Хотя Генрих VIII не очень спешил присоединяться к Лиге, итальянцы открыли боевые действия почти немедленно. С пылкой любовью к свободе у них сочеталось страстное желание мстить имперским солдатам, ненавистным настолько, что в самое мирное время пьемонтские крестьяне атаковали и перебили целую роту всадников. Климент VII горел энтузиазмом: «Невозможно увидеть человека ни более довольного, ни более решительного, чем папа, настолько открыто сбросивший маску, что многие изумились». Но конфедераты Апеннинского полуострова вели боевые действия слишком медленно. Взяв 24 июня 1526 г. Лоди, они затянули с походом на Милан, куда Бурбон успел подтянуть подкрепления, и не решились его атаковать.
Также ничего не предпринимали ни Генрих VIII, ни Франциск I. «Что вы хотите, чтобы я делал, — писал Климент VII Монморанси, — если у меня нет возможностей найти деньги, потому что король медлит, не выполняя того, о чем договорились для Лиги?» Он на самом деле был брошен Франциском I на произвол судьбы и, несмотря на все старания дю Белле сохранить его в качестве союзника Франции, вынужден подписать первое соглашение с испанцами. Но его окружали враги в самом Римском государстве, и эти враги поддерживали связь с Карлом.
Ночью с 19 на 20 сентября 1526 г. в Рим неожиданно вступили братья Колонна, водрузили на улицах имперского орла «и провозгласили имя императора». Это была как бы репетиция того, что через восемь месяцев сделает Бурбон. Климент VII, укрывшийся в замке святого Ангела, подписал перемирие с Уго де Монкадой, одним из военачальников Карла, поспешившим подойти на помощь братьям Колонна. Другие союзники по Коньякской лиге вяло протестовали против этого вторжения.
Карл V в официальном письме выразил сильное неудовольствие тем, что случилось в Риме, но не упустил возможности извлечь из этого выгоду. И поскольку папа расторг перемирие и во всей Италии возобновились военные действия, император направил туда в подкрепление десять тысяч человек под командованием Ланнуа, в то время как его брат Фердинанд послал туда Фрундсберга с немецкими ландскнехтами. Он заручился союзом с герцогом Феррарским, назначив его главнокомандующим своей армии, и не скупился на обещания герцогу Бурбону, чтобы удержать его у себя на службе.
Аччаюоли, представлявший во Франции флорентийское правительство, обращался к королю с самыми настоятельными просьбами, чтобы расшевелить его: уверял, что происходят события, которые грозят «удушением» Италии, крайне опасные для папы, «смертельнейшие» для Флоренции. Поэтому пусть король пришлет влиятельную особу: Гиза, Вандома, а лучше всего пусть прибудет сам. Но Франциск I отправлялся на охоту и лишь ненадолго принял Аччаюоли, чтобы наговорить ему красивых слов и тут же уехать с придворными. На самом деле тут имели место не только беспечность, но и расчет: король хотел использовать итальянцев, чтобы ослабить императора, не привлекая собственных сил и ресурсов, и рассчитывал в итоге вступить в сепаратные переговоры с Карлом. Ко-ньякская лига была создана не столько ради освобождения Италии, сколько ради освобождения «детей Франции» из испанского плена.
И даже ответив, что «мы решили, мой брат король (Генрих VIII) и я, повести с императором войну, какой вы скоро изумитесь», он не послал ни людей, ни денег. А ведь ситуация в Италии была отчаянной. Папа переходил от союза с Францией к союзу с империей и обратно, подписывал договоры, которые чуть не назавтра расторгал. Коннетабль Бурбон в феврале 1527 г. вышел из Милана с имперскими войсками и с немцами Фрундсберга и двинулся на юг; Папской области угрожали испанцы из Неаполя. Папа, уже несколько раз договаривавшийся, а потом отзывавший свою подпись, 16 марта 1527 г. спешно заключил соглашение с представителем императора.
Он сделал это слишком поздно. Бурбон, которого выводило из себя само чувство, что он находится в двусмысленном положении, к тому же уже потерял власть над собственными солдатами, особенно над немцами Фрундсберга, которые почти все были лютеранами и пылали ненавистью к верховному понтифику. Армия двигалась вдоль Апеннин, перед ней были лишь отдельные папские отряды под командованием маркиза Салуццо, а за ней, но на очень большом отдалении, следовали венецианцы и герцог Урбинский. Узнав о соглашении, которое папа подписал с Ланнуа, солдаты не пожелали с этим считаться; они взъярились, «свирепые как львы», заявляя, что хотят идти дальше, и, оставив в стороне Флоренцию, которую прикрывали войска Лиги, форсированным маршем направились к Риму.
Папа пал духом; вернувшись 25 апреля в коалицию, он не принял никаких оборонительных мер. Подойдя к стенам Рима 5 мая, Бурбон поспешил на следующий же день пойти на приступ. Во время штурма он был убит выстрелом из аркебузы, но его войска взяли укрепления и рассыпались по городу, где больше восьми дней творили ужасные бесчинства, заняли Рим более чем на девять месяцев и оставили его разоренным и разрушенным более чем на десять лет. Папа сумел укрыться в замке святого Ангела, где оказался в осаде пленником; в ноябре он вступил в переговоры с уполномоченными императора[37].
Официально Карл выразил сожаление в связи со взятием и разорением Рима; он заявил об этом в манифесте, адресованном князьям империи и размноженном в большом количестве экземпляров. Тем не менее, зная, что Бурбон идет на Рим, он предвидел взятие города, о чем упомянул в письме коннетаблю[38]; но, конечно, в его расчеты никогда не входили ужасы разорения и грабежа.
Кстати, его положение оставалось очень сложным. Его военачальник Антонио де Лейва писал ему отчаянные письма: «Даже среди моих друзей и родственников нет никого, кто бы настолько доверился мне, чтобы дать денег: ведь я не погасил перед ними долги. Доверие утрачено у всех. Ваше Величество полагается на свою удачу и вправе это делать, но хорошо бы оказать ей помощь и принять во внимание, что Бог творит чудеса не каждый день». Он советовал Карлу примириться с Франциском I, что за недолгое время сделало бы императора хозяином всей Италии и позволило ее «покарать».
Пока происходили эти события, Франциск I и Генрих VIII не прекращали переговоры меж собой. Франциск I подчинил союзу с Англией всю свою политическую и военную деятельность; в феврале 1527 г. он направил к Генриху VIII чрезвычайное посольство, и в апреле-мае оба монарха заключили меж собой «вечный мир». Но, готовясь к войне, они не прекращали и переговоров с Карлом. На самом деле французский король, то ли и вправду больной, то ли вновь утративший интерес к делам, предпочитал разъезжать по замкам или жить в Сен-Жермене, развлекаясь охотой; политику Франции проводили прежде всего герцогиня-мать, Дюпра, Монморанси, Брион. В конце 1527 г. они решили, что настал момент для заключения мира, потому что император, казалось, готов договориться с итальянскими конфедератами и отказаться от Бургундии. Ничего не вышло из-за взаимного недоверия обоих монархов. Карл говорил, что после того, как его однажды обманули, он имеет право на подозрительность; Франциск полагал, что, обманув Карла, должен опасаться, что ему ответят тем же.
Тогда король Франции предпринял нечто вроде совещания с нацией и созвал не Генеральные штаты, которые могли бы пожелать свободного обсуждения, а собрание нотаблей, которые съехались в Париж 16 декабря 1527 г. Участие в нем приняли кардиналы, архиепископы, принцы крови, вельможи, дворяне, члены парламентов. Перед этой аудиторией король чувствовал себя свободно и щегольнул красноречием, изложив события, какие произошли с начала царствования, в самом выгодном для себя свете. Ответственность за неудачи он не преминул возложить на фортуну или на тех, кто ему служил; он начертал патетичную картину своего пленения и завершил речь призывом к ассамблее дать ему совет, объявив о готовности вернуться в Испанию ради спасения королевства и попросив денег, много денег — либо чтобы заплатить выкуп за детей, либо чтобы продолжить войну, если его обяжут. Нотабли изъявили готовность оказать королю любые услуги и любую помощь, поблагодарив его за то, что он «милостиво просит там, где мог повелеть».
Парижскому муниципалитету король сказал, что надо либо содержать крупную армию, «либо отдаться на милость оному императору и другим нашим противникам»; что Карл «тайно делает большие приготовления, чтобы начать войну и пройтись по эту сторону гор по многим местам и местностям королевства еще этим летом».
Однако войну объявил именно Франциск — 22 января 1528 г. В Бургос к Карлу прибыли Гиень, гербовый король Франции, и Кларенс, гербовый король Англии. Гиень сказал, что христианнейший король испытывает «чрезвычайное сожаление» оттого, что император упорно хранит к нему враждебность, тогда как он, напротив, желает дружбы последнего и еще раз вызывается заплатить выкуп за освобождение своих детей, и это единственный спорный вопрос, еще оставшийся в настоящее время. «Посмотрите, — добавил он, — король Англии, а также венецианцы, флорентийцы и прочие князья и властители поддерживают оного государя, христианнейшего короля, ибо видят, что он разумно ведет себя (что значило: предлагает приемлемые мирные условия) и что из-за вашего нежелания прислушаться к нему не удается заключить всеобщий мир, враги веры подчиняют себе целые страны, всю Италию заполоняют война, кровь и грабежи, апостольский престол поколебался». Император ответил, что он «изумлен»: король Франции, который вообще-то еще должен оставаться у него в плену и который дал ему слово, бросает ему вызов.
Этот вызов вновь усилил у него раздражение, какое внушал ему Франциск I, потому что не сдержал слова. Он уже выражал свои чувства в сентябре 1526 г., когда ему предлагали присоединиться к Коньякской лиге. Он снова выказал их дважды и очень энергично и французскому послу, которому написал 18 марта, «что оный король, его повелитель [посла], поступил трусливо и дурно», нарушив слово, и что он готов отстаивать это утверждение «собственной персоной против короля», добавив: «Я охотно пишу это вам, лично подписавшись». Достигнув такого ожесточения, ссора затянулась. Франциск I в свое оправдание заявил, «что слово любого человека, находящегося под стражей, ни к чему не обязывает». Он писал императору: «Если вы хотели или хотите обвинить нас не только в нашем слове (нарушении слова) и нашем освобождении, но в том, что мы когда-либо поступили не так, как должен поступать дворянин, любящий свою честь, мы скажем, что вы бессовестно солгали». Но Карл V занимал прочные позиции, и возражать против его постоянных ссылок на статьи Мадридского договора и на обязательство, столь официально принятое его противником, было трудно. Герцог дель Инфантадо, к которому он обратился за советом, очень разумно ответил ему: «Разрешение подобного спора нельзя производить вооруженным путем, его исход зависит только от наличия и подлинности заключенных договоров, а также от арбитража, ради которого следует обратиться к людям знания и чести. В самом деле, ведь ясно, что для окончания спора достаточно здравого суждения, на которое оружие неспособно». Император хотел предать гласности все подробности ссоры и 5 июля послал брату копии документов, относящихся к соглашениям, с просьбой отдать их в печать и распространить. Он написал письма большинству монархов, чтобы сделать их судьями в этом вопросе чести.
Франциск I обусловил принятие условий императора таким количеством предварительных требований, что это означало фактический отказ. Еще в августе 1528 г. герольды Франции и Испании сновали из Бургоса в Блуа и из Блуа в Бургос, невозмутимо передавая вызовы то принимавшиеся, то отклонявшиеся.
Тем временем снова началась война. Лотрек, посланный в Италию, в 1527 г. еще раз отвоевал Миланскую область и восстановил власть французского короля над Генуей, а потом двинулся на Неаполитанское королевство через Абруцци, оставив в стороне Рим, откуда имперцы ушли в феврале 1528 г., чтобы защищать неаполитанскую территорию. Победоносно пройдя всю восточную часть Неаполитанского королевства, французские войска пошли к Неаполю — единственному городу, не считая Гаэты, который оставался здесь за императором. В апреле-мае город был осажден: с суши — Лотреком, с моря — венецианским флотом и генуэзским флотом, который Андреа Дориа поставил на службу Франции, предоставив им командовать своему племяннику Филиппино. В мае-июне казалось, что Неаполь уже на пределе, даром что осадные операции велись медлительно.
Город спасла измена Андреа Дориа. Когда французский король укрепил Савону, генуэзцы проявили сильное раздражение, опасаясь, что он хочет сделать этот город их торговым конкурентом. С другой стороны, Андреа Дориа жаловался, что не получил обещанных денег на содержание флота, что его неправомерно оставили без выкупов, которые причитались ему за пленных; он требовал сохранения прав Генуи на Савону. Но советники Франциска I не решились принести в жертву позиции Франции в Савоне, и г-н де Моретт, командовавший там, писал: «В любом случае будет только благом, если оный государь будет постоянно ободрять их (генуэзцев) красивыми словами, отнюдь не предоставляя им оной Савоны, ввиду того что подобной крепости в Италии, которая была бы столь важной для него, нет». Кроме того, Монморанси и Дюпра, очень высокомерные, вели себя в отношении Дориа пренебрежительно, и когда в апреле он попросил у короля отставки, они стали тянуть время, то давая ему обещания, то беря их назад, как люди, не имеющие четкого представления о ситуации. В июле с адмиралом установил связь император, после чего Дориа послал своему племяннику Филиппино приказ уйти от Неаполя. «Лучше было бы отдать шесть Савон, чем рассердить Дориа», — прокомментировал ситуацию кардинал Уолси.
После этого в армии Лотрека случилась катастрофа [эпидемия], которую усугубили бездарность или недальновидность французских властей. Флот поддержки, которым командовал Барбезьё, прибыл в Неаполитанский залив только 17 июля; на нем прибыл принц Наваррский «со столь малым числом людей, что был вынужден запрашивать лагерь Лотрека об эскорте, который бы его сопроводил». Среди осаждающих смертность оказалась такой, что «из двадцати пяти тысяч пехотинцев не осталось и четырех тысяч, способных держать оружие, а из восьмисот тяжелых кавалеристов не осталось и ста»[39]. Лотрек в тот момент показал себя стойким командиром и, посылая Монморанси отчаянные или раздраженные послания, держался против испанцев. Но после его смерти в ночь с 15 на 16 августа ничего больше не оставалось, кроме как снять осаду. Маркиз Салуццо отвел армию обратно к Аверсе, где ее ждали враги и уничтожили почти полностью: «Кого не перебили, умер своей смертью». Последних выживших спасла капитуляция. Через год, 21 июня [1529 г.], граф де Сен-Поль, отправленный в Миланскую область, был разбит и взят в плен при Ландриано. «Этот разгром французов заставил всю Италию сложить оружие».
В то время как его войска изнемогали по большей части из-за нехватки денег, король вел строительство в Фонтенбло, в Вилле-Котре, в Булонском лесу. Поэтому все союзники в один голос выражали свое недовольство: «Все зло, — писал один флорентинец, — от того, что при этом дворе нет правительства, и христианнейший король не склонен заниматься политикой. Мадам [герцогиня-мать], канцлер, адмирал (де Брион) не имеют способностей, необходимых для управления столь большим государством; между ними нет единства. В итоге дела продумываются плохо, а ведут их еще хуже..., королю не подчиняются». Флорентинец Каппони противопоставлял промахам короля (и венецианцев) усердие имперцев, неизменное взаимопонимание между военачальниками Карла и их личную отвагу. С другой стороны, граф де Сен-Поль в январе 1529 г. писал: «Хотел бы я получать столько (денег) на королевской службе, как господин канцлер; тогда бы я так не настаивал, чтобы мне их посылали, как я это делаю; но я не вор». И Лотрек с начала кампании говорил, что, если он будет терпеть поражения, он укажет на истинного виновника, подразумевая Дюпра. И правда, последний приложил немало усилий, чтобы занять должности аббата монастыря Сен-Бенуа-на-Луаре и архиепископа Сансского, на которые он положил глаз! Потом он захотел стать кардиналом[40], и из-за его требований не раз прерывались переговоры Франции с папой.
Франциску I, который плохо поддерживал своих итальянских союзников, плохо помогал его английский союзник. Генрих VIII и Уолси, очень пылкие на словах, мало что делали: английский народ не хотел подрывать своих торговых связей с Фландрией, а его король — раскошеливаться. Мало того, что Генрих VIII не предоставил субсидий, какие обещал, но в июне 1528 г. он потребовал от Франции присоединиться к восьмимесячному перемирию, заключенному с Фландрией, что облегчило положение императора в этой области. Еще в начале 1529 г. от англичан не удавалось ничего добиться.