Расставшись с Мильтоуном, Куртье еще раз прошелся по Гайд-парку. Он думал о Мильтоуне и миссис Ноэль. Какая странная судьба свела их обоих? К чему приведет их любовь? Семена недовольства и печали уже посеяны в их сердцах; что принесут они им обоим? Куртье вспомнил Одри, когда она была маленькой девочкой, с такими вдумчивыми и нежными глазами. Это кроткое существо скорее готово умереть нежели причинить боль кому бы то ни было. И ей то судьба послала такого странного возлюбленного, аристократа по рождению и по природе, с пламенной, но иссушенной душой, вскормленного и воспитанного в повиновении власти и для служения ей, отвергающего единства жизни и поклоняющегося древнему богу. Как странно, что еще существуют такие люди! Однако, в этом человеке есть курьезное сочетание того, что философы назвали бы воля к любви и воля к власти.

Пожелтевший лист сорвался с ветки над его головой и, кружась в воздухе, упал на дорогу. Куртье следил за ним задумчивым взором. Какая-то странная апатия овладела всем его существом. Между тем, мысль его невольно возвращалась к прошедшим неделям, когда он действительно ходил по пятам за Барбарой. Но завтра все это уже исчезнет, она перестанет существовать для него, как будто он никогда и не видел ее в жизни.

Была ли это покорность судьбе с его стороны? Нет, он просто не мог быть защитником собственного дела. Будь это дело другого человека, с какой горячностью он вступился бы за него! Каким потоком полились бы все те слова, которые просились у него на уста с той самой минуты, как он увидел ее! Но ему казалось смешным и недостойным говорить эти слова ради самого себя. Да, ради другого человека он мог бы броситься и унести ее из-под жерла вражеских пушек! Но для себя он этого не сделает.

Он сидел на скамье, тупо глядя на падающие листья, апатичный и мрачный, в состоянии, близком к отчаянию. И все же его мысль работала в одном и том же направлении и рисовала ему картины, бесконечно волновавшие его. Один раз даже невольная улыбка промелькнула у него на губах, и он чуть не заскрежетал зубами.

Вдруг он услышал шаги. На противоположной стороне, по аллее, за высокими кустами, шли мужчина и женщина, направляясь к выходу из парка. Эта была какая-то молодая пара. Оба высокие стройные, они шли с гордой, надменной осанкой, иногда поворачивая головы друг к другу, вероятно, чтобы обменяться словами или улыбкой. По их костюму и манерам сразу можно было догадаться, что они принадлежали к высшему обществу.

Но на таком расстоянии Куртье не мог слышать их разговора. Он видел их только сзади, потому что они удалялись от него. Когда же солнечный луч, пробравшись сквозь листву, словно ласкаясь, прикоснулся к стану молодой женщины, то Куртье сразу догадался, что это была за пара.

Барбара, это была она, не подозревала, какие жадные взоры следили за ней. Беспечно смеясь, она взяла Гарбинджера под руку и вышла с ним из парка. Куртье видел все это. Он горько усмехнулся и подумал о том, как он был прав, удерживая слова любви, готовые сорваться с его уст, когда он сидел в кафе с Барбарой! Он встал и решительным шагом направился домой.

Когда он оставил Барбару одну, чтобы пойти к Мильтоуну, то она еще несколько минут просидела за столиком, уставив глаза на пустую чашку и блюдечко с пирожным. Ей нужно было время, чтобы совладать со своим огорчением и разочарованием, и она готова была заплакать, как ребенок, у которого отняли поправившуюся ему игрушку. В действительности она не могла разобраться в своих чувствах, но в глубине сердца она все же ощущала какую-то рану, которая давала о себе знать тупым ноющим чувством.

Придя домой, она застала в гостиной свою сестру Агату и тотчас же заметила, что она была чем-то сильно расстроена.

Действительно с Агатой произошло следующее. Она пошла прогуляться с маленькой Энн и зашла в кондитерскую, чтобы купить каких-то сластей, которые считала полезными для своих детей. Пока ей заворачивали пакеты, она вдруг заметила, что Энн, поднявшись на цыпочки, смотрит пристально в дверь, выходящую в комнату, где сидели посетители. Она тоже посмотрела туда и к своему ужасу увидела за одним из столиков сестру и Куртье. Сунув поскорее Энн в рот какую-то конфету и велев продавщице прислать пакет на дом, Агата торопливо вышла из кондитерской, таща Энн за руку. Она была совершенно ошеломлена такой неожиданностью, а дома ее ждало новое неприятное известие – о любовных делах брата! Она чувствовала сильнейшее негодование, какое только может испытывать женщина, когда она видит попранными все свои семейные идеалы.

Барбара весело поздоровалась с ней, но Агата вместо всякого приветствия холодно заметила:

– Мне кажется, ты сошла с ума. С какой стати ты привезла миссис Ноэль к Евстафию?

– Женщина имеет право быть немного сумасшедшей, – насмешливо возразила Барбара.

Агата несколько мгновений молча смотрела на нее, затем проговорила:

Я тебя не понимаю. Ты, ведь, далеко, не глупа.

– Только хитра, – перебила ее Барбара.

– Ты считаешь возможным смеяться над тем, что погубило жизнь Мильтоуна. Я так не могу.

Глаза Барбары сверкнули гневом.

– Не забывай, что мир не ограничивается твоей детской, Агата, – сказала она.

– Очень жаль, – возразила Агата и, поджав губы, прибавила с ударением:

– Я только что видела тебя в кондитерской Гюстарда.

Барбара посмотрела на нее и громко расхохоталась.

– Понимаю, – воскликнула она. – Какая чудовищная безнравственность, не правда ли?

И, продолжая смеяться все тем же задорным смехом, она повернулась на каблуках и выбежала из комнаты.

За обедом и вечером Барбара была необыкновенно молчалива. Лицо ее сохраняло странное, напряженное выражение, какое у нее бывало всегда, когда она наталкивалась на какое-нибудь препятствие или затруднение, с которым ей надо было справиться. Оставшись одна в своей комнате, она несколько времени ходила взад и вперед, чувствуя страстную потребность движения или какого-нибудь действия, которое бы причинило боль ей самой или кому-нибудь другому. Ей надо было дать выход, во что бы то ни стало, кипевшему в ее душе раздражению. Лечь спать в таком состоянии было немыслимо. Она знала, что не заснет и будет метаться в постели, как в лихорадке. Лучше уж не ложиться совсем!

На мгновение у нее мелькнула мысль, что хорошо было бы уйти из дому. Это было бы превесело, потому что, наверное, все бы пришли в ужас от такой выходки. Да, от этого ей бы полегчало, но только выполнить такое намерение было трудно. Ее бы увидели раньше, чего она вовсе не желала, и она бы только подверглась ненужному унижению. Вдруг она вспомнила о крыше маленькой башни, на которую она один раз влезла, когда была маленькой девочкой. Не повторить ли этот опыт теперь? Она нарочно оставила дверь своей комнаты открытой и со злорадным удовольствием думала, как напугается горничная ее исчезновением и напугает других. Какой это вызовет переполох в доме! Барбара надела мягкие туфли и неслышными шагами прошла через картинную галерею на площадку. Там, возле двери, ведущей в приватный кабинет ее отца, – его – святая святых, – находилась узкая каменная лестница, которая вела на верх башни и оттуда на крышу.

С трудом переводя дух, Барбара взобралась наверх по лестнице, которая показалась ей бесконечной. Наконец, она была у цели. Когда она взглянула вниз с маленького балкона, держась за железные перила, то почувствовала легкое головокружение. Первое время она еще находилась во власти разнородных чувств, бушевавших в ее душе, но постепенно все затихло, и она стояла, как очарованная, перед грандиозной картиной, открывшейся ее взору. Вот он, этот город, по которому она проходила днем, не замечая его красоты! Как хорош он теперь, в своем величавом ночном спокойствии, объятый таинственной дремотой!.. Барбара смотрела на него, не открывая глаз, точно в первый раз видела его, и разные странные мысли бродили в ее голове.

Только, когда поднявшийся свежий ветерок, чувствительный на такой высоте, заставил ее вздрогнуть, Барбара, словно очнувшись от сна, осмотрелась кругом. Зачем она здесь находится? Все это ночное приключение показалось ей теперь смешным и нелепым. Лишь бы ее никто не заметил. Она быстро сбежала по лестнице и, когда была уже в дверях картинной галереи, то внезапно услышала за собой чей-то изумленный голос:

– Это ты, Баб?

Барбара оглянулась и увидела свою мать. Ее обычное хладнокровие сразу вернулось к ней. Леди Валлейс нерешительно позвала ее. Лорд Валлейс тоже находился в комнате, где он любил проводить часы отдыха. Он стоял, облокотившись на каминную доску, и лицо его выражало досаду и непривычную суровость, точно ему предстояло какое-нибудь неприятное объяснение.

Сомнения Агаты, не знавшей, как поступить, сказать ли отцу или нет о встрече в кондитерской, были сразу разрешены маленькой Энн. Девочка явилась вечером в гостиную и воскликнула во время наступившей паузы среди общего разговора:

– А знаешь, дедушка, мы видели сегодня тетю Баб и мистера Куртье в кофейной Гюстарда! Только мы с ними не разговаривали.

Взволнованная всеми событиями этого дня, леди Валлейс потеряла свое светское самообладание. В другое время она далеко не так трагически отнеслась бы к тому, что Баб зашла в кафе с мистером Куртье. В этот час дня кондитерская мало посещалась, и вряд ли кто-нибудь видел Барбару, кроме ее сестры. Да и кондитерская Гюстарда имела скромную репутацию и славилась только своими свадебными пирогами. Следовательно, беды большой тут не было, но, встревоженная уже предшествовавшим разговором с сыном, леди Валлейс и тут увидела зловещий признак.

А лорд Валлейс, так искренне восхищавшийся своей младшей дочерью и видевший в ней образец высшей породы, был не на шутку огорчен этим известием. Неужели опасность, в самом деле, так велика? Не может этого быть? Леди Валлейс, хотя и была встревожена, но все же успокаивала себя мыслью, что этой простой флирт – не больше.

Она вспоминала себя в молодые годы.

Барбара спокойно подошла к письменному столу и облокотилась на него, ожидая, чтобы отец первый заговорил с ней.

Гнев и досада, которые чувствовал лорд Валлейс внезапно испарились, как только он увидел Барбару. Ее хладнокровие и спокойствие невольно действовали на него. Он окинул ее взглядом и спросил:

– Ты выходила, Баб?

Не выдавая ни одним звуком своего волнения, Баба отвечала холодно небрежным тоном:

– Нет. Я была только на крыше башни.

– Любовалась звездами? – сказал лорд Валлейс, глядя на нее в упор, и затем, точно приняв внезапное решение, прибавил: – Разве ты не знаешь, что неблагоразумно назначать свидания в кондитерских, когда маленькая Энн находится в Лондоне?

Глаза девушки засверкали гневом, а губы искривила злобная усмешка, но, прежде чем она успела что-нибудь сказать, Леди Валлейс торопливо заметила:

– Конечно, моя милая, у тебя были свои причины.

Ho Лорд Валлейс не выдержал и оборвал ее восклицанием:

– Каковы бы они не были, она должна объяснить!

– Нет, ответила Барбара.

В другое время ни отец, ни мать не стали бы приставать к ней с расспросами, зная, что, когда она находится в таком настроении, то от нее ничего не добьешься. Лучше оставить ее в покое. Но предшествовавшая сцена с Мильтоуном до такой степени взволновала их, что они оба не владели собой в достаточной степени.

– А! – вскричал лорд Валлейс – я вижу. Объяснений надо спрашивать у этого джентльмена, который настолько потерял понимание вещей, что мог предложить тебе…

– Он ничего не предлагал мне. Это я вызвала его, – холодно возразила Барбара.

– Неужели? – спросил лорд Валлейс, нахмурив брови.

Леди Валлейс испугалась.

– Джоффрей, оставь! – вмешалась она. – Я поговорю с ней.

– Ты должна была раньше говорить с ней.

В первый раз в жизни отец говорил таким тоном. Никогда до сих пор он не делал ей выговора! Барбара была возмущена до глубины души. Она с трудом подавила свои чувства и проговорила холодно, вызывающим тоном:

– Что еще?

– Как дополнение к твоему участию в деле Мильтоуна, этого достаточно, – сказал он дрожащим от сдержанного гнева голосом.

– Баб все расскажет мне, дорогой мой, – снова вмешалась леди Валлейс.

– Оставь ее. Наверное, тут нет ничего серьезного.

Но Баб спокойно и холодно повторила:

– Что же еще?

– Ничего, – резко ответил отец. – С тобой мне больше не о чем говорить. Я буду иметь честь высказать этому джентльмену, что я думаю о нем.

Барбара гордо выпрямилась и смерила холодным, уничтожающим взглядом обоих, мать и отца. Это длилось только одну секунду, но оба почувствовали неловкость и невольно отвернулись, чтобы не встречаться с ней глазами.

– Если вам больше нечего сказать мне, то я пойду спать. Прощайте, – сказала Барбара и спокойным, неторопливым шагом вышла из комнаты, хотя сердце ее билось так, что готово было выскочить, и она мысленно повторяла: «Хорошо! Хорошо».

Она чувствовала себя странно оскорбленной и долго не могла успокоиться, а когда, наконец, она уснула, то ей приснился не тот, о ком она все время думала, а Гарбинджер. Она проснулась с сильно бьющимся сердцем и с твердым решением держать себя так, как будто ничего не случилось. «Они будут обмануты, и тогда!»

Что будет тогда, она сама хорошенько не знала, но у нее было такое чувство, будто ее ждет что-то особенное. Под влиянием такого настроения она с невозмутимым спокойствием спустилась к завтраку, поздоровалась с домашними и даже приняла участие в общем разговоре.

Потом она поехала кататься с Энн и, вернувшись, отправилась с матерью, которой нужно было сделать кое-какие покупки. Но она искусно отклоняла всякую попытку матери завести разговор о встрече, происшедшей в кондитерской Гюстарда. Леди Валлейс так ничего и не добилась от нее. Не хотела она также говорить и о своем брате. Но во всех других отношениях она оставалась прежней Барбарой и даже согласилась сопровождать леди Валлейс к старой леди Гарбинджер. Она знала, что встретит там Клода Гарбинджера и испытывала какое-то особое, почти циническое удовольствие при мысли, что после этого визита, в пять часов, она снова увидится с Куртье. Поэтому она была весела и особенно мила с Гарбинджером.

Беспокойное, мятущееся состояние ее души как-то сразу прекратилось, и она внезапно почувствовала себя счастливой и доброй. Она выразила желание идти домой пешком и позволила Гарбинджеру проводить себя. И он сразу стал веселым и радостным. Дорогой она раза два ласково притронулась к его рукаву, чтобы обратить его внимание на деревья, на птиц. Он был счастлив, что идет рядом с ней, что прекратилось ее дурное настроение и она перестала его мучить… Но, когда она рассталась с ним у дверей дома, то по губам ее скользнула странная, почти робкая улыбка, точно она просила у него прощения за что-то. Час приближался, она это чувствовала.

Она села в маленькой прихожей, обшитой белыми панелями. Сюда редко кто заходил, но из окна был виден двор и подъезд. Она рассчитывала, что увидит Куртье издали, когда он будет подходить к дому, и как будто случайно встретится с ним в передней. Она была взволнована и сердилась на себя за это.

Пробило пять часов, но Куртье не было видно.

Барбара не ожидала, что он будет так неаккуратен, и ей было досадно и неловко, что она сидит тут и ждет его. Подойдя к окну, она взглянула в него.

– Тетя Баб! – вдруг раздался позади нее звонкий, детский голосок.

Барбара обернулась. Это была маленькая Энн, всюду поспевающая со своим крошечным, задорным носиком. Девочка осматривала комнату широко раскрытыми, любопытными глазами:

– Я не знала, что ты здесь. Какая хорошенькая комната! Я тут еще ни разу не была, – вскричала Энн.

Барбара вздрогнула от неожиданности; она погладила девочку по головке и спросила:

– Тебе нравится эта комната?

Но Энн уже забыла от этом и, взглянув в окошко, торопливо шепнула:

– Кто-то идет сюда…. Я должна уходить скорее.

Кровь прилила к щекам Барбары и сердце забилось сильнее. Она невольно подняла руки к лицу и поспешила вслед за своей племянницей в переднюю. Но уже в дверях ее встретил лакей Вилльям и подал ей письмо. Барбара тотчас же догадалась, что оно было от Куртье.

С сильно бьющимся сердцем от волнения и какого-то горького чувства разочарования Барбара разорвала конверт и прочла:

«Дорогая леди Барбара. Мне грустно признаваться Вам, что мое свидание с вашим братом было совершенно бесполезным. Я сидел в парке и случайно видел, как вы прошли мимо, и мне хочется теперь пожелать вам много счастья, прежде чем я уеду отсюда. Видеть вас было большой радостью для меня, и мысль о вас поможет мне верить в то, что жизнь хороша. Если когда-нибудь на меня нападет уныние, и все представится мне в мрачном свете, я вспомню вас, вспомню о том, что вы существуете и снова солнечный свет озарит для меня все. Я преклоняюсь перед красотой и радостью жизни и благодарю судьбу за то, что мне довелось узнать вас и говорить с вами. Итак, прощайте. Ваш покорный слуга Чарльз Куртье».

Щеки Барбары горели, руки дрожали. Она несколько раз перечитывала письмо, но глаза ее заволакивали слезы и под конец она уже не разбирала букв. Если бы в этом письме было хоть слово жалобы или сожаления!.. Разве она может отпустить его так, не простившись с ним без всяких объяснений? Он не должен думать о ней, как о пустой, холодной кокетке, забавляющейся с ним в течение нескольких недель. Она объяснит ему. Что она объяснит ему? В голове у нее был хаос. «Что же это такое. Что же мне делать», – шептала она дрожащими губами. Поспешно одевшись, она вышла из дому и прямо через площадь Пикадилли, направилась к парку.

На аллее она увидела Лили Мальвезен со своим приятелем и слегка кивнула им головой, когда они проходили мимо. Вид этой парочки больно удавил ее сердце. Она страстно желала увидеть Куртье, оправдаться в его глазах. Он не должен думать, что она Барбара Карадок пошлая кокетка, бездушная светская девушка. И он не написал ей ни слова упрека.

Она замедлила шаги, приближаясь к его дому, стараясь обдумать, что ей надо сделать теперь, и предугадать, как он поступит. Но отступать она не хотела. Будь, что будет. Стиснув зубы, она решительно позвонила у дверей. И вдруг ее охватил страх. Но было уже поздно. Какая-то женщина в синем переднике, еще молодая, стояла перед ней. Барбара заметила, что ее глаза были красными от слез.

– Здесь живет мистер Куртье? – спросила Барбара.

– Да, но, к сожалению, он уже уехал, – отвечала женщина.

Большая, старая собака подошла к Барбаре и стала тереться у ее ног, Барбара нагнулась к ней, чтобы приласкать ее и скрыть свое замешательство.

– И, к сожалению, я не могу вам дать его адреса, потому что он уехал в чужие края, – прибавила женщина.

Барбара поспешно вышла на улицу, освещенную солнцем. Она не могла бы определить чувства, охватившего ее в эту минуту, но она испытывала страстное желание и плакать, и смеяться в одно и то же время….