Погода испортилась и пасмурное небо явственно указывало на приближающуюся осень. Миссис Ноэль с тоскливым чувством смотрела из окна на гонимые ветром свинцовые облака, Она как будто предчувствовала, что для нее кончились светлые дни, наступает хмурая, печальная осень.

Они расстались два дня тому назад, но его поцелуи ни могли прогнать тяжелого чувства, которое овладело ею, когда он сообщил ей о своем решении. Она заглянула глубже, чем он, и ее инстинкт подсказал ей конец. Быть его тормозом, препятствием, которое мешает ему двигаться, идти по избранной дороге, быть не товарищем его на этом пути, а лишь помехой, не быть для него солнцем, вдохновляющим его, а облаком, заслоняющим от него свет! Эта мысль убивала ее. Она не понимала, не разделяла его сомнений, но жалела его и чувствовала, что это погубит его любовь. Он будет тяготиться ею. Если теперь он отказывается от общественной деятельности вследствие своей чрезмерной добросовестности, то он способен продолжать совместную жизнь с ней, даже тогда, когда перестанет любить ее. Ведь, он будет считать себя неразрывно связанным с нею! Эта мысль приводила ее в содрогание. Неужели жизнь будет так жестока, что, дав ей испытать величайшее счастье, тотчас же отнимет его. Нет, этого не может быть.

День склонялся к вечеру, но солнце не показывалось. Тоскливые сумерки еще увеличивали душевный гнет. Миссис Ноэль пробовала заняться чтением, музыкой, но она делала это механически. Мысли ее были далеко. Неужели она не сумеет внушить ему любовь к тем вещам, которые она любит сама? Неужели она не сможет наполнить его жизнь?

Звонок, раздавшийся у входной двери, заставил ее вздрогнуть. Ведь, он предупредил ее утром телеграммой, что приедет только вечером. И она решила скрыть от него свои сомнения, свою боязнь. С его приходом, ведь, рассеется мрак, окружающий ее, его поцелуи успокоят ее смятенную душу. Она ждала. Вошла леди Кастерлей. Кровь застучала в висках миссис Ноэль, когда она увидела маленькую старушку. Дрожащими руками она придвинула ей кресло и ждала, пока она заговорит.

– Моего внука нет здесь? – спросила она и, получив утвердительный ответ, заговорила тихим, но решительным голосом:

– Мы слышали о его решении. Я буду говорить с вами прямо. Для меня это большое горе, а для него большое несчастье. Он мой любимец с самого дня рождения, и я была настолько безумна, что мечтала для него о великой будущности. Быть может, вы не знали, какие надежды мы возлагали на него? Поэтому вы должны простить старухе, что она так бесцеремонно является к вам. В мои годы уже немногим дорожат в жизни, но этим немногим дорожат очень сильно.

Миссис Ноэль подумала: «А в мои годы только одно имеется значение, и лишение этого равносильно смерти». Но она не сказала ни слова. Да и зачем было говорить! Разве эта суровая старуха, олицетворяющая светскую мораль, поймет ее?

– Вам я могу сказать то, чего я ни за что не могла бы сказать другим, – продолжала леди Кастерлей. – В вас нет жестокосердия, которое есть в других.

Да, она действительно не была жестокосердна. Ей было жаль даже эту старуху, которая сидела в кресле, такая маленькая, худенькая, точно восковая и, видимо, сильно взволнованная.

– Для Евстафия его политическая карьера составляет все в жизни, – снова заговорила леди Кастерлей после минутного молчания. – Он слился воедино с этой карьерой. Он должен действовать, управлять, тратить свои силы. То, что он дает вам, это – не настоящая его сущность. Я не хочу огорчать вас, но истина прежде всего. Мы все должны преклоняться перед нею. Может быть, я слишком сурова, но я умею уважать чужое горе.

«Уважать горе! Да, но разве эта старуха может понять ее горе, горе молодого сердца?» Молодой женщине казалось, что она, эта седая, маленькая старуха, когтями впилась в ее сердце. Ей хотелось крикнуть от боли, но она не издала ни звука и, взглянув на тонкое, словно выточенное из слоновой кости лицо старухи, почувствовала, что в ее душе нет ни злобы, ни негодования на нее, а только одно невыразимое, глубокое страдание.

– Еще не поздно, – говорила леди Кастерлей глухим, дрожащим голосом. – Если вы не порвете этого сразу, теперь же, то потом вам будет еще тяжелее. Вы знаете, что он не меняет своих решений. Если вы отнимите у него возможность делать то дело, к которому он стремился всю жизнь, то это отразится и на вас. Конечно, вы можете меня ненавидеть за то, что я говорю вам это. Но поверьте мне, что это для вашего же добра, так же, как и для него в конечном счете.

Кровь прилила к сердцу Одри, и оно забилось так сильно, что у нее потемнело в глазах. Словно свинцовая тяжесть опустилась ей на грудь и не давала ей вздохнуть. Слова, которая она не решалась выговорить даже самой себе, были теперь произнесены леди Кастерлей и в них заключалось то, что мучило ее с первого момента ее любви к Мильтоуну. Да, она всегда знала, что так будет, но боялась признаться себе в этом! Старуха только глубже разбередила рану ее сердца, раскрыла перед ее глазами пропасть. Это было больше, чем она могла вынести.

Одри встала и произнесла дрожащим голосом:

– Пожалуйста теперь оставьте меня. Мне надо еще многое сделать прежде чем я уеду.

Она взглянула на изумленную старуху с особенным злорадством. Леди Кастерлей, растерявшаяся от такой неожиданности, улыбнулась:

– Как? Вы уедете? Уедете, не повидавшись с ним?

Миссис Ноэль с удовольствием заметила, что гордая леди не знала, как ей поступить, должна ли она поблагодарить молодую женщину, которая пошла навстречу ее желаниям, или же уйти, ни слова не говоря. Однако, после минутного колебания леди Кастерлей прошептала: «Благодарю вас, моя дорогая» и, с трудом поднявшись с кресла, направилась к двери.

Миссис Ноэль ничего не ответила. Она точно окаменела. Самое ужасное было то, что могла плакать, не могла облегчить свое горе слезами. Она знала только одно, что должна уехать, уехать сейчас же, как можно скорее. Это должно быть сделано теперь же, иначе, она знала, у нее не хватит сил выполнить это решение. Она наскоро уложила вещи и послала горничную за извозчиком. Надо было написать ему письмо, но написать так, чтобы он не слишком взволновался. Ведь, он еще так недавно оправился от тяжелой болезни! Ах, как трудно было писать спокойные, рассудительные слова! Но он не должен был ничего подозревать, а только спокойно ждать пока время не сделает свое дело, и больше он никогда к ней не вернется.

Она передала письмо горничной, и села в экипаж, который уже ждал ее у подъезда. Только в поезде, сидя одна в купе, она, наконец, дала волю слезам. Да, она знала, что теперь все кончено! У нее не оставалось больше никаких иллюзий. Она не хотела быть препятствием на его пути. Теперь он свободен и пойдет своей дорогой. А она? Она унесет с собой воспоминание о светлых минутах своей жизни. Правда, ее счастье продолжалось только миг, но за этот краткий мне она готова была заплатить ценой остальной жизни.