Франциска I отправили сначала в монастырь Сан-Паоло, потом в крепость Пиццигеттоне, откуда он написал матери знаменитое письмо.
Сударыня, чтобы дать Вам знать, как обстоит дело с прочими моими несчастьями, сообщаю, что из всего у меня остались только честь и жизнь, которая спасена. И чтобы эта новость немного утешила Вас в беде, я попросил, чтобы мне позволили написать это письмо, каковую возможность мне без возражений предоставили; умоляю Вас не предаваться отчаянию и прибегнуть к Вашему обычному благоразумию, ибо надеюсь, что Бог не оставит меня, и препоручаю Вам Ваших [внуков] и моих маленьких детей... «Сударь, — ответила ему герцогиня-мать, — не могу начать это письмо лучше, чем возблагодарить нашего Господа за то, что Он соблаговолил сохранить Вам честь, жизнь и здоровье. Заверяю Вас, сударь, <..> что со своей стороны, сообразно Вашим намерениям и словам, я выдержу испытания, дабы, поддерживая Ваших маленьких детей и содействуя делам Вашего королевства, не принести Вам новых огорчений.
В смятении король, несомненно, забыл упомянуть о делах своего королевства. Упав с вершины славы, с вершины, которой он, казалось, достиг, он словно растерялся, утратил всякие твердые намерения и беспокоился прежде всего о себе самом. Его мать в этих страшных обстоятельствах проявила немало энергии и ловкости. Она обосновалась в Лионе и разместила там правительство; она принимала оборонительные меры и платила войскам во избежание беспорядков; ее твердая и несколько тяжелая рука ощущалась повсюду. Так как после сражения боевые действия фактически прекратились, бездействие Карла V и его союзников быстро успокоило Францию, и довольно скоро возникло чувство, что все решится на переговорах. Но какую цену придется заплатить за мир и за свободу короля?
Регентша очень хорошо понимала, что блестящий успех, одержанный Карлом, должен скорей встревожить, чем обрадовать самих его союзников; поэтому она предприняла ряд действий в Англии и в Италии, начав в то же время переговоры с императором.
На взгляд Франциска I, решение было простым — одно письмо императору он закончил так: «Если Вам будет угодно выказать должное сострадание, приняв решение об освобождении, какого заслуживает пленный король Франции, коль скоро Вы желаете сделать его другом, а не довести до отчаяния, Вы можете быть уверенным, что обретете выгоду вместо бесполезного пленника и навсегда сделаете короля своим рабом». Он долго питал иллюзию, будто его воспринимают как побежденного на турнире, и требовал от Карла «во имя добродетели», чтобы тот не преследовал политических интересов. Но последний смотрел на вещи реальнее и имел на это полное право. На это письмо и на другие в том же роде он отвечал, что ждет обоснованных мирных предложений.
Однако это не значило, что император твердо уверен в том, как ему вести себя дальше, и в его окружении откровенно опасались его колебаний или сомнений; это видно по письмам такого рода: «Государь, — писал ему Ланнуа, — думаю, Вы помните слова владетеля Берсела, что Бог посылает людям в жизни один хороший урожай и что, если не собрать его, есть опасность, что его у Вас больше не будет». Фердинанд также писал: «Будь я достаточно мудр, чтобы уверенно давать Вам советы, я бы сказал, что не следует упускать возможность развить Ваш успех и сделать так, чтобы ни оный король Франции, ни его преемники больше не имели сил наносить вред ни Вам, ни Вашим потомкам».
Карл в самом деле колебался. Он искренне хотел обеспечить мир христианам и осуществить планы крестового похода. «Вижу, что не знал бы, куда отправиться, кроме как на борьбу с неверными; я всегда желал этого, и сейчас это мое желание не ослабло». Он также отдавал себе отчет в трудностях, какие таит его положение, сколь бы прекрасным оно ни казалось. После победы некоторые советовали вторгнуться во Францию с трех направлений: пусть вице-король Неаполя и коннетабль Бурбон вступят в Прованс, Фердинанд — в Бургундию, а Генрих VIII — в Пикардию. Но король Англии, предложив план раздела Французского королевства, проявлял очень мало склонности перейти от слов к действиям. С другой стороны, ни победа, ни даже добыча не принесли императору богатств. Итальянской армии все еще не платили жалованья, и солдаты грозили взбунтоваться; еще 20 апреля не удалось удовлетворить их требования полностью.
В самой Германии Карл по-прежнему сталкивался с большими трудностями. Во время итальянского похода Франциск I поддерживал связи с королем Чехии, с герцогом Ульрихом Вюртембергским и с многими князьями, компрометирующие письма от которых нашли в его багаже. Правда, в результате поражения при Павии планы противников императора оказались парализованы. Но самая серьезная угроза исходила от протестантов и особенно от крестьян, восстание которых с июля 1524 г. разгорелось вовсю. «Все, что раньше находилось наверху, стекло на дно». Брат Фердинанд ему писал: «Дурное воздействие дел Лютера сегодня настолько усилилось, что в империи больше и нет ничего, и не только в городах, но и в представлении простых крестьян, каковые поднялись и собрались тысяч по десять и по двадцать... Из чего вы, государь, также можете судить, есть ли у меня причина оставаться в Германии и достаточно ли у меня дел». Правда, смертельный удар крестьянскому восстанию нанесла 15 мая победа князей при Франкенхаузене, но в течение всего 1525 г. Германию продолжали сотрясать конвульсии. И турки на востоке вели себя настолько угрожающе, что Карлу пришлось послать против них часть войск, которые он рассчитывал использовать в Италии.
В Италии победа при Павии не только, как писал Гвиччардини, «встревожила князей, силы которых были незначительны, но также сильно обеспокоила папу и венецианцев. У Климента VII совершенно не было ни войск, ни денег, а его владения терзали клики гвельфов и гибеллинов, последняя из которых всегда питала симпатию к императорам».
Папа Климент VII, конечно, обладал кое-какими качествами, необходимыми для маневрирования среди трудностей политики своего времени, но у него не было ни одного из качеств, какие требовались, чтобы руководить ею. За ним признавали степенность нрава, ученость, даже красноречие, но «он неизменно заходил в тупик, когда надо было принимать решение. По принятии решения, когда требовалось его выполнять, малейшее сомнение, самое ничтожное препятствие вновь повергали его в изначальную неуверенность». Достаточно проницательный, чтобы сознавать опасности, какие ему грозят со стороны как Карла V, так и Франциска I, он видел лишь одно средство противостоять этим опасностям — лавировать между тем и другим, но, поступая таким образом, создавал неблагоприятное впечатление, будто обманывает обоих.
Сначала Карл попытался умиротворить Италию: его полководцы заключили договоры с папой, с Флоренцией, с мелкими государствами, которые признали нечто вроде императорского протектората и дали деньги либо предоставили их в долг;
Миланская область была оставлена во власти Сфорца. Флоренция заплатила сто тысяч дукатов; Сфорца обещал ту же сумму; герцог Феррарский одолжил пятьдесят тысяч дукатов. Но, заметив, что переговоры императора с Франциском I затягиваются и что Франция входит в сношения с Англией, итальянцы заняли выжидательную позицию. На севере Апеннинского полуострова имперские войска, которые как будто обосновались там насовсем, совершали всевозможные бесчинства.
Сфорца, которого строго контролировали в Миланской области, опасался, что у него отберут герцогство и даже арестуют его самого. А ведь при нем был смелый и предприимчивый человек — канцлер Мороне, опытный в делах, находчивый, честолюбивый, отважный и хитрый, у которого, как у столь многих его соотечественников, чьи характеры деформировало иноземное владычество, возвышенное чувство патриотизма уживалось с низменными страстями. Какое-то время Мороне и итальянцы думали, что могут рассчитывать на одного из полководцев Карла V, на самого победителя при Павии — Пескару, который сетовал, что его оттеснили в пользу Ланнуа. Но Пескара, сначала договорившись с Мороне об освобождении Италии, предал его, выдал заговорщиков Карлу V, арестовал Мороне и навязал Сфорца самые суровые условия. Папа в декабре вступил в соглашение с императором, нуждавшимся в нем, чтобы получить разрешение на брак с Изабеллой Португальской, чье приданое составляло девятьсот тысяч дукатов, четыреста тысяч из которых вычиталось в счет погашения гигантского долга, взятого Карлом у португальского короля. Италию еще раз удалось сохранить, но она оставалась неспокойной (речь идет об октябре 1525 г.).
Луиза Савойская воспользовалась этими настроениями, чтобы завязать переговоры с папой, с Венецией, с большинством итальянских государств и заручиться хотя бы моральной поддержкой с их стороны.
Но прежде всего Карл должен был внимательно следить за Англией. Хотя Генрих VIII в 1523 г. официально объявил себя противником Франции, регентша и король Франции не прекращали с ним сношений и делали ему предложения; еще накануне Павии происходили довольно загадочные переговоры. Тем не менее когда английский король получил в Лондоне 9 марта сообщение о победе имперцев, он «заплакал от радости»; в Лондоне устроили иллюминацию; с тех пор Генрих VIII только и говорил, что о вторжении во Францию и о ее разделе с Карлом. Он говорил об этом недолго, потому что по-прежнему опасался доминирования императора в Европе или его слишком тесного союза с Франциском I, союза, о каком подумывали советники Карла. Его опасения усилились, когда французского короля перевезли в Испанию. «Дал бы Бог, — действительно, говорил ван Прат, один из послов Карла, — чтобы Его Величество (император) и общий враг (Франциск) получали столь хорошие советы, что эти советы позволили бы им прийти к согласию, а поскольку Бог не желает, чтобы в христианском мире был единственный монарх, пусть бы этим миром вместе правили хотя бы они двое».
Луиза Савойская очень ловко использовала все эти обстоятельства. 27 июля состоялись переговоры между ее посланцами и кардиналом Уолси. Договорились, что король Англии получит два миллиона золотых экю с короной, которые будут выплачиваться из расчета по сто тысяч в год, а по выплате этих двух миллионов он до самой смерти продолжит получать аннуитет размером в сто тысяч экю. Уолси причиталось сто тысяч экю сверх тридцати тысяч, которые ему французы были должны: это были приличные комиссионные. Между обоими королевствами следовало заключить оборонительную лигу. Договор подписали в замке Мор 11 августа, обмен подписями состоялся 30 августа, а обнародовали мир 6 сентября. Одно из условий гласило, что Генрих VIII «дружески приложит все усилия, чтобы добиться от своего дражайшего брата и кузена императора скорого освобождения христианнейшего короля на почетных и разумных условиях». Договорившись об общих положениях, еще несколько дней обсуждали детали выполнения и особенно ратификации договора, в отношении которых англичане оказались очень требовательными. Они хотели, чтобы окончательный текст договора ратифицировали Мадам, король сразу после освобождения, штаты Нормандии и Лангедока. Определенные города должны были «взять на себя частное обязательство убедить короля, чтобы он признал статьи договоров», и гарантировать выплату двух миллионов. Потом регентша велела возобновить переговоры, которые начал в 1522 и 1523 гг. в Венгрии и Чехии сеньор Ринкон, как и те, которые вело посольство во главе с венгром Кристофом Франжипаном [Крсто Франкопаном], — накануне битвы при Павии Франциск I поручил ему уговорить пашу Боснии вторгнуться в австрийские владения. Мадам Луиза обратилась непосредственно к султану Сулейману (она или ее сын), который написал королю официальное письмо, где обещал поддержку.
В мае 1525 г. Франциск еще оставался узником Пиццигеттоне, но ни император, ни его министры не хотели оставлять его там, догадываясь, что хватит одного налета, чтобы его освободить. Ожидалось, что его перевезут в Неаполь, как просили Бурбон и Пескара, но к их сильному неудовольствию стало известно, что его отправили в Испанию. Этот ход в игре сделал Ланнуа, договорившийся с Монморанси: Франциск I, как ни странно, пересек море на галерах, предоставленных его матерью-регентшей. Король очень рассчитывал, что пребывание в Испании позволит добиться прогресса на переговорах. Он по-прежнему питал иллюзию, что возможно дружеское согласие с императором, несомненно, надеясь на обаяние, действовавшее на всех, кто к нему приближался.
В Европе весть о переезде короля в Испанию произвела очень сильное впечатление: итальянцы сочли, что оба соперника договорятся в ущерб Италии и теперь ее независимость под угрозой. Все заблуждались, начиная с Франциска I, который попал в строгое заключение, во время которого почти не видел императора. Франциска заперли в одной из толстых башен мадридской стены.
В течение шести месяцев, прошедших до подписания договора, он еще раз выказал достоинства и недостатки своего характера. У него были порывы героизма, например, когда он заявил, что готов отречься от престола и остаться в тюрьме, чем уступить какую-то французскую провинцию, но они бывали непродолжительными. Когда он столько раз звал императора, визита которого ждал как милости, ему недоставало достоинства. Заключение истощало этого человека, созданного для активной жизни: он тяжело заболел, какое-то время могло показаться, что смертельно. 18 сентября об этом крайне спешно предупредили Карла, находившегося тогда в Толедо; он приехал ночью в Мадрид и велел привести себя в камеру короля, что и сделал Монморанси, который нес перед ним факел по темным коридорам башни, где был заточен Франциск. Он дал последнему обещания, ложность которых покажет его политика. Он разрешил Маргарите Ангулемской приехать к брату, чтобы поднять его дух.
Общественное мнение во Франции было переменчивым. Герцогиню-мать и канцлера Дюпра не любили; расточительность короля, его неосторожные шаги вызывали раздражение; его упрекали за то, что он полностью попал под влияние нескольких людей, а дела в Италии, причина всех несчастий, вызывали в обществе мало интереса. К этому недовольству добавлялись беды, от каких страдало население, ведь после Павии наемники и солдаты стали творить вдвое больше бесчинств, и в Париже пришлось предпринимать чрезвычайные меры: вводить дневные и ночные дозоры, запрещать хозяевам постоялых дворов селить бродяг под угрозой виселицы. Регентша без особого результата издавала все новые суровые ордонансы. Еще в октябре солдаты повсюду устраивали грабежи, хотя уже было обнародовано разрешение хватать и убивать их как врагов королевства.
Недовольство проявляли даже высшие органы управления королевством. Дю Белле писал, что некоторые советники парламента предложили взять власть герцогу Вандому: «Думаю, ими двигала ненависть к канцлеру Дюпра». Вандом отказался, «оказав тем самым большую услугу короне, ибо многие искали новшеств и нуждались лишь в вожде, который послужил бы им прикрытием». Руанский парламент, получив от регентши письмо с просьбой о содействии, «немедля послал за архиепископом Руанским, епископом Лизьё, капитулом Руана, бальи означенного Руана и многими другими высокопоставленными и видными особами оного города и оного герцогства, дабы решить, что следует делать». Там подумывали даже о создании чего-то наподобие союза парламентов Франции. 17 марта два руанских советника прибыли в Париж и явились в Парижский парламент, где заявили, что «члены означенного Руанского парламента и городá Нормандии, хорошо знакомые с данной судебной инстанцией, которая была учреждена первой и является главной в королевстве, которая понимает и знает, как велись и делались дела в прошлом», полагаются на решения, какие эта инстанция примет, и готовы «служить и повиноваться ей во всем».
Это было серьезное заявление. Парижский парламент дал понять, что принял меры, сходные с мерами Руанского, но произнес слова о подчинении, причитающемся королю, герцогине-матери и «детям Франции», «которым, а не другим людям, желает повиноваться суд [парламент]». Единственно что его члены, «именно потому, что неколебимо верны, хотят также, чтобы регентша как-то считалась с их мнением, и их гневит, что она по-прежнему окружает себя фаворитами, от которых все зло», по мнению членов парламента. Поэтому 10 апреля последний, после того как все советники дали «клятву не разглашать и не сообщать другим содержание оных статей», направил ей в Лион ремонстрации, к которым она отнеслась очень плохо, обвинив парламент в посягательстве на ее власть и в насаждении раскола в королевстве. В июле он же просил регентшу «послать мессира Антуана Дю Пра в оный суд [парламент], чтобы [последний мог] побеседовать с ним о некоторых делах, весьма важных для блага короля»; 22 августа он даже отдал приказ предпринять судебное расследование в отношении канцлера, и эта дерзость не имела последствий. В конце декабря с Парижским парламентом было заключено соглашение половинчатого характера, и герцогиня-мать обещала уважать его привилегии.
Не лучше настроены были провинции и города. Когда штатам Нормандии предложили ратифицировать Морский договор с Англией, они обнародовали довольно энергичную декларацию: «Во-вторых, они опасаются последствий для будущего (из-за финансовых обязательств, какие их попросили принять), ибо с такими и похожими случаями сталкиваются ежедневно и имеют опыт: ведь обычай Франции таков, что после того как народ два-три раза заплатил некую подать, она остается навсегда, и так взимали с народа талью и прочие сборы, которые сохраняются и сохранятся до конца времен». В другом заявлении штаты пошли еще дальше, провозгласив, что обязательство, какого от них просят, — это «дело, которое касается, в общем и в частности, положения всего королевства и глубоко затрагивает его, так что без обращения к нему [королевству] в целом оные ратификации выполнить нельзя».
В Париже был создан Совет, в состав которого вошли муниципальные магистраты, нотабли, епископ, члены парламента. Он отправил в Лион к Луизе Савойской делегатов, которые изъявили ей верность, но «обратились с мольбой, чтобы она соблаговолила отныне вести себя, внимая доброму совету и многочисленным добрым людям, а не одному, двум или трем, ибо известно, какие неблагоприятные последствия это повлекло». Герцогиня-мать отнеслась к делегатам благосклонно, сказала им, что король исполнен решимости лучше остаться в тюрьме, чем позволить расчленить королевство, а потом сыграла на их чувствах, попросив на обратном пути проехать через Блуа, чтобы повидать «детей Франции». Делегаты приехали туда и были «восхищены их милым лепетом».
Парижане не позволили так легко себя растрогать. Когда речь зашла о принятии обязательств по Морскому договору, Совет потребовал прежде всего показать ему статьи, и представители регентши были вынуждены передать эти статьи, заявив при этом: «Не всегда необходимо, чтобы все, что бы ни делали короли и принцы, демонстрировалось каждому». В конечном счете Луиза стала обращаться исключительно к городским властям, но добилась от них одобрения Морского договора только 24 января 1526 г.
Карл V был в курсе того, что происходит, он знал, «что во Франции есть некоторые разногласия между принцами[30] и что верховный суд [Парижский парламент] плохо ладит с Мадам»; но он также знал, что нация, как бы она ни была недовольна своими правителями, полностью поддерживает своего короля против иноземца.
Поэтому он довольно скоро принял решение, и к концу марта его представления об условиях заключения мира были сформулированы; они содержались в инструкциях, которые он 28 марта направил Ланнуа, Бурбону, Борену.
Он подчеркивал, что инициатива разрыва договоров исходила не от него и что тем не менее он согласен приостановить военные действия до тех пор, пока Франциск I не ответит на его предложения. Он давал понять, что мог бы притязать на Французское королевство, которое папа Бонифаций VIII в свое время отдал его предку Альбрехту Австрийскому (во времена конфликтов этого папы с Филиппом Красивым), или по меньшей мере на графство Тулузское, некогда зависевшее от Арагона, и на Дофине, когда-то входившее в состав империи. Тем не менее, чтобы выказать стремление к миру, избежать пролития христианской крови и лучше подготовиться к борьбе с неверными, он согласен оставить в стороне все старые ссоры и хочет «разрешить только самые последние и новые».
На первое место среди них он поставил «ссору» из-за Бургундии. Король Франции должен был прежде всего вернуть герцогство Бургундское с зависимыми от него территориями и всеми землями, какие принадлежали герцогу Карлу Смелому к моменту смерти; исполнить ряд статей из договора, подписанного в 1435 г. в Аррасе[31]; уступить Теруанн, Эден и зависимые от них территории. Далее шла «ссора» из-за Италии: Франциск I должен был отказаться от прав на Неаполь, Милан и зависимые от них территории, обещать Карлу содействие в осуществлении замыслов на Апеннинском полуострове и в том, чтобы добиться его коронации в Риме. Затем «ссора» из-за Бурбона: пусть герцогу отдадут обратно все владения, движимое и недвижимое имущество, и пусть он получит Прованс; его государство будет выведено из-под суверенитета французского короля и сделано королевством, которое перейдет его наследникам. Наконец, пусть Франциск I возвратит Генриху VIII «все, что могло тому принадлежать», и обяжется «возместить» Карлу то, что был ему должен в силу прежних соглашений. Договор подлежал ратификации королем, которому следовало скрепить его клятвой, а также парламентами, штатами, городами королевства. Чтобы верней обеспечить мир, дофину надлежало жениться на Марии Португальской, племяннице Карла V. На всех этих условиях Карл провозглашал мир в Европе, а потом крестовый поход против турок, в котором он резервировал за собой в качестве императора звание вождя и главнокомандующего христианских сил. «Ответ на все эти пункты должен быть дан нам крайне срочно, дабы в соответствии с ним мы могли знать, избран ли мир или мы должны предпринять другие действия, чтобы отстоять свои интересы, о чем мы сожалели бы».
Таким образом, Карл V требовал обширного раздела Франции: Бургундию — себе, Прованс — Бурбону. Он намеревался унизить Франциска I, заставив его наградить коннетабля короной за измену. Он не только изгонял Франциска из Италии, но заставлял служить себе там как вассала. Он предлагал королю сражаться с неверными под его командованием. Хотя он, несомненно, запрашивал больше, чтобы получить меньше, эти требования были непомерными.
Франциск I в свою очередь выдвинул следующие предложения: что касалось территориальных уступок, он соглашался, чтобы вопрос Бургундии был бы решен по суду, то есть вынесен на третейский суд; он оставлял императору Милан, Геную и Неаполь, Эден, Турне и зависимые от них территории, отказывался от всякого суверенитета над Фландрией и Артуа; он обязывался посредством армии и флота оказывать помощь начинаниям, какие император пожелает предпринять в Италии и Германии, и сопровождать Карла в крестовый поход; он обязывался выплатить долги последнего Генриху VIII; он возвращал герцогу Бурбону «состояние, пенсию и должности» и отдавал ему руку дочери Франции с подобающим приданым. И примирение должно быть скреплено двойным браком: Франциска I с королевой Элеонорой и дофина с дочерью Элеоноры.
Эти соответствующие предложения и обсуждались в 1525 г. на долгих дебатах. Главные роли там играли Меркурино ди Гаттинара, представлявший императора, и председатель Парижского парламента де Сельв, представлявший короля. Прибегали ли в ходе дискуссии к историческим или юридическим аргументам, взятым «из Священного писания, из греческой и римской истории», даже из истории египетских царей или же из Дигест и кодекса Юстиниана, пытались ли перехитрить Карла или воззвать к его добрым чувствам — все это не позволяло сдвинуть дело ни на шаг. Великий командор Испании с иронией говорил, что «высказывания участников спора надо комментировать, и хорошо известно, что как господин великий канцлер, так и председатель — большие мастера плетения словес».
В течение всего года при всех извивах дипломатии препятствием для заключения договора оставался вопрос Бургундии — «истинной вотчины и места появления дома и герба императора, места учреждения его ордена Золотого руна», как заявляли имперцы. Франциску I, пусть он даже не собирался очень верно соблюдать договор, который подпишет, не хватало духа сделать вид, что он отказывается, хоть бы и на бумаге, от столь исконно французской провинции. Он намекал императору, что в этих условиях не удастся добиться от штатов и от верховных судов ратификации договора. Впрочем, он и его советники по-прежнему тешили себя иллюзиями. Монморанси говорил: надо полагать, что «король ищет дружбы императора» и старается «понравиться ему», словно забывая, что война — дело практическое и за поражения надо расплачиваться. Председатель де Сельв наивно заявлял: «Но, чтобы вступить на верный путь к миру, все ссоры между императором и моим повелителем королем следовало бы предать забвению и заключить добрый союз благодаря браку, и чтобы по упразднении всех ссор больше о них не говорили». Поэтому Ланнуа писал: «Вести обсуждение с этими господами — напрасный труд, ведь они говорят, что король и его королевство не могут ничего отчуждать и что императору следует прибегнуть к другому средству».
В ноябре еще ничего не было решено, и Карл V испытывал сильные затруднения, выбирая, кого послушать: Гаттинару, своего великого канцлера, который заявлял, что доверять французам нельзя, или Ланнуа, который считал, что мир необходим и возможен. Другие советовали оставить короля еще на несколько месяцев в плену, добавляя: «Лучше рискнуть, что его долгое заключение или смерть повлекут за собой какие-то неприятности, чем освободить его и дать ему возможность остаться сильным и враждебным».
Немного странно, что император согласился подписать договор, который, несомненно, был выгодным, но в отношении которого можно было предвидеть, что не все его статьи будут выполнены. Еще в ноябре он заявлял, что «ни в коем случае не выпустит короля, не получив прежде Бургундию». Но Франциск I в конечном счете сделался обузой, и само «его пленение» утратило смысл, поскольку Франция показала, что в состоянии защищаться и без короля. Потом враждебность к Карлу выказали Италия, папа и Англия, нашедшие общий язык с регентшей. Наконец, в конце 1525 г. Сулейман во всеуслышанье объявил, что намерен вторгнуться в Венгрию, и стал очень демонстративно готовиться к этому походу. Не слишком ободряла и ситуация в Испании. «Я был в совете, — писал 27 октября кардинал Гранвела Маргарите Австрийской, — где довольно долго обсуждались вопросы, касавшиеся прежде всего крайней бедности стран по ту сторону [гор] и невозможности для них вести войну...». Разговоры, похоже, шли также о «ропоте торговых стран, во Фландрии и в иных местах, и о некоторых проявлениях беспокойства лютеранской секты». Пфальцграф Рейнский и ландграф Гессенский собирались защищать Реформацию, оказавшуюся в опасности; с другой стороны, католические князья тоже просили Карла подумать об интересах религии. Все эти причины заставили Карла V заключить мир.
Так называемый Мадридский мирный договор был подписан 14 января 1526 г.
Франциск I «возвращал» Карлу V Бургундию и зависимые от нее территории, которые должен был передать по приезде в королевство; он отрекался от всех прав на Неаполь, Милан, Асти и Геную; он обязывался предоставить императору флот и армию для коронационного путешествия в Рим и для крестового похода против неверных; он отказывался от сюзеренитета над Фландрией и Артуа и уступал Турне; он возвращал Бурбону все имущество и владения и восстанавливал его сообщников в должностях; он покидал всех союзников — папу, Венецию, Генриха д'Альбре, герцога Гельдернского, Ла Марков; он брал на себя все денежные обязательства Карла перед Генрихом VIII; наконец, в залог мира и союза он женился на Элеоноре, сестре Карла V.
Император потребовал, чтобы Франциск I поклялся честью короля и рыцаря и христианской верой выполнить эти обязательства, но в то же время запросил заложников — либо двенадцать французских вельмож, либо двух сыновей короля, в том числе дофина. Наконец, немедленно по освобождении короля договор подлежал ратификации, самим королем, Генеральными штатами, штатами Бургундии и парламентами королевства под страхом для Франциска I вернуться в заключение, если через четыре месяца все соглашения между обоими государями не будут выполнены.