Тем не менее мирные переговоры, уже начинавшиеся в самый разгар Прованской кампании, после неудачи императора возобновились. 1537 г. закончился двойным перемирием: для Севера — заключенным в июле в Боми, для Италии — заключенным в Монсоне 16 ноября.
Еще раз (и не последний) выявилось, что оба монарха, не могущие жить в мире, решительную борьбу тоже неспособны довести до конца.
У Карла V по-прежнему сохранялись заботы в Германии, а у его брата Фердинанда — в Венгрии. В 1537 г. Сулейман одержал большую победу при Осиеке, в Славонии. Франциск I, с другой стороны, чувствовал, что союз с Англией очень непрочен и с обеих сторон представляет собой не более чем видимость. Его также беспокоила двойная игра его сестры Маргариты Наваррской и ее мужа Генриха д'Альбре, которые по-прежнему надеялись вернуть себе Наварру, добившись соглашения с Карлом.
Однако переговоры о мире, организованные в Лёкате, привели только к продлению перемирий. Тогда папа предложил обоим соперникам договориться лично в его присутствии; его поддержали Мария Венгерская, королева Элеонора и Монморанси. Близ Ниццы в июне состоялось тройственное свидание, но, правду сказать, его участники общались только на расстоянии: папа поселился в восточном предместье, король — в западном, где и оставался, а Карл V жил на своей галере, не покидая ее. Удалось заключить не более чем перемирие, оставлявшее Франциску I Бресс, Бюже, две трети Пьемонта, а Карлу V — остаток Пьемонта и Миланскую область.
Прошло не более месяца, и оба монарха, не желавшие в Ницце видеть друг друга, увиделись, к великому изумлению обоих, 14 июля в Эг-Морте. Примирение выглядело полным. Франциск I и Карл не скупились на изъявления дружбы; они делили одну комнату; они провозглашали, что едины как братья. Но на самом деле они кормили друг друга пустыми обещаниями и обманывали недомолвками. Оба сложных вопроса — о поместном соборе, который должен был созвать император, чтобы успокоить Германию, и о Миланской области, отказаться от которой Франциск I был не в силах, — остались непроясненными. Во всем этом была своеобразная смесь расчета и сентиментальности.
Весть о заключении мира во Франции приняли с большим удовлетворением. В Париже устроили фейерверки, так как город надеялся, что теперь его избавят от изнурительных требований предоставлять людей и деньги. Многие области страны были разорены, и не только северные и южные регионы, куда происходили вторжения, но даже центр, где в 1537–1538 гг. разбойничали бродяги и военные, несмотря на всё новые королевские ордонансы.
Зато на союзников или помощников Франции сближение с императором оказало неприятное действие. Протестанты сочли, что оказались под угрозой. Все чувствовали себя косвенно задетыми или униженными. «Поистине, — писал французский посол в Англии, — если не радуются немцы и итальянцы, то не радуются и здесь». У Генриха VIII мелькнула мысль отозвать своего посла из Франции.