Император, выбрав в 1523 г. направлением главного удара Италию, не отказался от своих планов в Бургундии и написал своему брату Фердинанду, чтобы тот, воспользовавшись обстоятельствами, вторгся в эту провинцию. Он предложил брату подвергнуть Франциска I опале «как мятежного подданного, захватившего Арльское королевство, Дофине». Герцог Бурбон решил вступить во Францию через Прованс, рассчитывая на друзей, оставшихся у него во Французском королевстве. Он подписал в июне новое соглашение с Генрихом VIII, чтобы добиться от него вторжения во Францию через Пикардию[26], и договорился с императором, что испанские войска войдут в Руссильон, чтобы за Роной соединиться с ним. У него были восемьсот тяжелых кавалеристов, полторы тысячи легких, двадцать тысяч немецких или испанских пехотинцев и многочисленная артиллерия.
В начале июля, не встретив сопротивления, Бурбон переправился через реку Вар. Говорят, он хотел сразу же двинуться на Лион, но имперцы потребовали, чтобы он сначала захватил Марсель, моряки из которого очень мешали испанской торговле и затрудняли связь между Арагоном и Италией. Подойдя 5 августа к крепости, он обнаружил, что гарнизон и жители очень решительно настроены обороняться. Капитан, изгнанник из Италии Ренцо да Чери, был энергичным и умелым; Андреа Дориа, поступивший на службу к Франциску I, крейсировал вдоль порта и снабжал его, в то время как испанцы получали боеприпасы и провизию с большим трудом. Франциск I продвигался, но медленно, из Лиона во Вьенн, из Вьенна в Ва-ланс; наконец, в сентябре он стал лагерем между Авиньоном и рекой Дюранс, не переходя ее. Авиньонцы отказались принимать французскую армию, а поскольку папа Климент VII прислал королю бреве, напомнив, что город принадлежит папе, и Франциск I был вынужден ограничиться тем, что 14 сентября совершил туда торжественный въезд. Оказавшись под угрозой из-за появления королевской армии, Бурбон собрался 21 сентября штурмовать Марсель, но поскольку его солдаты отказались это делать, он решил отступить и быстро ушел. В первые дни октября он добрался до Ниццы, потеряв много людей и часть артиллерии, но сохранив основные силы армии, вернулся в Италию. Франциск I, конечно, опасавшийся случайностей сражения, ограничился тем, что велел Монморанси следить за движением имперских войск, постоянно предостерегая его, чтобы не ввязывался в бой.
Король хотел сохранить силы для отвоевания герцогства Миланского, мысли о котором неотступно его преследовали. В первые дни октября он перешел через Альпы; его наступление сначала казалось неудержимым, ведь он почти одним махом дошел до Милана, откуда Бурбон, Пескара и Ланнуа едва успели выйти через восточные ворота, в то время как французская армия брала укрепления на западе; тем не менее имперцы удержали замок, по-прежнему неприступный. Они настолько растерялись, что, очень вероятно, одной-единственной атаки на Лоди хватило бы, чтобы эта очень сильная крепость была сдана королю; он не решился на такое наступление и повел армию к Павии.
Павия расположена на левом берегу реки Тичино, которая в верховьях делится на два рукава, окружающие большой остров, где в XVI в. находилось предместье Сан-Антонио. Сам город был обнесен старательно выстроенными стенами, на севере кольцо которых окружало замок. На востоке быстрая речка Вернавола с обрывистыми берегами течет с севера на юг и, прежде чем впасть в Тичино, протекает параллельно стенам Павии, от которых ее отделяет полоса земли шириной от мили до полутора миль, в XVI в. усеянная монастырями: Сан-Пьетро, Санта-Тереза, Сан-Джакомо, Сан-Паоло. На севере, невдалеке от города, простирался парк Мирабелло, обнесенный высокими и прочными стенами. На западе возвышалось красивое аббатство Сан-Ланфранко. Милан, занятый в то время французами, находится в 15 милях к северу от Павии; Лоди, где держались имперцы, — в 15 милях к востоку.
В крепости заперся дон Антонио де Лейва, очень умелый и энергичный командир; в начале осады у него было пять тысяч ландскнехтов, четыреста испанцев и двести копий, но из-за голода, болезней, многочисленных боев это количество существенно уменьшилось. Франциск I начал осаду 28 октября, но первая атака на город не удалась, и оборонительные меры произвели столь грозное впечатление, что предпринимать вторую не торопились. Тогда инженеры предложили перегородить главное русло Тичино ниже места, где река раздваивается, чтобы войти в Павию по речному дну; когда начавшиеся работы сорвал внезапный паводок, от их возобновления отказались. Довольно скоро король превратил осаду в подобие блокады и провел декабрь и январь в странном бездействии, ведь у него было около тридцати тысяч бойцов, пехотинцев и всадников. Его лагерь образовал широкий полумесяц на севере — от аббатства Сан-Пьетро на востоке до аббатства Сан-Ланфранко на западе; возникло нечто вроде импровизированного города, население которого, включавшее купцов, маркитантов, женщин, доходило до семидесяти тысяч человек. Часть французской армии занимала предместье на правом берегу, захваченное в начале осады.
В Италии все были убеждены в неизбежной победе Франциска I; в декабре к соглашению с ним пришли венецианцы, немного позже — папа. Бурбон усматривал спасение только в высадке Генриха VIII в Северной Франции, «тем более что, — писал он Генриху, — король и все французские принцы вместе с главнейшими капитанами находятся по эту сторону гор». К концу января 1525 г. ситуация мало изменилась: осажденные в Павии были доведены до крайности, но их сдерживала безжалостная энергичность Лейвы; вокруг Павии стояла королевская армия, которой платили плохо и которая начала страдать. Судя по одному письму, знатнейших сеньоров «необходимость вынуждала ходить греться на королевскую кухню». В Лоди сосредоточилась имперская армия: шесть тысяч итальянцев, тринадцать тысяч немцев, три тысячи испанцев, восемьсот копий и более тысячи легких всадников. Вот только эти войска тоже давно не получали жалованья, потому что и Карл V пребывал в полном безденежье. С другой стороны, Франциск I совершил ошибку, выделив корпус для похода на Неаполь, — то ли он по-прежнему надеялся завоевать это королевство, то ли полагал, что таким образом отвлечет часть неприятельских сил. «Невозможно поверить, — писал 22 ноября флорентийский посол, — что христианнейший король хочет послать свои войска в Неаполитанское королевство; сделав это, он порадует этих господ (имперцев)». Это в самом деле был ложный шаг, который ослабил французскую армию, никак не повредив имперцам.
20 января Бурбон, Ланнуа и Пескара совместно решили двинуться на Павию, чтобы освободить ее от осады. Они покинули Лоди 24 января, а 3 февраля находились уже в миле от позиций французского авангарда. Франциск I мог выбрать одно из двух решений: снять осаду, отступить на север, к Бинаско, и рассчитывать на то, что имперская армия, бездействующая и неоплачиваемая, развалится сама, или дожидаться врагов в своем лагере. Верх взяло последнее мнение, поддержанное Бониве, потому что король считал, что намного превосходит противников, в чем заблуждался — его армия была менее многочисленной, чем указывалось в официальных ведомостях. Поэтому он ограничился тем, что перенес позиции войск с запада на восток, чтобы встретить пришельцев лицом к лицу, и прочно укрепился в Мирабелло, заняв парк, чтобы его солдат прикрывали стены, образовавшие парковую ограду, и Вернавола, на левом берегу которой стали лагерем враги. Армии противников оказались так близко, что каждая слышала крики и барабанный бой на другой стороне. Так, друг против друга, они простояли почти две недели. Тактика имперцев, похоже, заключалась в том, чтобы измотать французов стычками и постепенно занять подступы к королевскому лагерю, ведь их преимуществом была свобода движений, в то время как Франциск I, вынужденный оставаться в окрестностях Павии, в свою очередь попал в положение осажденного, оказавшись между армией выручки и крепостью. Охрана у французов была организована так плохо, что Лейва, имитировав атаку, приобрел порох и деньги, а один из его капитанов, говорят, присутствовал на совете, где принималось решение о сражении.
Между обеими армиями почти ежедневно происходили стычки, и король едва успевал «прослушать мессу, прежде чем сесть на коня». Он ошибался, когда полагал, что врагам «не по вкусу устраивать сражение», и когда передавал швейцарским кантонам, «что враги утратили всякую надежду научиться нести бремя этой войны». Один итальянец, находившийся в королевском лагере, смотрел на вещи намного верней и отмечал неосторожность и безрассудство французов.
Случился ряд эпизодов, неприятных для Франциска I. Имперские войска, действовавшие в долине Адды, взяли Кьявенну, а швейцарцы отозвали шесть тысяч граубюнденцев; в Сан-Ланфранко противник истребил почти две тысячи выходцев из Во; две тысячи итальянцев, вызванных из Савоны, были рассеяны, не успев добраться до лагеря; кондотьер Джованни Медичи, раненный аркебузной пулей в колено, был вынужден покинуть армию — а ведь это был один из самых умелых и популярных командиров, и часть его солдат, почти три тысячи, разбежалась. Однако королевский лагерь, укрепленный почти повсюду, казался неприступным; но французские командиры, рассчитывая, что высокие стены парка Мирабелло укроют его от атаки, разместили там лишь несколько отрядов.
23 февраля, проведя военный совет, Ланнуа, Пескара и Бурбон решили дать сражение, собираясь обойти позицию противника, заняв Мирабелло, и деблокировать Павию, ворвавшись во французский лагерь с запада[27]. Ночью с 24 на 25 февраля имперцы выслали отряды, пробившие бреши в парковых стенах в трех местах. Их солдаты надели белые рубахи, чтобы узнавать друг друга; они двинулись в безупречном порядке, молча. Потом, на рассвете, имперская армия через бреши проникла в парк. Французская артиллерия сначала нанесла большой урон войскам Пескары, которые были вынуждены при движении обращаться к ней флангом, но постепенно испанская армия сосредоточилась и подступила к королевскому лагерю.
Тогда-то Франциск I, покинув свою позицию, выстроил армию перед своими укреплениями: впереди тяжелые кавалеристы под его командованием и с немецкими наемниками на флангах, за ними герцог Алансонский, дальше — Ла Палис, который должен был наблюдать за Павией. Король бросился на врагов, перекрыв своей артиллерии зону обстрела, и сделал это так стремительно, что пехотинцы не могли за ним успеть. Поэтому, опрокинув тех, кого встретил на пути, он оказался отрезанным, а его кавалерия сильно пострадала от огня аркебузиров, которых Пескара расставил между своими всадниками. Пехотинцы, которых атаковали в свою очередь, после энергичной схватки потерпели поражение; швейцарцы бились очень плохо и разбежались. В тот момент из Павии выступил Лейва и обрушился на лагерь, между тем как герцог Алансонский покинул поле боя[28].
Дальше сражение выродилось едва ли не в набор схваток между отдельными бойцами. Рядом с Франциском I остались его друзья[29] и дворяне его дома; почти всех их убили или взяли в плен вместе с ним. Окруженный испанскими, немецкими, итальянскими кавалеристами, он героически защищался и, хотя был ранен в руку, отражал атаки своим грозным мечом. Он отказался сдаваться дворянину из свиты Бурбона, узнавшему его, и сдался только Ланнуа, который подоспел вовремя, чтобы его спасти, ведь вокруг Франциска со всех сторон теснились солдаты, которые бы его не пощадили. Они яростно спорили из-за него между собой. Сражение закончилось до полудня; говорят, пало от шести до восьми тысяч французов, в том числе знатнейшие сеньоры: и последние из выживших в Итальянских войнах, как Ла Палис, Ла Тремуй, и те, кто получил боевое крещение почти вместе с самим Франциском I, — Бонниве, Лескён, бастард Савойский. Равнина несколько дней оставалась залитой кровью; испанцы выказали холодную жестокость — они больше убивали, чем брали в плен.
Многие свидетельства сходятся в том, что французы вели сражение беспорядочно. «Французы потеряли голову, прекратив артиллерийский огонь», — писал один итальянец. Монлюк позже вынесет такое суждение: «Скажу только, что во многих местах им [сражением] руководили с нашей стороны не слишком хорошо, погубив тем самым тех, кто выполнял свой долг. А ведь даже если бы наш лагерь и пал, это не привело бы к поражению в битве, если бы сражение вели по-другому».