Предвидя близкую войну, Франциск I постоянно занимался реорганизацией армии. В отношении тяжелой кавалерии он только подтвердил ордонансы предшественников[54], посвященные почти исключительно дисциплине в войсках, проверкам личного состава и регулярной выплате жалованья во избежание какого-либо повода для бунта. Даже в период наибольших политических трудностей, перед 1530 г. и после него, военным платили достаточно регулярно. Это позволяют констатировать официальные документы[55].
Но на войне все активней использовали пехоту[56] как французскую, так и иностранную: швейцарцев, немцев, итальянцев. Поскольку поступить в роты тяжелой кавалерии становилось все сложнее, многие дворяне смирялись со службой в пехоте, где они имели преимущество — довольно быстро получали низшие воинские звания. Монлюк писал: «Я всегда хотел окунуться в среду пехотинцев». Действительно, послужив в ордонансной роте стрелком, он потом некоторое время носил значок пехотинца.
Кстати, роль пехоты росла повсюду. Брантом, ссылаясь на испанского хрониста, утверждает, что Карл V говорил: «Судьбу моих войн решили фитили моих испанских аркебузиров». Гвиччардини писал, что в штурме или обороне крепостей испанский пехотинец, особенно кастилец, не уступает никому, и получил громкую славу.
Напротив, репутация швейцарской пехоты, нанимавшейся почти исключительно на французскую службу, ухудшилась. Швейцарцы оставались физически сильными, но они закоснели в старых традициях, продолжая сражаться врукопашную и мало пользуясь огнестрельным оружием. После поражения при Павии они обратили на себя внимание тем, что довольно скоро побежали с поля боя. Франциск I устал от их требований. Венецианский посол писал, что король не доверяет швейцарцам и недолюбливает их, считая недостаточно верными и недостаточно послушными на военной службе. И потом он опасался принимать их в свои войска в слишком большом количестве, потому что большинство из них восприняло идеи Реформации[57].
Таким образом, воспроизводя и дополняя в ордонансе 1534 г. о наборе пехотинцев ордонанс, изданный Людовиком XII в 1509 г., Франциск всего лишь считался с ходом вещей.
Дю Белле пишет, что в 1534 г. война казалась королю совсем близкой, и добавляет: «Чтобы по первому же повелению под его начало могли стать воины, он вместе с членами Совета приказал в каждой провинции своего королевства, по примеру римлян, подготовить по легиону из шести тысяч пехотинцев». То же говорит Монлюк: «При первом слухе о войне король Франциск стал готовить легионеров, что было бы очень хорошим замыслом, будь он хорошо осуществлен».
Ордонанс от 24 июля 1534 г. предписывал, чтобы в Нормандии, Бретани, Бургундии и Шампани, Пикардии, Дофине и Провансе, Лангедоке, Гиени было набрано семь пехотных легионов по шесть тысяч человек. Пусть каждый легион насчитывает шесть рот по тысяче человек, каждой из которых командует капитан, имея в подчинении двух лейтенантов, двух прапорщиков, десять сотников, шесть боевых сержантов [sergent de bataille]. Во главе шести капитанов должен стоять легионный полковник.
Солдатам и командирам (несомненно, кроме полковника) полагалось проживать в провинции, где легион набирался. Этой идее король и его Совет были настолько привержены (по меньшей мере в теории), что было решено: любой, кто перейдет из одного легиона в другой, подлежит «повешению и удавлению». Легионеры и капитаны должны были присягать «служить королю против всех и вся, безо всякого исключения, в любых местах и местностях, где оный государь сочтет это нужным». Они составляли не только военную, но и полицейскую силу, потому что их обязанностью было оказывать вооруженную поддержку при аресте преступников.
Чтобы привлекать людей в ряды легионеров, им предоставляли привилегии: для дворян[58] — освобождение от всякой службы, связанной с держанием ими фьефа, для простолюдинов — фактически освобождение от прямого налога, тальи (не более 20 су), а также жалованье: для капитанов в мирное время — 50 ливров в месяц, в военное — 100 ливров, для лейтенантов — 25 или 50 ливров, для простых легионеров — 7 ливров 10 су в военное время. Кроме того, придумали систему поощрения и стимуляции соревнования: «Оный государь желает и повелевает, чтобы, если какой-либо солдат выказал личное мужество, будь то в бою, при штурме крепости, при взятии города... В этом случае полковник или капитан, под началом которого он служит, подарил бы ему золотое кольцо (еще одна явная аналогия с римлянами), которое он будет носить на пальце в память о своем подвиге». Кроме того, военные звания в легионе были доступны для простых солдат, вплоть до звания капитана, присуждение которого влекло за собой для простолюдинов получение дворянства. В войне 1536 г. адмирал де Брион, «чтобы поощрять других, велел при всех вручать золотое кольцо» легионеру, который отличился.
Чтобы обеспечить сохранение личного состава и поддержание порядка, были предприняты самые строгие меры. Смотр (проверка) каждого легиона должен был проводиться дважды в год, за подмены и за дезертирство полагались строжайшие кары. Легионеры должны были щадить женщин, детей. Богохульство, игры в карты и кости, ссоры, поединки, посещение лагеря девушками запрещались. К наказаниям (в те времена неизменно жестоким) относились обрезание ушей, протыкание языка, повешение и удушение.
Тактически легионеры делились на аркебузиров и на алебардщиков либо пикинеров, причем численность первых должна была составлять 12 000 против 42 000, и это наглядно говорит о прогрессе в использовании огнестрельного оружия. В состав защитного доспеха входили аллекрет (hallecret)[59], огина (hoguine)[60] и сервельер (cervellière)[61], к которым аркебузиры добавляли горжет (gorgerin)[62] и шлем, закрывающий голову.
В сентябре 1534 г. назначили капитанов, и комплектование началось. В феврале 1535 г. пошили 5593 униформы «цвета и формы, указанных королем устно», для Нормандского легиона; они обошлись в 27.965 ливров. Такая же пошивка была сделана для Шампанского легиона. В актах 1535 г. многократно упоминается жалованье пехотинцев. Дю Белле пишет, что в мае короля оповестили о готовности легионов к смотру; он поехал с визитом к Нормандскому легиону, «которым остался очень доволен»[63].
Правда, очень похоже, что вместо семи легионов набрали только шесть. Тем не менее в декабре 1535 г. было объявлено об отмене старого института вольных стрелков; он и в самом деле стал ненужным.
Дворянство по-прежнему оставалось главным поставщиком сил для армии, куда его толкали воспитание, жизненные потребности и чувство чести. «Нет в мире государя, — писал Монлюк, — у которого боевой дух дворянства был бы выше, чем у нашего. Мимолетная улыбка повелителя воспламеняет самых равнодушных; они без страха меняют виноградники, луга и мельницы на коней и латы и идут умирать на поле, которое мы называем полем чести». С другой стороны, военная служба была главной обязанностью вассала, и, призывая дворян вступать в ордонансные роты и в легионы, Франциск I не отказывался от права созывать бан и арьербан, «который мы причисляем, — говорил он, — к основным своим силам, ибо в его состав входит все наше дворянство, на коем зиждется величие, сохранение и безопасность нашего королевства». Такие созывы объявлялись в 1522, 1529, 1534, 1536, 1538, 1542, 1544, 1545 гг.
Бан был резервным ополчением, командный состав которого, генерал-капитан и капитаны отдельных частей сохранялись и в мирное время. Бан собирали по бальяжам и сенешальствам, и он состоял из дворян, держателей фьефов, потому что простолюдины, которые начинали ему подлежать, когда приобретали дворянские земли, не могли служить лично и выставляли заместителя. Дворянам полагалось все время содержать в порядке «оружие и коней у себя в домах, ибо они были обязаны службой за оные фьефы под страхом потерять имя и титул дворянина»[64]. Продолжительность такой службы в случае созыва составляла три месяца в границах королевства и шесть месяцев за его границами, не считая времени на дорогу туда и обратно.
Хотя новая институция выделяла в частично преображенной армии важное место для дворян и хотя от этой институции наполовину отказались, а потом вернулись, все-таки ее существование повлекло (более или менее понемногу) определенные социальные последствия. Именно тогда появился современный солдат. Монлюк в своих «Комментариях» непрестанно говорит об этом солдате. «Я видел, как некоторые, носившие пику за жалованье в шесть франков, совершали столь выдающиеся подвиги и оказывались столь способными, что этого трудно было ожидать от бедных пахарей, и превосходили многих дворян отвагой и мужеством». Это вполне согласуется с королевским ордонансом, открывавшим простолюдинам доступ к воинским чинам и дворянству.
Позже прекрасное описание пехотинца сделает Брантом:
Поэтому, правду сказать, я думаю, что нет зрелища столь славного и столь великолепного, как доблестный солдат, с хорошим боевым духом, хорошо вооруженный, ловкий — идет ли он во главе роты, ввязывается ли на глазах у всех в стычку или в бой или бежит на штурм, готовый стрелять из своей аркебузы, — совсем нагой, безоружный, столь же решительно, как вооруженные лучше всех... И что меня особо восхищает в этих пехотинцах — вы увидите молодых людей из деревень, лавок, школ, почтовых дворов, кузниц, конюшен. Они провели в рядах этой пехоты всего некоторое время, и вот перед вами уже настоящие солдаты — опытные, сложившиеся, которые из ничтожества, каким были, становятся капитанами и ровней дворянам, не уступая в чести самым знатным и совершая деяния столь же отважные и благородные, как величайшие дворяне.
Несмотря на этот большой национальный подъем, все еще приходилось прибегать к помощи иностранцев, и даже похоже, что с 1536 г. вернулись к системе кондотты. Так, в Германии Франциск I просил предоставить ландскнехтов; одни только Вильгельм фон Фюрстенберг и Кристоф Вюртембергский привели их ему более десяти тысяч. У Кристофа была настоящая военная свита: двадцать алебардщиков с капитаном, гофмейстер, лейб-медик, два секретаря, конюший, повар. Король нанял также много швейцарцев и еще больше итальянцев. В рассказах Дю Белле на каждой странице встречаются какие-нибудь Строцци, Рангоне, Фрегозо, Да Чери, Гонзага. Один только Рангоне командовал армией из семи тысяч пехотинцев.
При помощи всех этих средств Франциск I получил для войн 1536–1537 гг. в распоряжение более ста тысяч человек.