади на горбине, порою по пояс в болотине, и на этот путик отводили промышленники три недели. Но эти муки для мезенского помора были за обычай: да, тяжело, но ничего необычного, оглушающего в жизни в Арктике, ибо кормщику и артельщику постоянно помнилось, какие страсти и многие горя поджидают впереди от Печорской Губы до Вайгача, до Медынского Заворота и Югорского Шара, Шараповых Кошек и до Железных Ворот в устье Обской губы, куда надо протиснуться, где постоянно крутит ветер, бьет наотмашь в зубы, рвет парус, ломает мачту и завивает воды Оби в коварное беспощадное кружало, и сулои неизбежно затягивают судно в берег, на заливные коварные песчаные отмелки, чтобы опрокинуть кочмару у гранитных корг и корожек, и станет непременным счастием, если и разобьет посудинку в лохмотья, но удастся выкинуться в живых на берег, потеряв в океане все нажитое, до последней пуговицы, скопленное для меновой торговли за несколько лет. И все добро разом пойдет на дно, и в позднюю осень уже по морозам и снегам придется брести тундрою верст триста, не знаемо куда, спасая «грешную жизнюшку».
Ладно, если кормщик «знаткой», не раз хаживал по Ледяному морю на Грумант и Матку, сумеет вернуть коч с товарами в обратную сторону, в устье Печоры, где поставлен Пустозерский таможенный острожек.
Этим Пезским волоком в 1499 году прошли дружины воеводы Петра Ушатого и князя Симеона Курбского, отнимая у Великого Новгорода Восточный Урал и Приобье, поставили на Печоре у Пустого озера таможенный острожек Пустозерск, приказную избу с воеводою, забили чеснок, посадили в караульне за бревенчатой стеною сто пищальников, чтобы не пускать «нецыев» за Вайгач. Так на морском ходе от Печоры до Шараповых Кошек была объявлена московская власть.
И когда отряд князя Мирона Шаховского в 1600 году попадал в Тазовскую губу, отыскивая место для таможни на севере Оби, то позади его рискового долгого пути уже стояло спасительное Пустозерское становье, куда, не достигнув Тазовской губы в первую осень, можно было вернуться и прозимовать на Печоре. С 1601 года с появлением Мангазеи на реке Таз, где можно было отовариться, пережить долгую полярную ночь и промыслить соболей, Пезский волок ожил, мезенцы под властью московского царя стали починивать трудный переход в Гиперборею, наниматься в проводники, тяглецы, кушники, бурлаки, покрутчики, корабельные плотники, кормщики, сотни малых поморских кочей двинулись с товаром в древний русский угол с Пинеги, Холмогор и Онеги, а следом потянулись на Ямал подневольные племена самоедов платить Москве ясак.
Поморские деревни и починки совсем осиротели. Постоянные неурожаи уж который год хлеб не вызревал: то зябели, то замоки, хлеб на вешалах гниет, в жалкие высевки мешали со мхом, скот от бескормицы на ужищах виснет, едва тянули до весны. Голод навалился на Север, мужики и парни, не найдя работы в своих местах, отвязались от дома и стали решительно смотреть на восток, куда подались первые мореходцы в хмельном азарте новых земель и прибытков. Такое же несчастье настигло и Пинежье и Холмогоры, крестьяне превратились в гулящих людей, по сибирским рекам их требовались тысячи в плотники, гребцы, тяглецы, в служивые отряды, для поиска новых ясачных людишек…
Кочи выдерживали одну-две ходки от Мезени до Мангазеи и были иль разбиты морем, или истирались в щепы об ледяные стамухи и плывучие торосы. Шились кочи на скорую руку, в два-три месяца, вересовой крученой вицей и деревянным гвоздем (спицей), был один ровдужный парус из оленьей кожи, с деревянным якорем из елового выворотня (кокоры): но малые и большие кочи отработали верную службу на сибирских путях.
Главными рабочими руками на строительстве мангазейского острожка еще долго считались мезенские мастера по шитью кочей, лодий, шняк и кочмар, морских карбасов, лодок-однодеревок, шитиков, той крайне необходимой речной и морской посуды, что требовалась во множестве на сибирских реках. Поход на восток купцов-промышленников дал неожиданный размах торговле, а вместе с нею прибытка казне. Сдвинул массы низового предприимчивого люда с родной стороны, позвал крестьян-поморов на волю в поиски сказочного счастия, Беловодья, вглубь материка, оживил все стороны русского быта. Поморы покинули древний русский рай под Полярной звездою у горы Меру, чтобы искать неведомую землю Беловодье. Уйдя в поисках рая, поморы унесли с собою истинную веру, создали монастыри, скрытни, общины, поморские толки, чтобы сохранить в сибирской тайге остатки правоверия и дом Христа, но обрекли на нищету и вымирание (как неизбежность) множество поморцев, в одночасье лишившихся кормильцев и надёж. Пройдут годы, пока-то гулящие люди набродятся по чужому злому миру, остепенятся, уймут сожигающие страсти по русской воле, и придет охота завести свою пашенку, свой ломотек земли, свою изобку, когда нестерпимо потянет к себе родина, и уже сорокалетние мужики вернутся обратно в родные палестины, нисколько не разбогатев. Только некоторые из мезенцев, братья Коткины, Ружниковы, Откупщиковы, Увакины, перейдут из промышленников в торговые гости большой сотни, обзаведутся капиталом (но об этом чуть позже).
В середине XIX века этим кулемником через мезенскую тайболу пробирался на Печору знаменитый русский путешественник, академик Александр фон Шренк: в 1853 году – адмирал Крузенштерн; в 1887 году – князь Н.Д. Голицын, будущий председатель Совета министров России…
Дорога от Архангельска до «Мангазеи» занимала порою более двух лет, хорошо, если не сгинули в водах Ледяного океана иль не скончались от Старухи-Цинги. Вот вам суровая правда о сибирском острожке, «где кипящее золото льется ручьем».
Россию создавали и расширяли низы, верхи лет двести, закрепостив крестьян, лишь наблюдали, как растет вширь русский крестьянин, помор забирает себе угодья, и пока не заламывали ему руки, не гнали на костер, силы свои тратил на устроение государства; с юга расправляли плечи южные скифы-казаки, вспомнившие о прежней вольнице; у Ледяного океана – русские поморы-скифы, еще не так давно управлявшие половиной Европы: с запада подпирала Новгородчина, грозившая предательски скинуться под шляхту, променяв волю на сладкую перепечу, Тверь, Ярославль, Великий Устюг, напомнившие Москве, что когда-то русские крестьяне владели огромными землями от Дуная до Камня, а князья были у них в услужении: захотят – примут во владычные; плохо исполняешь заповеди и заветы или трусишь в бою, отдаешь родину на растерзание черной немочи – ступай за стены города, вернешься в ум, докажи свой победный норов, – тогда примем назад. Про мечтания о минувшей воле, о «чистом бранном поле» и пел народ сотни лет былины и старины за ендовой меда стоялого, в которых простые мужики-витязи кладут на лопатки тугарина-татарина, сходясь на кулачики, а дружинный князь чаще всего трусоват, жидковат в коленках и при напоре жесткого врага прячет серку в кусты…
Это вроде бы про нас, копорюжников, написал однажды великий поэт-философ обидные строки, дескать, мы ленивы и нелюбопытны. Вроде бы правда, но странно дышит эта правда духом черствого западного протестантизма и либерализма, всегда старавшегося унизить русских – скифов, однажды спустившихся с небес всем народам в нравственное назидание, и с той поры принялась «католическая отрасль» истирать всякую память о русском в труху, изгонять национальный дух в нежить. Попутно задули свечи многих племен, а на русском народе, на его смирении подавились, поганые, хотя всякая «чухня» досель испускает на нас свой змеиный яд. Таков удел малых народов, пожранных завистью и неутоленным желанием мести, продавших душу Дьяволу.
Правда, что мы стали призабывать своих героев из низов, своих мучеников, но нас сотни лет от императора Петра, затеявшего перестройку на протестантский лад, с поклоном «золотой кукле», дворцовые власти принуждали забыть их, заменяя память о героях из простонародья именами страстотерпцев и мучеников христовых, отдавших жизнь за Христа. Постепенно русская история скукожилась. Пропала ее чувственная музыка, ее победительный настрой, святые образы отцев и праотцев вытеснили из красного избяного угла, а на тябле заменил предков для почитания церковный синодик мучеников за Христа. Мы исподволь, незаметно отстранились от национального помянника героев из простонародья, и даже удивляемся порою, а за что их почитать, чем таким необыкновенным они отличились, если в понимании церкви они были непокорными «баранами» и неверными христианами, отклонившихся в страшную ересь староверия. А если рассмотреть поближе поморов-скифов, то невольно обнаружишь, что весь русский народ в лоне Арктики был героем-мучеником…
Откуда Борис Годунов узнал о становье Мангазея на реке Таз, где можно поставить караульную заставу и таможню?
В 1599 году пинежане и мезенцы послали в Москву челобитную, в которой просили дозволения ходить в Мангазею морем и вести на сибирских реках большой торг. Государство нуждалось в серебре и золоте, казна опустела, и крохотные ручейки в царские закрома из-за внутренних нестроений стали иссякать, и Годунов обрадовался доброй вести из Поморья от русских промышленников Ивана Угрюмова и Федула Наумова. Наверное, мезенские мужики густо расписали, каких огромных прибылей можно ожидать от ямальских самоедов и сколько соболя и песца водится в диких суземках и ямальской тундре, сколько рыбьего зуба и моржового сала можно взять с Вайгача и Новой Земли. Уже в январе 1600 года была получено из Сибирского приказа разрешение на всех промышленных людей – пинежан и мезенцев: «…промышляти и торговати в Мунгазею морем и Обью рекою на Таз и на Пур, и на Енисей им ходити и с самоедами, которые живут на тех реках на Тазу, и на Пуре, и на Енисее им торговати велели повольно: а нашу десятую пошлину взимать от девяти десятое: из соболей лутчий соболь, из куниц лутчая куница, а из лисиц лутчая лисица, а из бобров лутчей бобер, а из песцов лутчей песец…» А сами ходатаи Иван Угрюмов и Федул Наумов, доставившие челобитную в Москву, «получили хвалу от царя за частые поездки в Мангазею…».
В 1614 году воеводе Е.С. Годунову указывалось «зделать для мангазейского ходу десять кочей, а зделав те кочи, велено слать в Тобольск с «хлебными запасы» вместе, чтоб те кочи к мангазейскому ходу поспели». Один из первых мангазейских воевод был Савлук (Лука) Пушкин, тот самый царский служивый, при ком отрок Василий, приказчик из мангазейской лавки, нещадно истязаемый купцом, станет мангазейским святым и войдет в православные святцы всех храмов России. Савлук Пушкин прибыл в острожек на краю света в царствование Бориса Годунова, когда в Тобольске служил воеводой Евстафий Михайлович Пушкин, а тот в свою очередь был пращуром великого поэта в девятом колене. В 1635 году воеводой в Мангазее заступил Борис Иванович Пушкин. В Ленске в конце 1640-х годов был воеводой Пушкин. Какое-то короткое время служил в Мангазее Иван Пушкин. Фамилия на Руси распространенная и, как мне думается, никакого отношения к орудиям не имеет, но, вернее всего, идет от болотного белого цветка пушицы, напоминающего крохотного цыпленка. Такие цветы во множестве росли у нас в Мезени перед окнами на весеннем, пряно пахнущем болоте…
От устья Таза до Мангазеи они бежали «парусным погодьем» всего двое суток, а на веслах надо не менее девятнадцати суток. А путь от Мангазеи до Пустозерска занимал не менее трех месяцев. В это время в Мангазее был караван из шестнадцати когчей и ста шестидесяти промышленников, – вспоминал водоход Фома Борисов с Пинежки.
В 1617 году сто семьдесят поморов заявили пред мангазейскими воеводами: «Ходят-де они с Пинеги и с Мезени и с Двины морем, которого лета льды пропустят в Мангазею для промыслов лет по двадцати, по тридцати и больши».
Уже в начале XVII века англичане шпионили о дороге из устья Печоры в Мангазею через Ямал. Слухом земля полнится, а вести о богатой земле у Карского моря мигом разбежались по Европе. Английскому торговому агенту Ричарду Финчу было известие от немецкого осведомителя, бродившему по архангельскому северу, «что от Печоры до Мутной реки и до Мангазеи плывут семь недель на лодках, называемых кочи». Англичанин Вильям Переглоу зиму 1611–1612 гг. провел в Пустозерске и собирал данные о Сибири от местных жителей. Он писал: «От Медынского заворота до острова Вайгача два дня пути морем на на русской лодье. Подымаясь по реке Таз, русские построили крепость Мангазею, куда приходят все звероловы и приносят меха. Сюда призодят соймы или боты русских и пустозер со своей мукою и другими товарами.
Когда русские плывут в Мангазею в своих соймах, то они идут узкой рекой (мутная река, а из нее тянут свои боты волоком на небольшой косе в речку Зеленую)».
Царский указ запрещал от 1619 года ходить в Мангазею «большим морем». Мезенцы промышляли давно, может, не один век, и Годунов знал, куда посылал казачий отряд князя Мирона Шаховского, первого воеводы будущего острожка. Князь, собирая в Тобольске сто пятьдесят служивых, понимал, в какое место ведет их, где будет рубить становье, ибо мезенцы загодя расписали ему весь путь. Тогда зачем было наводить такую путаницу в трагической истории, когда князь, зная дорогу по реке Таз, зачем-то наводил тень на плетень, или это постарались непутевые историки наслать романтического туману. Или князь сознательно скрывал свой путь от немецких проныр, ищущих дороги на восток?
Братцы мои, если честно писать, то в сибирской тайге нет никакой красоты, кроме зыбучих болот, дебрей и замшелых древних лиственниц: четыре месяца длится непроглядная арктическая ночь, а с нею приходит верная спутница Заполярья – цинга, потом с конца февраля бураны, метели, вьюги, ледяной ветер-падера, с востока – полуночник. Бродят по слободе суровые (угрюмые) мужики-охотники, заросшие бородою по глаза, в оленьих малицах или совиках, подпаленных в подоле у костров, бухают по ледяным катыхам тяжелыми валенками с пришивными голяшками по рассохи, с загнутыми передами от охотничьих лыж, шапках-мезенках с долгими ушами: а ждет ежедень путик по лесным ухожьям на тридцать верст по ловушкам на зверя: и едва притащишь ноги, чуть живой, ждет обрядня, готовка еды, истопка печуры. Крохотная зимовейка с угарной кушной плитою из камешника, низкий потолок пригибает голову, не дает распрямить согбенную в походе спину. В охотничьей изобке дымно, угарно, летом – комарно, только натопил, вроде бы душно, не продохнуть от жары, приходится дверку отпахнуть в таежную темь, два часа урвал для сна, уже озноб бьет – стынь, холод кости ломает, зубы бьют, велят вставать; дескать, подымайся, дорогой, пока не откинул копыта, накидай дровишек, чтобы не заколеть. Такова охотничья лешева работа: и хорошо, если угодит в кулёмку соболь, куничка, иль песец. Но и тут тебе не праздник… золото под ногами в тайге и тундре не валяется, сколько ни рви жилы, если нет фарта. Лишь царь, воевода и купец в наваре…
Таможенный оценщик вместо пяти рублев за соболя посулит рубль, а даст полтину, тут же содрав половину с рубля за долги на покрут за харч, снасти, огневой припас, придерется к качеству выделки. Но в руки деньги не отдаст, скажет: после приходи. И ты в спор не входи, не перечь цареву служивому – говори целовальнику: «Благодарствую, что принял хотя бы за такую цену, совсем не обнищил лесовика…» У поварни собаки грызутся, зовут хозяина в дорогу, просят еды, свело животишки. Давно ли, кажется, скормил целое беремя вяленой рыбы-юколы, опять жрать просят, лешевы ненаеды. А без них-то куда, в тайгу не вступишь. Одна надежда на собачью свору, что закинет хозяина с харчами на дальнее ухожье за тридцать верст…
А с июня по август на озерах и реках Ямала полчища гнуса, комары, мошка, овода, пауты, клещи и прочие лешевы радости, ненасытные кровососы, от которых не спасает даже волосяной накомарник…
В сибирских суземках могли жить только пинежане и мезенцы, ходившие на Ямал еще в незапамятные годы. У прочего народа не хватало натуры.
Быть может, самый ранний путь в Сибирь не занесенный в летописи, шел по реке Мезени через Пезский волок. Каков его возраст – уже никогда не узнать; это арабы и протестанты каждую весть, донесшуюся через десятые уста, заносили в свои архивы, уже зная меркантильным денежным умом своим, что каждое сообщение когда-нибудь услужит своему племени. А у русского племени иная душа, не терпящая вязок и опутенок, у русского душа как у белого кречета, воспарившего в небеса. Помор знал по родове своей мятежной, что труженик возле Ледяного океана редко бывает богат, но всегда горбат от трудов праведных, завещанных русским Богом.
Пезский волок вливался в Усть-Цильму – приток Печоры, а оттуда-то и начинались самые тяжкие муки до речки Мангазеи, скрытой в приобских суземках. Это был самый древний Печорский «черезкаменный» путь: от устьев Усть-Цильмы (где жила моя тетя) и Ижмы (оплота древнего староверия) шел вверх по притоку Усе. Из Усы груманлане попадали в речку Собь, из Соби в Елец, а уже из верховьев, мелкой, в лесных завалах копорюжника, пехаясь на шестах и прорубая засеки, на лодках однодеревках и речных кочах, с трудом протаскивая пудов двести – четыреста грузов, наискивали исток другой Соби, впадающей в величественную полноводную Обь, ибо иной дороги, опричь Соби-реки, через Камень летним путем не было… От устья Соби было два пути: вверх на Березов и Тобольск (я был в тех местах в 1977 году, посетил и Сосьву-реку, «столицу» народа манси, не предполагая, что когда-нибудь возьмусь писать о полузабытой великой русской истории, о которой надо вспоминать заново честной душою и ясной памятью).
От Соби было два пути: один вверх, к Тобольску, а второй – вниз к устью Оби, и только там, перевалив Камень, и можно попасть в Тазовскую губу и в Мангазею…
Этой дорогой и шла в 1599 году рать князя Симеона Курбского, родича печально известного предателя Руси воеводы Андрея Курбского, оклеветавшего великого русского государя Ивана Васильевича Грозного и своими дурными наветами вошедшего в историю XVII века.
Симеон Курбский две недели пытался перейти Северный Урал, трижды поднимался на Большой Камень и спускался обратно. Он не искал Мангазею и оленные пастбища кочевых самоедов, он шел завовевать вятские владения, острожки и крепости оседлых пермских племен, их княжества – остатки великой монгольской империи, доживающей в Зауралье свой отведенный век. Сюда же шел и знаменитый воин-мужик Ермак Тимофеевич, посланный Иваном Грозным освободить средний Урал от назойливых набегов ордынцев.
Тут тоже запутанная история с Ермаком, который повел невеликую свою дружину в дикие тайболы Зауралья. Ученые отчего-то полагают, что Ермак Тимофеевич (по прозвищу Котел) был родом с Украйны. Строгановы не стали бы набирать кованую рать с южных земель из народа, привыкшего к теплым ветродуям, несвычного с суровой тайгою, бурными реками и долгой полярной ночью, с дикой самоядью, только что спустившейся с алтайских нагорий, если у него были под боком пинежские и мезенские поморы-скифы, свычные с дикой природою, самобытные, воинственные и дерзкие натурой. Поморы – это северные казаки, а сыновья их, еще холостые парни, не имевшие земли и своего места в общине деревни, настоящая гулящая вольница; они-то и назывались казачатами; покидая деревню, верстались к царю на службу в стрельцы или казаки, а матери их, потерявшие мужей в океане, работавшие по найму у прожиточных селян, звались казачихами – эти считались по безысходной бедности самыми несчастными в поморской деревне.
Всего вернее, что Ермак Тимофеевич был родом с Вычегды, Мезени иль Пинежки, а может, с Великого Устюга – с тех краев, откуда государство и черпало главные людские силы для устроения Руси. Из бедных поморских казачат, пошедших на службу сначала к царю, а потом в охрану к владельцам соляных варниц Строгановым еще в ту пору, когда соль была в цене равна хлебу, вышло много талантливых «вездеходцев», положивших свою жизнь на алтарь отечества. Среди них были Ерофей Хабаров, Семен Дежнёв с Пинеги, братья Коткины с Мезени, ружниковы с Окладниковой слободы и многие другие.
В роду моей матери были родственники Ермаковы – братан моего дедушки Семена Житова из деревни Большая Жердь… Ведь многие русские фамилии вышли из арктических земель… У сибиряков мезенский язык и мезенские фамилии…
В XI–XVII веках через Средний Урал ходили по притокам Печоры, Илыче и Щугору. Поднимались вверх и выходили на Северную Сосьву и шли к Березову, где в будущем привезут на долгие страдания князя Меньшикова с дочерьми, а оттуда – на Обдорский острог. Печорский «черезкаменный» путь шел через горные кряжи, ущелья, перевалы, волока длиною более трех тысяч верст. Многочисленные реки преодолевали на речных кочах, набойных лодках-шитиках, поднимавших груза до двухсот пудов. Тянули по волокам бурлаки и «гулящие» парни с Пинеги и Мезени, на бревенчатых катках – олени и собаки. Более пяти столетий служила изнурительная дорога в Западную Сибирь. Еще в XVII веке Печорой-рекою «ходили в судех с “великими товары” многие люди» из Пустозерска, Пинеги, с Мезени, с Ваги. Промышленники из старобрядческой общины зарабатывали промыслами зверя на пропитание насельщиков Выговской пустыни знаменитого расколоучителя Андрея Денисова (князя Мышецкого).
В пинежском летописце середины XVII века, найденном у старожилов Мезени доктором исторических наук Владимиром Малышевым есть свидетельства, что в 1597 году пинежанин Юрий Долгушин и какой-то пленный поляк совершили поход в Сибирь через Урал, «проведали» Надым-реку, на другой год – Таз-реку, совершив разведку Мангазеи. По их пути в 1600 году отправился князь Мирон Шаховской, назначенный первым воеводою Мангазеи. Из множества сообщений о Мангазее ясно лишь одно: что к таинственному месту в Ямальских суземках, богатых пушным зверем, двигались охотники со всех сторон, и каждый старался опередить, чтобы занять лучшее ухожье, но ни одно из свидетельств не объясняет толком, откуда двигался князь Мирон Шаховской и почему он так тщательно секретил свою дорогу, хотя путями к Ямалу, на Обь и Енисей к тому времени гулящие люди уже ходили сотни лет, ибо такие волока в дремучих суземках одним часом не выстраиваются; чтобы проложить волок, нужны сотни охотников, кушные избы, бурлаки, своры прирученных к нартам собак, пуды юколы – собачьей еды, харч, становья, снасти, ловушки, разволочные избенки на путиках, оружие, порох – множество тех «мелочей», без чего промысел не живет. А без удачи в охоте пропадает всякий смысл жить в таежной глуши…
Значит, где-то вблизи должны быть караульня, становье, прибегище для кочей и карбасов, острожек, таможенная изба, стрелецкая казарма, магазея с солью и мукою житней и овсяной, если чужаки зацепились за место, теперь их отсюда не вытурить.
Необходимо множество всего, из чего выстраивается охотничий выселок, ждущий храма и городовой стены, чтобы перейти в скором времени в вечные владения московских царей. И сколько бы набегов после ни совершали самоеды, но с этой поры, привыкая к русской речи, доносящейся из подворий кушных зимовий, горьких печных дымов, отплывающих в угрюмые суземки, кочевники уже окончательно понимают, что потеряли власть ко всему уделу. Привыкать к этой мысли тяжело, и невольно возникает желание сопротивляться. Самодинские племена бежали из Саян от южных русов-скифов и вдруг угодили в тесные объятия «северных русов-скифов и богини Пуруши» к Карскому морю. Если нам столетиями толковали простейшую историю о безвестном несчастном русском племени, которого, оказывается, и не было на Русской равнине, а совсем недавно какие-то жалкие косячки язычников приползли к ледяному океану, отобрали побережья моря у аборигенов (самодинов) и назвали своими; финноугры подчистили нашу древнюю историю и преподнесли как свою, даже не вспомнив участь множества племен, которых незаметно стерли с лица земли, завоевывая новое живое пространство. Так пропали древнейшие народы приполярья – чудь и лукоморцы (сихиртя).
Еще при Иване Грозном началось стихийное движение в Мангазею, а оттуда на восток. Поморское становье на реке Мангазея стало рубежным историческим оплотом Московской Руси, и когда царь Грозный отправил стрелецкие отряды переписывать границы новых русских владений, первый император уже знал, как расширилось, возмужало отечество и сколько усилий потребуется в будущем, чтобы защитить его. Не только от внешних порубежников, окаянной «англичанки», которую воспитал воинственный Запад, от желания проглотить все, что видят жадные очи, и чуть не подавившегося огромным американским караваем, – но и от боярской «несыти», что рвалась во власть, коварно добивая великий род Рюриковичей…
С гибелью Ивана Васильевича погрузилась в немецкий мрак русская правоверная империя, и на долгие времена остынул в дерзновенном задумчивом молчании Ледяной Скифский океан – святая господняя вода, а на земле воцарился хаос уничтожения русов-скифов, посланников Божиих, для нравственного исцеления народов мира.
Арктический народ ударился в новое кочевье не только для приобретения земель, хлеба насущного и отлова соболей, сколько для сохранения русской веры, национальных обычаев и старинных преданий. Вот и всплыли со дна океана времени былины о бывших русских героях, Садко, Илье Муромце и Калиновом мосточке, крестьянские низы запели свою историческую песнь о Ермаке Тимофеевиче, которую когда-то презрительно отбросили за «ненадобностью» религиозные оборотни, перестав собирать дружинные трапезы и народные советы.
К XVII веку были пробиты уже множество сухопутных дорог в Сибири и отыскан морской путь в Мангазею, занесены в крестьянскую лоцию спутние берега, особенности течений морских вод и порядок приливов, коварные корги и мели, частые ветры, губы и кошки, изучен мангазейский морской ход – «путь морем-окияном». Море осваивалось из народного опыта, на свой страх и риск, через лишения и многие жертвы, и потому берега севера так плотно обставлены помянными крестами поморов, кого забрал к себе океан.
Кажется, нет сомнений, что русские – древние хозяева Ледяного океана. Но злоязычная Европа думает по-другому и постоянно вставляет России шпильки, что она дремучая, запоздалая в истории, низкая родом бесприданница и никак не встанет на обе ноги. А нам, однако, неймется, и наши косоглазые ученые дуют в свою дуду, втыкаются в чужие своды и, торжествуя, перечисляют каждое слово о нас; и не думаем того, что исторический противник, если и скажет о России свое мнение, то обязательно умышленное, дурное, чтобы подчеркнуть наше невежество и дремучесть.
Морской путь в Мангазею шел через Югорский Шар, Карское море и полуостров Ямал и занимал три-четыре месяца, если везло с погодою, не зажимали торосы и не приходилось возвращаться с зимовкою в Пустозерск, чтобы следующим июнем начать дорогу от устья Печоры. Но это уж как повезет: человек предполагает, а Бог располагает… Чтобы не обходить ямальскую тундру и благополучно войти в Железные Ворота в устье Оби, где особенно часто било кочи и лодьи, мезенцы протянули волок от реки Мутной, что впадает в Карскую губу, к реке Зеленой, берущей начало в рыбных мелководных озеринах, а уже, путаясь в губах и висках, нашаривает поморец в тростниках тайный вход в реку Зеленую, откуда малый коч, поднимающий до четырехсот пудов груза и с командой до десяти покрутчиков, спускается в Обскую губу. Но это еще не конец нашего пути, который может занять не менее двух лет, если не повезет с погодою, и у Шараповых Кошек иль у Медынского Заворота вас не примет шторм и не кинет на зубастые каменные корги: оттого столько крестов и голбцов стоят у древних поморских могил…
Путь морем в Мангазею во многом зависел от изменчивой погоды, когда год на год не приходится. «…А коли Бог не даст пособных ветров, и тогда все кочи ворочаются в Пустоозеро. А как заимут льды большие, ино обходят около льдов парусом и гребью недель с шесть, а иногда и обойти льдов немочно, и от тех мест ворочаются назад в Пустоозеро».
И если вам повезло, и вы, не потеряв товар, минуя «Железные Ворота», войдете в Обскую Губу, оттуда надо еще дойти до устья реки Таз, по ней подняться триста верст, и там, на крутом берегу, где впадает тундровая речонка Мангазея, обнимающая таежное болотце, вы и натолкнетесь на старинное мезенское зимовье, неведомо кем и когда поставленное, может быть, помором-промышленником по прозвищу Волк или кем-то иным, кто просил у Бориса Годунова право распоряжаться глухим угодьем и ловить там соболя…
Почему я так подробно описываю таинственный острожек, откуда и ветвились все ухожья в Сибирь; потому и прятали становье промышленники, скрывали царские служивые, да и уросливо топырились даже сами суземки, наверное, не хотели принять к себе чужого гостя; потому лет двести не вступала в Мангазею нога прокаженного западного процентщика… Хотя со слов столичных газетчиков весь путь вылядит так, словно бы ты «снял» вертолет и через двенадцать часов приземлился в Мангазее, чтобы задешево скупить у несчастных самоедов всю пушнину и, радуясь удачной меновой торговле, обхитрив таможню, сбыть меха британским или еврейским маклакам…
Конечно, князь Мирон Шаховской в конце XVI века никогда бы не сыскал Мангазейской скрытни без мезенского проводника, а самоеды в таких глухих местах не бывали с оленными стадами…
С отрядом важан и пустозерцев, как сообщает историк Сергей Марков, в первые годы XVII века дважды побывал в Мангазее и ходил в сторону тунгусов на реку Гету известный груманланин по прозвищу Волк. В этом сообщении Николая Окладникова сразу две серьезные неточности, которые существенно повлияли на долгую историю полярного мореходства. Еще раз приходится повторить, что в серьезных русских работах никогда не стоит ссылаться на чужое мнение, ибо заметки европейского противника всегда похожи на выстрел крепостной пушки ближнего боя, ибо этот информационный заряд сметает все истины, которыми народ решает свой национальный вопрос. Ни один противник не вывешивает на своей крепостной стене иностранных знамен, если не сдана крепость без боя. Ибо все устремления к новым землям затеяны лишь для того, чтобы новые народы закрепить за собою. В этом и заключается печальная ошибка русских историков – их вечный скепсис, недоверие к своему прошлому и угодливый поклон чужому мнению, которое всплывает неизвестно откуда и неведомо с каким темным умыслом…
«Мангазея» как русское промышленное становье была затеяна еще сотни лет назад, когда по берегам Ледяного океана жили чудь – северные скифы и лукоморцы (сиртя), принадлежавшие к этому же племени чуди белоглазой, плавильщиков серебра и бронзы, творцов малой пластики из звериного мира… Тогда по травяным угодьям Арктики средь громадных дубовых и кедровых рощ бродили стада мамонтов, и будущие индусы еще пасли сказочных гигантов на ямальских лугах… А скрадывали «горы живого мяса» саблезубые тигры. И ничего от гигантов не осталось, кроме «заморной кости» (бивней мамонтов), а от тигров – лишь черепушки.
«Деревянные души», прочитав мои мысли, сразу завопят: а где свидетельства? Вы говорите безумный бред, нужны веские основания, чтобы выстроить вашу историческую систему. Вы, милые чужебесы и кобыльники, так ее довыстраивали, что русским не осталось места даже на Русской равнине и у Ледяного океана, и всю Европу, по неутоленной злобе прокаженных процентщиков, вы с легкостью отдали угро-финнам, которых еще совсем недавно Пушкин называл темными чухонцами, пригретыми и спасенными от вымирания русским царем… А чудь и сиртя загнали под землю процентщики и протестанты, и, как мы видим по новым временам, они готовы с удивительным равнодушием и любовью к кровопусканию загнать всех, живущих под солнцем, под травяные покрова, только чтобы не делиться куском хлеба…
В первом десятилетии XVII века на реке Гете, за землей тунгусов, было основано «неведомое русское поселение». До подобных поселений от Дуная до Урала были поставлены и обжиты многие сотни, где взрастало русское племя, постепенно кочуя к Сварожскому (Варяжскому морю), беря его под русскую власть, обживая пустынные скандинавские берега; в те времена (по словам Иоанна Васильевича Грозного) шведский «король» в кожаных рукавицах рубил топором на базаре коровьи туши и торговал мясом…
Писатель Сергей Марков, удивительный историк, верный поклонник приполярной Мезени, писал, восхищаясь мужеством поморов: «В те годы (XVI век) был открыт грандиозный путь от Мезени через Печору, Ямал, Мангазею, Туруханск, Нижнюю Тунгуску и далее к вершинам реки Куты. Только с нею следует отождествить Гету. Именно на Куте надо искать следы древнейшего поселения товарищей отважного Волка… Честь и слава отважному Волку, суровое имя которого должно войти в летопись важнейших открытий наших землепроходцев».