Франциска I это беспокоило очень мало: по своему обычаю, он был целиком под властью сиюминутного впечатления. На встрече в Эг-Морте совместно наметили программу действий.
Кроме того, состоялась беседа между кардиналом Лотарингским, коннетаблем Франции и сеньором Гранвелой, посвященная средствам ведения общественных дел, и было решено, прежде всего, убеждать отпавших от нашей старой религии смиряться и идти на дружеское соглашение, и что оный государь король и я будут в этом содействовать друг другу, и что это будет осуществляться по договору с нашим Святым Отцом, а также [было решено] осуществлять с хорошими и сильными армиями не только оборону от турка, но и наступление на него, столь мощное, сколь потребуется... В связи с чем оный государь король выразил весьма добрую волю и чувство, что это делается искренне.
Как довольно наивно говорил парижским эшевенам в 1539 г. канцлер Пуайе, «прежде мы видели великую вражду между императором и королем, но сегодня, по милости Божьей, они пребывают в великой дружбе.» Монморанси заявлял, «что дела того и другого отныне можно считать общим делом»; несколько позже он писал правительнице Нидерландов Марии Венгерской, что готов «служить ей» как дворянин из королевства, которым она имеет «более всего возможности повелевать».
То есть произошло возвращение к политике, какую пытались проводить после заключения Камбрейского мира, при том же противоречии: согласие с императором сочеталось с сохранением союзов с его врагами. Вновь и вновь с унылым однообразием повторялись одни и те же комбинации английских, немецких, итальянских, османских элементов.
После Ниццкого перемирия Монморанси, которого Прованская кампания безмерно усилила, вновь стал вторым лицом в королевстве, а может быть, даже и первым. В 1538 г. король назначил его на высшую должность во Франции, коннетабля, и в патенте на ее предоставление написал:
Учитывая весьма великие, явные, похвальные и весьма заслуживающие уважения достоинства и добродетели, какими обладает наш весьма дорогой и любимый кузен Анн, сир де Монморанси..., благодаря каковым мы издавна всецело на него полагались во всех своих величайших тайнах и многотрудных делах, которые он столь хорошо и столь благоразумно вел, направлял и которыми руководил как в мирное, так и в военное время во всех местах и местностях, где было нужно, что мы и народ означенного нашего королевства должны его за это непрестанно восхвалять, рекомендовать и вознаграждать, мы даем ему, согласно мнению и общему решению принцев нашей крови и прочих видных особ из нашего частного и тайного совета, должность коннетабля Франции.
Монморанси, главнокомандующий в качестве коннетабля, также получил от короля «попечение над всеми его войнами и власть над финансами, такую же, как у него самого [короля], и вообще над всеми его делами». Это фактически делало его первым министром.
Он старался во всем потакать Карлу V в очень наивной надежде на уступки, которые со стороны императора были бы проявлениями великодушия в чистом виде. Мария Венгерская, сестра императора, в октябре 1538 г. приехала в Компьень и получила обещание, что король не окажет помощи ни герцогу Гельдернскому, ни фламандцам и ничего не предпримет в Миланской области. Нидерланды в то время давали императору повод для сильного беспокойства. Гентцы отказались платить подать, наложенную на них в 1537 г.; в 1539 г. они восстали и обратились с призывом к королю Франции, сославшись на то самое решение парламента от 15 января 1537 г., которое вновь утверждало права короля на суверенитет над Фландрией. Но король не пожелал ни о чем слышать, рассчитывая получить обратно Миланскую область, и предоставил императору свободу действий.
Карл опасался морских переездов, всегда чреватых непредвиденными опасностями, особенно в то время, когда его отношения с Генрихом VIII были очень плохими. Выяснив о готовности французского короля обеспечить ему проезд через свои земли, он ловко заставил последнего еще и упрашивать себя. «Кардинал Лотарингский и коннетабль, — писал испанский посол, — делают все возможное, чтобы довести дело до благополучного завершения и добиться от короля благосклонного отношения к замыслам Е. И. В.». В самом деле, Карлу, по-прежнему недоверчивому, предоставили все гарантии, каких он требовал, — грамоты короля, дофина, Генриха д'Альбре и Маргариты. Кроме того, Монморанси поручился честью перед Гран-велой, что ни на миг не «заговорит о делах». Когда в Риме, Лондоне, Венеции и Константинополе в ноябре 1539 г. узнали об официальных гарантиях этой поездки, это вызвало там ошеломление, смешанное с раздражением.
Император триумфально пересек Францию; 1 января 1540 г. он въехал в Париж и остался там до середины месяца, участвуя в церемониях и блистательных празднествах. В день въезда его участники любовались Гераклом, держащим две колонны с девизом Карла V «Всё дальше», а «на шарфе оного Геракла» можно было прочесть слова (намек на союз обоих государей): «Altera alterius robur», то есть одна (колонна) придает прочность другой. Монархи получили от праздников мало удовольствия: император страдал от простуды, а у короля вновь случился приступ болезни, которая начинала подтачивать его здоровье и против которой он безуспешно применял все средства. Что касается страхов императора, поползновений нарушить данное слово, пересудов о дофине или о госпоже д'Этамп, то все это не более чем домыслы, и обещание «не говорить о делах» соблюдалось неукоснительно.
Но Франциск I и, несомненно, Монморанси кое на что очень рассчитывали, и этим кое-чем по-прежнему была Миланская область. Конечно, во время мирных переговоров император делал или принимал некоторые предложения, и подумывал отдать Миланскую область младшему сыну короля, герцогу Орлеанскому, вместе с рукой своей дочери Марии. Потом, перед самой поездкой и особенно после нее, он обдумывал идею создать для юного принца домен, который бы состоял из Нидерландов, Франш-Конте и Шароле. Эту идею, на первый взгляд странную, но объяснявшуюся его «бургундской страстью», он обосновывал так: «Ведь мы давно и постоянно испытывали чувство, что оные страны (речь шла прежде всего о Нидерландах) так долго существовали без природного государя, что проявляют теперь непокорность и строптивость, что между ними возникают раздоры и разногласия, им свойственны волнения и мятежи, их раздражает любой государь, они презирают любого и недовольны любым, кто бы ими ни правил». Кроме того, зная, что герцог Орлеанский очень не любит своего брата-дофина, он надеялся, что к северу от Франции возникнет государство, которое будет ее беспокоить. Франциску I эти предложения не нравились — то ли потому, что он чувствовал, какими опасностями они чреваты в будущем, то ли он был неспособен отказаться от своей Миланской области. С другой стороны, против уступки Нидерландов резко возражал Фердинанд: «Это полная гибель и уничтожение наших Австрийского и Бургундского домов», — говорил он.
Прошло всего несколько дней с тех пор, как Карл покинул Францию, а сохранять иллюзию согласия между обоими монархами, которую так тщательно поддерживал Монморанси, стало уже невозможно. Намеченные встречи не состоялись; император затягивал дело до самого июня 1540 г., когда переговоры были прерваны. После этого снова начали верить в близость войны.