После Болонского договора[46] Италия на некоторое время перевела дух, но император оставался все таким же всемогущим. Ему были преданы Климент VII, встревоженный прогрессом Реформации и озабоченный сохранением владычества своей семьи над Флоренцией, Франческо Сфорца, которому «милосердие» Карла вернуло Милан, герцог Феррарский, нуждавшийся в нем для борьбы с папой, маркиз Мантуанский, которого он возвел в герцогское достоинство, герцог Савойский, которому он даровал Асти и даже какое-то время подумывал пожаловать королевский титул. Император понимал совершенно особую важность союза с Савойей: «Прежде всего это врата в Италию с двух-трех из самых опасных сторон». Поэтому герцог Савойский, о котором до 1529 г. говорилось довольно мало, с этого года стал упоминаться в переписке императора почти на каждой странице. В стороне оставалась одна Венеция.
Франциск I сохранил протекторат только над маленьким графством Мирандола, где он держал гарнизон. Вопреки всему он не отказывался от своих планов в отношении Италии — то ли хотел восстановить там свою власть, то ли искал точку опоры, чтобы возобновить борьбу с Карлом. «Любые скандалы в Италии, какие можно будет там разжечь и поддерживать, будут к выгоде короля», — писал Монморанси. А ведь император заявлял, что Италия — средоточие и основа его власти. Антагонизм между этими монархами оставался непримиримым.
Таким образом, Италия, наряду с Германией, вновь стала полем дипломатической битвы между королем Франции и императором. Франциск I, несмотря на трудности, какие создавал ему союз с Генрихом VIII, сумел вернуть себе расположение папы. Ведь Климента VII снедали страх перед императором и страстное желание ввести свою племянницу Екатерину[47] во французское королевское семейство, чтобы обеспечить величие роду Медичи. Екатерине едва исполнилось шесть лет, когда на ее руку уже объявилось множество претендентов — маркиз Мантуанский, король Шотландии, герцог Миланский. В 1524 г. сам король Франции выдвинул в качестве такого претендента своего третьего сына; после 1529 г. он вернулся к этому плану, относясь к нему уже серьезней, — на сей раз речь шла о втором сыне Генрихе. Император поддерживал кандидатуру Франческо Сфорца, и это делало для французского короля еще более желанным брак сына с Екатериной, чтобы не допустить укрепления позиций Сфорца в Миланской области, от притязаний на которую Франциск не собирался отказываться. После долгих и трудных переговоров, результатов которых римляне ждали с тревогой (еще в последний момент ставили пятнадцать против ста, что папа не покинет город), было принято решение о встрече Климента VII с Франциском I. Она должна была состояться в Ницце, но герцог Савойский, явно по просьбе Карла, не дал на это согласия, сославшись на эпидемию, свирепствующую в герцогстве, и местом встречи назначили Марсель; король прибыл туда 8 октября 1533 г., папа — 11 октября.
Монморанси подготовил два дворца, один для Климента VII, другой для короля, «и между обоими была улица, где он возвел большой деревянный зал, через который можно было пройти из одного жилища в другое, и оный зал весьма подходил... для совещаний Его Святейшества и короля, и все было обтянуто весьма богатыми коврами»[48]. Франциск I в сопровождении принцев крови и многочисленных придворных, «при котором по-прежнему был сеньор де Монморанси, его главный распорядитель», нанес папе несколько визитов. Прежде всего речь шла о свадьбе Екатерины с принцем Генрихом, которую и сыграли с большой пышностью 28 октября. Больше ни о чем официально не договаривались, и все ограничилось несколькими секретными соглашениями — о возвращении Миланской области, о завоевании герцогства Урбинского, об уступке королю Пармы и Пьяченцы. Кроме того, говорили о созыве Вселенского собора, который по-прежнему планировался, но которого папа не хотел, о протестантах, особенно французских, о Генрихе VIII, в отношении которого Климент VII обещал не спешить, несмотря на резкий тон английских посланцев.
На самом деле встреча в Марселе привела лишь к тому, что немецкие князья и Генрих VIII отдалились от Франциска I; она принесла последнему только очень непрочный союз со слабым и переменчивым папой; она подтвердила и усилила подозрения со стороны императора, потому что выявила сохранение притязаний короля на Италию.