Франциск I покинул Испанию только 17 марта 1526 года, после того как непосредственно на реке Бидассоа его обменяли на собственных детей. Он без остановок доехал до Байонны, где его ждала мать, а также принцы, вельможи, прелаты и придворные дамы. Ему «устроили все возможные развлечения, чтобы избавить его от меланхолии, досады, и с тех пор он посвятил себя насаждению доброго порядка повсюду». Добрый порядок заключался прежде всего в том, чтобы раздать друзьям должности, ставшие вакантными, поскольку их обладатели погибли при Павии. Произошло полное должностное обновление: Монморанси получил должности обер-гофмейстера королевского дома и губернатора Лангедока, Брион стал губернатором и наместником Бургундии, а также адмиралом Франции, Сен-Поль — губернатором Дофине, Луи де Брезе — губернатором Нормандии, ордонансные роты разделили между придворными.
Франциск I долго оставался в Байонне, а потом переехал в замок Сен-Жермен, «не вступая в Париж, хоть он и подъехал к нему», потому что был очень разгневан на парижан за противодействие, какое они оказывали регентше[32]; он даже арестовал некоторых из самых активных — исповедника из собора Парижской Богоматери, одного адвоката из парламента, купеческого прево. «Слышать обо всем этом было довольно странно». 13 апреля 1527 г. в тюрьму посадили еще четырех горожан, «потому что когда король был в испанском плену, они и еще некоторые высказывали мнение, что не следует каждому парижскому горожанину брать на себя обязательство платить некие крупные суммы (ручаться за их выплату), о которых госпожа регентша договорилась с англичанами».
Франциск I твердо решил не выполнять Мадридский договор. 13 января 1526 г., «за два-три часа» до приезда уполномоченных императора с текстом мирного договора, он велел составить протест[33] на статьи, какие собирался подписать. Потребовав от всех, кто его окружал, поклясться «держать в секрете и не выдавать никому того, что оный государь скажет им далее», он заявил, «что все согласованное в оном договоре будет и останется недействительным и не имеющим силы», добавив, что, «дабы на его стороне были Бог и справедливость, он был готов сделать то, что может и должен сделать король, взятый в плен на честной войне», то есть заплатить выкуп. Он оправдывал свое поведение дурным обращением, которое претерпел, долгой болезнью, тем, что в момент заключения договора он находится в плену и тем, что от него потребовали заложников и в то же время клятвы (а одно исключает другое), и напомнил, что король Иоанн, попав в плен к англичанам, заплатил только выкуп[34]; наконец, он провозгласил, что не вправе отчуждать Бургундию без согласия Штатов этой провинции.
Тем не менее, вернувшись во Францию, король начал тянуть время. «Было бы очень прискорбно, — говорил он, — если бы подумали, что он в этом деле намерен прибегать к проволочкам и проявлять скрытность, что не принесло бы ему никакой выгоды». Но он требовал, чтобы уступку Бургундии еще некоторое время держали в секрете, ссылаясь на то, что к принятию этой статьи необходимо подготовить общественное мнение. Ланнуа, больше всех чувствовавший себя ответственным за подписание договора и освобождение короля, довольно скоро понял, какой оборот принимают события. Уже 7 апреля он написал императору, что король Франции «откладывает то, что обязан сделать», а 16 мая — что «непохоже, чтобы Бургундию собирались возвращать». «Дай Бог, — добавлял он, — мне никогда не впутываться в это дело». В июне 1526 г. он попытался захватить графство Оксонн, которое считалось территорией, зависимой от Бургундии. Но когда он вступил туда с пятьюстами всадниками и довольно многочисленной пехотой, оказалось, что дворянство вооружилось и вполне готово к бою; он едва успел уйти, рискуя попасть в плен при отступлении.
Французскому королю со всех сторон советовали не выполнять Мадридский договор. Генрих VIII и Уолси внушали ему, что необходимо заключить союз против тех, «чьи тиранство и гордыня не останавливаются ни перед чем»; так же настроены были итальянцы и папа[35]; те же чувства выражали немецкие князья. Это объяснялось не симпатией к Франции. Просто все, великие и малые, особенно малые, понимали, что триумф Карла уничтожил бы их независимость. Таким образом Франция начала играть роль, которую поначалу ей навязали обстоятельства и исполнение которой она несколько позже сделала сознательной и обдуманной политикой.
Почти сразу после освобождения французский король заявил Клименту VII и венецианцам о своем намерении защищать свободу Италии, «лишь бы сами итальянцы соизволили не устраняться». Пока король находился в плену, князья Апеннинского полуострова сохраняли изрядную недоверчивость, ведь от них не ускользало, что герцогиня-мать под видом заключения с ними союзов пыталась просто-напросто добиться мира, тревожа Карла. «Поистине кажется, что французы держат нас за дураков, — говорил один из их послов. — Возможно, они думают, что мы доверимся им под единственную гарантию — их добрую волю и тем самым поможем им добиться от императора менее тягостных условий». И добавлял: «Впрочем, ждать от французов, чтобы они вели себя сколь-нибудь благоразумно, значило бы желать невозможного». Подобное говорилось часто, когда итальянцы упоминали о Франциске I, что не мешало им постоянно искать с ним союза — ведь они не могли без него обойтись, сколь бы мало такой союз ни стоил в их глазах.
Королю Англии Франциск I прежде всего выразил признательность: «Именно его после Бога я должен возблагодарить за свою свободу. Пока я был в плену, он совершил деяние, которое принесет ему славу в веках и навсегда обяжет меня и моих людей оказывать ему услуги»; чуть позже, 15 апреля, он ратифицировал Морский договор.
В Коньяке он принял депутатов Бургундии, которые заявили, что обязательство, принятое в отношении Карла V, недействительно, потому что клятва, какую дают короли при посвящении в королевский сан, запрещает им отчуждать какую-либо часть домена. Они выразили твердое желание остаться французами.
В том же Коньяке Франциск I, папа, венецианцы и несколько итальянских князей 22 мая заключили союзный договор, «чтобы положить конец войнам, повергающим в отчаяние христианский мир», на самом деле — чтобы уладить итальянские дела и избавить Франциска I от обязательств, принятых в Мадриде. Итальянцы должны были держать на Апеннинском полуострове армию из тридцати тысяч пехотинцев, двух с половиной тысяч тяжелых кавалеристов, трех тысяч легких кавалеристов и снарядить в Средиземном море флот из шестнадцати галер; Франциск I обещал деньги, армию, двенадцать галер; Асти подлежал возврату Франции, как и сюзеренитет над Генуей; Милан оставался за Сфорца. Неаполь следовало отнять у императора, если тот, до или после войны, будет настаивать, чтобы Северная Италия оставалась зависимой от него. Итальянцы обязывались потребовать от Карла освобождения «детей Франции» за выкуп или же предоставить королю Франции военную помощь, чтобы тот мог добиться этого освобождения вооруженной силой.
Мало того, что английскому королю, «хранителю священного союза», предоставлялась возможность присоединения к Лиге, но было сделано заявление, что последняя была заключена на основе его обещания быть для нее покровителем и даже главной из договаривающихся сторон.
Таким образом императорская политика сталкивалась со всевозможными препятствиями, с сопротивлением как со стороны Европы, так и со стороны Франциска I. После подписания Мадридского договора Карл рассчитывал выполнить два плана, которые принимал особо близко к сердцу: короноваться в Италии и восстановить политический и религиозный порядки в Германии. Далее на очереди была война с османами. Очень скоро он лишился надежды осуществить что-либо из этого[36]. В самом деле, ему жестоко не хватало денег; а папа отказался от мысли короновать его; султан начал войну, грозившую стать страшной, и вторгся в Венгрию, настоящий защитный бастион Германии. Далеко не искоренив ересь, Карл был вынужден пойти на большие уступки лютеранам, даже не добившись от них обещания оказать помощь против Сулеймана. Когда в августе 1526 г. при Мохаче был побежден и убит молодой король Людовик (Лайош) II, командовавший венгерскими войсками, эта ужасная катастрофа подтолкнула к действиям только претендентов на венгерский и чешский троны, отворив путь амбициям Австрийского дома, а христианский мир как таковой остался к этому почти равнодушен.