Однако, несмотря на неизменный успех, у Карла по-прежнему сохранялись тяжкие заботы, ведь с 1526 по 1529 гг. дела во Франции и в Италии все так же смешивались с делами в Германии и на Востоке. В Германии проблемами были неповиновение князей Фердинанду Австрийскому и продолжающееся распространение лютеранства. На Востоке, после битвы при Мохаче, притязания Фердинанда на венгерский и чешский престолы, которые напрямую связали германский вопрос с османским и привели в 1529 г. турок на территорию самой Германии, под Вену. В Священной Римской империи князья Людвиг и Вильгельм Баварские, прислушиваясь к советам своего канцлера Леонхарда фон Экка, человека беспокойного, желавшего добиться для Баварии важной политической роли, вели очень активную кампанию против Фердинанда; они претендовали не только на чешский престол, но и (для одного из них) на титул Римского короля. Франциск I выказал склонность поддержать их и продолжал сношения с Ульрихом Вюртембергским, а также с Филиппом Гессенским, который в 1528 г. заявил, что готов приступить к действиям в Германии, если ему окажут денежную поддержку в размере сорока тысяч флоринов. Католические князья объединялись для борьбы с попытками провести религиозную или социальную реформу, а лютеранские провозглашали, что «объединят свои силы, имущество, земли, людей и все ресурсы в случае, если духовенство и его приверженцы посмеют что-либо предпринять для сохранения злоупотреблений и против слова Божия». 15 марта 1529 г. открылся второй Шпейерский рейхстаг; там рассматривался вопрос об учениях и пагубных ересях и было объявлено о предстоящем созыве Церковного собора. Но лютеране не позволили себя запугать и «подали протест»[41] против шпейерского протокола, обнародованного 19 апреля.
Начиная переговоры с Карлом, Франциск I одновременно установил связь и с рейхстагом посредством манифеста, где попытался «очистить свое имя от наветов, распущенных его врагами». Он отрицал, что в каком-либо виде был «организатором и подстрекателем схизм, раздоров, мятежей, царящих в христианском мире». Он заклинал депутатов рейхстага больше не верить «этим клеветникам», распространяющим подобные слухи. Однако он вмешался в дела Чехии и Венгрии. Фердинанд Австрийский после разгрома при Мохаче добился, чтобы в октябре 1526 г. его избрали Чешским королем, и довольно быстро упрочил там свое положение. Но в Венгрии ему пришлось бороться с Яношем Запольяи, которого в ноябре провозгласил королем сейм в Секешфехерваре, тогда как Фердинанда в декабре признал альтернативный сейм в Пресбурге [Братиславе]. А ведь Франциск I поспешил отправить Ринкона к королю Польши, чтобы склонить того к поддержке Запольяи. «Посол Франции, — писали Фердинанду, — ведет себя как флибустьер, не проявляя ни малейшего стыда; перед своим дворцом он нагружает телеги пиками, амуницией, конской сбруей и посылает их в Венгрию» (дело было приблизительно в июле 1527 г.). Потом во Францию с Ринконом приехал венгерский епископ и подписал договор, где Запольяи обещалась помощь при условии, что, если тот умрет бездетным, он завещает венгерский трон Генриху Орлеанскому, второму «сыну Франции» (переговоры шли в 1528–1530 гг.)[42]. Важность Венгрии очень хорошо сознавал кардинал Уолси: «Надо выказать милость князю Яношу Запольяи, — говорил он Генриху VIII, — ведь он может послужить достижению важных целей как посредник между Вашим Величеством и императором».
Карл V пытался отразить самую непосредственную угрозу. «Ближайшей» опасностью были турки. Хотя Фердинанд, как и Запольяи, отправил к Сулейману посольство, тот вполне официально заявил о намерении вести войну с Австрией; в мае 1529 г. он вышел из Константинополя и направился на Дунай с огромной армией. Вся Европа пребывала в ожидании; Германия исполнилась тревоги. Чтобы спасти империю, император решился пойти на соглашение с Францией[43]. Но для начала он разрядил ситуацию в Италии.
Карл никогда не прекращал попыток сблизиться с папой. В апреле 1529 г. он написал последнему, «как если бы находился на смертном ложе», умоляя его принести мир христианству, которому грозит новое вторжение турок: «Промедление могло бы дорого стоить нашей католической вере и душам тех, кто несет за нее ответственность». Климент VII принял очень выгодные предложения, сделанные ему. Он обязался дать Карлу новую инвеституру на Неаполь и встретиться с ним, как только тот прибудет в Италию, чтобы, заключив соглашение, уладить ситуацию на Апеннинском полуострове. Союз обоих государей предполагалось скрепить браком Маргариты, внебрачной дочери императора, и сына Лоренцо Медичи Алессандро, который будет навязан Флоренции в качестве герцога. Папа должен был получить обратно Червию, Равенну, Модену, Реджо. Договор был подписан в Барселоне 29 июня, как раз когда начались переговоры в Камбре.
Франциск I тоже был всерьез намерен договориться с императором: он только что потерял одну за другой в Италии две армии, у него больше не было денег, и он был одержим идеей вернуть себе детей. С другой стороны, склонной к миру была добрая часть его Совета, особенно Луиза Савойская и Анн де Монморанси.
Переговоры, к которым уже приступали и которые несколько раз прерывали, в конце 1528 г. возобновились. Однажды вечером герцогиня-мать пригласила секретаря Маргариты Австрийской г-на де Барра «для беседы», поговорив с ним о королевских детях, о вызове, вставшем между Карлом и ее сыном, и в заключение сказала, что «со своей стороны твердо намерена так воздействовать на оного государя короля, своего сына, чтобы он отринул всякую злобу и склонился к миру, попросив названного де Барра в свою очередь соблаговолить передать означенной госпоже (Маргарите), дабы она сходным образом повлияла на императора». Потом она послала в Мехелен первые мирные предложения. После долгой переписки переговоры продолжились в Камбре, куда в июле прибыли Луиза Савойская и Маргарита Австрийская. Они были настойчивы; Маргарита превосходно умела использовать свои преимущества; она написала Карлу, что хочет «воспользоваться удачей и подходящим временем», и для начала оповестила о том, что происходит, английского короля, заверив, что ничего не будет сделано в ущерб ему. Англичане, предупрежденные и Францией, сделали все возможное, чтобы переговоры затянулись. Вероятность сближения Франциска I и императора очень беспокоила Генриха VIII, который немедленно начал готовиться к войне.
С другой стороны, очень встревожились итальянцы, едва узнав о начавшихся в Камбре переговорах, и их послы предпочли бы, чтобы эти переговоры не получили успешного завершения. Прежде всего итальянцы попытались добиться гарантии, что король не пожертвует ими. Самые твердые заверения дал им Монморанси. «Главный распорядитель французского двора 10 июля передал нам, — писал флорентийский посол, — что встретится со всеми нами на мессе в кафедральной церкви, что и произошло; там он нам сообщил, что, мол, ходит слух, будто по заключении мира венецианцев оставят на милость императора, как было сделано однажды в том же месте (в 1508 г.). Такие утверждения (по словам Монморанси) могут исходить только от злонамеренных людей, которым не по нраву этот священный мир. Он заверил венецианского посла и всех нас, что подобный план никогда не обсуждался». Это было полнейшей неправдой.
Несколько раз переговорам грозил разрыв; только Маргарита Австрийская не скрывала трудностей от императора; она решилась на некоторые уступки, и 3 августа 1529 г. договор был подписан.
Камбрейский договор был тем же Мадридским договором за вычетом отдельных территориальных уступок.
Король Франции сохранял Бургундию и зависимые от нее территории, а также Перонн, Мондидье, города на Сомме, графства Булонь, Гин и Понтьё, но уступал, возвращал или оставлял Эден, Лилль, Дуэ, Орши, Турне, Сент-Аман, отказывался от всякого суверенитета над Фландрией и Артуа; он пожизненно отдавал Маргарите Австрийской и императору бургундское графство Шароле. Он обязывался сдать все крепости, еще остававшиеся у него в Миланской области и в Неаполитанском королевстве, и отрекался от всех прав на оба этих государства и на Асти. Он отменял приговоры, вынесенные Бурбону и его сообщникам, и обещал примириться с наследниками коннетабля. «Ради блага мира и освобождения господ дофина и герцога Орлеанского» он должен был выплатить два миллиона экю, в том числе миллион двести тысяч в момент освобождения, а остальное в виде рент. Он брал на себя выплату королю Англии двухсот девяноста тысяч экю, которые тот ссудил императору. Он отказывался от любых действий во вред Карлу, будь то в Германии, будь то в Италии, и должен был предоставить ему деньги, корабли, артиллерию и матросов для переправы на Апеннинский полуостров. Наконец, дружбу между обоими государями освящал брак Франциска I с королевой Элеонорой. Семьи Альбре, Ла Марков и итальянские союзники были оставлены на произвол императора.
Не отнесется ли Франциск I к Камбрейскому договору так же, как отнесся к Мадридскому? Какое-то время этим вопросом задавались, и некоторые советники Карла опасались вероломства Франциска, после того как «дети Франции» будут возвращены. Но императорский дипломат ван Прат не желал в это верить, «ибо король Франции опозорил бы себя, нарушив слово во второй раз», и отмечал также, что тот «подложил свинью всем своим союзникам», не склонным теперь возвращаться к нему. Впрочем, он добавлял: «Рискну сказать (возможно, безумные слова), что, не будь нашествия турок и не будь я христианином, я хотел бы, чтобы оный король Франции вновь устроил войну с императором и Его Величество мог бы лишить его денег и людей».
Несмотря на готовность Франциска I поклясться, что он будет соблюдать статьи договора, несмотря на то что их ратифицировали провинциальные парламенты и штаты, несмотря на красивые слова и заверения в дружбе, на какие не скупились король, герцогиня-мать и Монморанси, говоря с послами Карла, недоверие сохранялось довольно долго. Император тоже проявлял определенную жесткость, напоминая при случае об условиях мира. В 1530 г. он писал: «Мне показалось странным, что, подписывая Мадридский и Камбрейский договоры, оный христианнейший король столь безоговорочно отказывался от всего, что у него было в Италии... и что послы потом столь скоро начинали усиленно просить права выкупить графство Асти., что наводит нас на мысль, что король не утратил интереса к Италии». Он откладывал освобождение «детей Франции» до тех пор, пока не будут улажены все дела в Европе.
«Нашествие турок» было одной из главных причин заключения мира. 21 сентября Сулейман подступил к Вене; но через месяц, в течение которого жители Вены почти ежедневно отражали атаки, он 16 октября снял осаду и отступил, разоряя все по дороге. «Солнце свалилось под копыта коней, — писали турецкие историки. — Австрия, некогда столь преуспевающая, стала похожей на империю мрака». Он не считал себя побежденным; он подтвердил свою победу, отдав Венгрию Запольяи и сохранив связь с Франциском I, с венецианцами, изъявившими готовность жить с ним в мире и дружбе, и связь с князьями Баварии, которых по-прежнему интересовало дело Запольяи. Даже Карл V советовал брату Фердинанду договориться с османами. Тем не менее снятие осады Вены было для него большим успехом.
В Италии войска императора овладели Неаполитанским королевством и Миланской областью, взяв тем самым Апеннинский полуостров в клещи. Венецианцы, флорентийцы, герцог Феррарский и Сфорца были сильно встревожены, но они испытывали почти такое же раздражение поведением Франции, как и враждебность по отношению к императору. После долгих бесед с папой в Болонье Карл решился пойти на переговоры с Франческо Сфорца, оставив его властителем Миланской области, с Венецией, которая вернула Клименту VII Червию и Равенну и покинула крепости в Неаполитанской области, с герцогом Феррарским. Под удар попала одна Флоренция, потому что Климент VII хотел любой ценой восстановить там владычество своего семейства. Осажденная имперскими войсками, она героически оборонялась и сдалась только через восемь месяцев, в августе 1530 г. Ее правителем стал Алессандро Медичи.
Еще до окончания осады Флоренции Карл осуществил план, который принимал столь близко к сердцу, — был коронован в качестве императора. Получив 22 февраля 1530 г. железную корону лангобардских королей и 24 февраля — императорскую корону, он стал воспринимать себя как полноправного властителя, отныне способного выполнять обязанности, которые считал возложенными на себя.
21 января 1530 г. он созвал в Аугсбурге рейхстаг, открытие которого было запланировано на 8 апреля. В пригласительном письме он подчеркивал наличие турецкой угрозы и предлагал чинам империи провести углубленное обсуждение всех вопросов веры, «дабы все христиане, собравшись под хоругвью Христа, мирно жили в одном и том же исповедании, в одном и том же единстве, в одной и той же церкви». Эта фраза, вероятно, была искренней, но не обещала ни лютеранам, ни князьям, что к ним прислушаются, и плохо согласовалась с теориями, которые обосновывали власть самого Карла.
Рейхстаг, открывшийся только 20 июня, выслушал 25 июня исповедание веры протестантских церквей, написанное Меланхтоном и подписанное многочисленными князьями и городами, а потом, после бесплодных переговоров между богословами обеих сторон, 19 ноября закрылся. Надежда восстановить в Священной Римской империи единство веры, таким образом, не оправдалась еще раз. Даже католики оказали очень слабую поддержку императору, который в протоколе рейхстага от 19 ноября был вынужден ограничиться теоретическими заявлениями и оборонительными мерами. Для избавления церкви от бед он уже рассчитывал только на церковный собор; по его настоятельной просьбе папа 1 декабря 1530 г. согласился созвать собор на 1531 г.
«Его Величество пребывал в угнетенном настроении. Он часто жаловался, что ничего не выходит, не получается и что в империи, избави Бог, неизбежны бунт и война». В этом состоянии духа Карл укрепил позиции своего брата Фердинанда, на которого все больше оставлял Германию; он дал Фердинанду инвеституру на владения, которые уступил ему в 1521 г., добавив к ним австрийскую Швабию и герцогство Вюртемберг, конфискованное у Ульриха. Наконец, император сумел добиться, чтобы 5 января 1531 г. его брата избрали Римским королем. Но 16 февраля «протестанты» обратились с воззванием к Франциску I и Генриху VIII против этого избрания и против решений рейхстага.
Дети Франции все еще оставались в Испании, их освобождение откладывалось из-за двусмысленной позиции Франциска I. То он, делая хорошую мину при плохой игре, притворялся, будто хочет претворить мир в «союз и дружбу», и все снова и снова выражал симпатию имперским послам, то опять принимался говорить о «невыносимых» статьях Мадридского и Камбрейского договоров, заявляя при этом, что выполняет их.
Впрочем, он испытывал большие трудности с тем, чтобы собрать огромную сумму выкупа — миллион двести тысяч золотых экю. Конец 1529 г. и первые месяцы 1530 г. ушли на сбор денег. Дворяне согласились выплатить в качестве безвозмездного дара десятую часть своих доходов с фьефов и арьер-фьефов. С духовенства папа разрешил собрать четыре десятых, которые не всегда удавалось взимать без затруднений: королевский комиссар в Лионской области в шутку сокрушался, что на его территории так мало дворян (которые платят хорошо) и так много священников (которые платят плохо). Города королевства предоставили субсидии. В результате всех финансовых и дипломатических операций по освобождению детей Франциска I деньги сосредотачивались в руках Монморанси, к которому Маргарита Австрийская и послы императора питали совершенно особое доверие.
В марте 1530 г. Монморанси прибыл в Байонну в сопровождении архиепископа Буржского, председателя парламента Дю Бура, казначея, канцлера Дюпра и очень большого количества дворян. Со своей стороны в Фуэнтеррабии находился коннетабль Кастилии. Но тут начались всевозможные затруднения, «потому что никто не доверял партнеру». Испанцы вели себя надменно, придирчиво, они больше чем на четыре месяца затянули проверку монет, выплаченных Францией; проба некоторых экю была сочтена недостаточно хорошей (потребовалось добавить еще сорок тысяч). Далее монеты были упакованы по двадцать пять тысяч в окованные железом деревянные сундуки, которые опечатали и складировали в Байонне, поместив под охрану тщательно отобранных лучников. К этой гигантской массе из пятидесяти сундуков добавили все документы, относившиеся к Мадридскому и Камбрейскому договорам: доверенности, полномочия, гарантии, ратификационные грамоты, ценные бумаги, в оригинале или в vidimus [заверенных копиях]. Наконец, между Байонной и границей пришлось собрать в достаточном количестве провизию и лошадей. Королева Элеонора (собравшаяся по этому случаю совершить вступление в королевство в качестве королевы Франции) потребовала четыреста лошадей для себя и двести для графини Нассау, сопровождавшей ее.
Тем временем формальности обмена детей на выкуп уладили. Было решено, что он, как и обмен Франциска I, состоится на реке Бидасоа: между Андаем и Фуэнтеррабией устроили понтонную переправу. В одну барку должны были погрузить в Андае миллион двести тысяч экю, договорные документы, ценные бумаги и определенное число дворян. Другая, сходного водоизмещения, отчалит из Фуэнтеррабии с детьми Франции, коннетаблем Кастилии и испанскими дворянами в количестве, равном количеству французов на борту. Оба берега следовало на определенное расстояние очистить от посторонних, а испанское и французское суда во избежание каких-либо неожиданностей встретятся в устье Бидасоа. Госпожа Элеонора должна была пересечь реку на отдельной лодке, «по правую руку от господ инфантов». 1 июля обмен осуществился: от обеих берегов в один и тот же момент отошли понтоны, пришвартовались друг к другу, и испанцы один за другим перешли на французскую барку, где находились экю, в то время как французы один за другим прошли им навстречу на испанскую барку, где находились дети; потом каждая барка достигла противоположного берега. Когда королева Элеонора и юные принцы въехали в Сен-Жан-де-Люз, уже настала ночь. Послали гонца, чтобы уведомить короля, который с двором располагался в Бордо; король подъехал под самый Мон-де-Марсан, где после стольких задержек (с 1526 г.) был отпразднован и консумирован его брак с королевой Элеонорой.
По случаю возвращения принцев проявления радости были намного живей, чем по случаю возвращения короля, их отца; наивная чувствительность народа вовсю показала себя. «Случаев, когда бы народ и парижане выражали больше радости, не запечатлелось в людской памяти». Королеву Элеонору тоже приняли очень хорошо, потому что ей приписывали «честь заключения мира и роль посредницы в сохранении оного». «Жители Бордо устроили ей въезд со столь явным воодушевлением и почетом, — писал посол Карла, — насколько это вообще было возможно, и не было речи ни о чем ином, кроме как о ее любезном обхождении». Он добавил, что Монморанси неустанно изъявлял преданность королеве и выражал желание, чтобы союз между обоими государями сохранялся и укреплялся.
В 1531 г. Карл V был коронован императорской короной; в Италии он был всесилен; он добился избрания брата Римским королем; турки были отброшены от Вены; в Камбре он сыграл роль распорядителя мира; в Аугсбурге он попытался выступить арбитром в вопросе веры. Пусть даже он восторжествовал не везде и не полностью, он достиг вершины своей славы и могущества.
В том же году король Франции потерял Миланскую область; его изгнали из Италии; он отказался от традиционного суверенитета над Фландрией и Артуа. Но первый из этих фактов не слишком интересует нашу историю; важность второго, чреватого последствиями в будущем, могла казаться современникам второстепенной, потому что речь шла о правах, почти сведенных к пустым формулам. После стольких поражений Франция была морально подавлена, но осталась целостной, потому что сохранила Бургундию, в то время как воссоединение владений Бурбона с короной усилило могущество королевства.
Однако Франциск I допустил много ошибок: к ним относились дурной выбор людей, оплошности, неумение вести дела или пренебрежение ими. Если он смог оказать противодействие, воспрянуть после катастрофы при Павии, спасти Бургундию, то потому, что его королевство обладало мощью и силой. А также потому, что императора со всех сторон окружали враги: очень грозные турки, в Германии — реформаты и католические князья, первые из которых боролись за свою религиозную свободу, вторые за политическую независимость, но те и другие были противниками империи, в Италии — почти все князья, не желавшие возврата власти rex Langobardorum [короля лангобардов (лат.)], между тем как императорская «тирания» тревожила и уязвляла даже короля Англии. Франции, главной противнице Карла V, были обеспечены симпатии многих: одни обращались к ней сами, союза с другими искала она. Заслуга короля состояла в том, что он это понимал. Ему казалось, он настолько полезен союзникам, что они всегда будут вынуждены возвращаться к нему, если даже он бросит их. Это была оригинальная, необычная ситуация. Франциск I, несмотря на свое изрядное легкомыслие, на ее основе построил почти всю политику, которая после него приобретет более четкие очертания и станет национальной политикой. В противовес Священной Римской империи, этому пережитку Средних веков и древнего Рима, которую воплощал Австрийский дом, Франция до самых времен Людовика XIV будет защитницей новой Европы.
Кроме того, император никогда не вел борьбу с Французским королевством не на жизнь, а на смерть; самых чувствительных мест Франции, на Северо-Востоке или в Бургундии, он почти не задевал — всего раз вторгся в Прованс, и то не столько он, сколько Бурбон; после Павии он остановился. Похоже, чувствуя, что против него вся Европа, он также отдавал себе отчет в том, какой необыкновенной способностью сопротивляться и жизненной силой обладает Франция.
С 1531 по 1547 гг. войны еще меньше будут угрожать территориальному единству Франции, потому что, по признанию самого императора, сделанному в Камбре, вопрос Бургундии был закрыт. По сути, они станут лишь борьбой за доминирование в Миланской области.