В три часа пополудни, 19-го июля, маленькая Энн Шроптон появилась на главной лестнице дома Валлейсов в Лондоне. Ее маленькая фигурка в белом платьице медленно взбиралась по широким, освещенным солнцем, ступеням, которые она громко считала. Число этих ступеней как будто менялось с каждым днем, так как она ежедневно сбивалась в счете, но это особенно нравилось Энн, которую занимала всякая новинка. Дойдя до того места, где лестница расходилась на обе стороны, Энн остановилась в раздумье, не зная, куда повернуть. Она не помнила хорошо, по которой стороне она взбиралась накануне и поэтому присела в нерешительности на ступеньки.

Энн было поручено отнести записку. Она была совсем новенькая, когда Энн получила ее в руки, но теперь бумажка была измята и казалась старой. И, конечно, записка должна была, в конце концов, совершенно истрепаться, так как Энн намерена была не прямо отнести ее по назначению, а пройти через квартирную галерею. Ей непременно хотелось посмотреть, что находится в конце этой длинной галереи. Немного поколебавшись, она решила повернуть налево, поднявшись наверх, вошла в полутемный салон, со спущенными зелеными шторами. Она шла осторожно, потому что паркет был очень скользкий. Ее маленькое личико с таким задорным носиком, приняло несвойственное ему серьезное выражение.

Частью это зависело от полутьмы, господствующей в салоне, частью же от старинных портретов и картин, производивших на маленькую девочку подавляющее впечатление. В самом деле, в этом полусвете все старые Карадоки казались ей особенно грозными в своих темных доспехах. Но Энн все-таки была рассудительная девочка, и притом страх ей был не знаком. Ведь, это были только портреты предков – ничего больше! Поэтому девочка, сморщив презрительно носик, так как находила всех их очень некрасивыми, продолжала идти дальше. В конце этой портретной галереи была дверь. Энн открыла ее и вышла на площадку.

В углу была каменная лестница, кроме того, на площадку выходили две двери. Энн опять становилась в нерешительности. Интересно было бы подняться по лестнице, но не менее интересно было открыть эти двери и посмотреть, что там находиться. Она открыла одну из них, но тотчас же захлопнула с разочарованием и открыла другую. Она увидела комнату, не похожую на другие комнаты в доме и удивительно напоминавшую ей ее классную комнату; она была уставлена кожаными стульями, и вдоль стен расставлены были шкафы, полные книг.

В первую минуту она ничего другого не разглядела, но вдруг услышала звуки как будто поцелуя. Инстинкт подсказал девочке, что она должна подать голос и она тотчас же сделала это. Тогда ее позвали, и, обернувшись, она увидала, что возле камина стоят ее дедушка и бабушка. Она подбежала к ним и затараторила:

– Вы всегда тут сидите, дедушка?

– Всегда, – отвечал лорд Валлейс.

– Здесь хорошо. Не правда-ли, бабушка?.. А куда ведет каменная лестница?

– На крышу башни, Энн.

– О!.. Мне надо отдать записку, поэтому я должна идти скорее.

– Жаль… Прощай.

– Да… Прощайте.

Девочка побежала, а лорд и леди Валлейс с улыбкой взглянули друг на друга.

Их беседа в библиотеке, которую нарушил приход девочки, произошла совершенно случайно. Лорд Валлейс обыкновенно уходил в этот спокойный и укромный уголок, когда ему надо было что-нибудь обдумать. В своем официальном кабинете он не был огражден от своих секретарей, поминутно тревоживших его разными вопросами. В библиотеке же он мог без помехи курить и размышлять. Если его что-нибудь занимало или беспокоило, то он всегда отправлялся в библиотеку, и леди Валлейс знала, что она может найти его там, если ей нужно было его видеть.

В данный момент он был очень озабочен. Добрый от природы, он не любил принимать крутых мер относительно своих арендаторов, в особенности в таких случаях, когда он не встречал никакой оппозиции с их стороны. Но теперь он должен был решить судьбу каменоломни в имении Пендридни.

Это имение было доходным, окупало все расходы и поддерживало разные затеи лорда Валлейса; его скаковые конюшни в Нью Маркете и т. п. Совсем иначе обстояло дело с каменоломней в имении, не приносившей никакого дохода и даже увеличивавшей расходы в Пендридни. Практические соображения говорили в пользу закрытия каменоломни, и лорд Валлейс, сидя в библиотеке и покуривая свою любимую трубочку, обдумывал это решение.

Ему не легко было принять его, но отнюдь не потому, что его страшило негодование, которое должно было вызвать это решение в местной и, пожалуй, даже в национальной печати. Скорее даже это могло бы укрепить его решение. Он не любил, чтобы ему заранее диктовали его поведение, а газеты только и делали это.

Его совесть была чиста. Ему не легко было лишать бедняков заработка и это обстоятельство его больше всего смущало. Он старался всесторонне и беспристрастно обсудить этот вопрос. Согласно его принципу, каждое из его поместий должно было само окупать свое содержание, жалованье и пенсии служащим, расходы по содержанию дома, охоты, конюшен и т. п. учреждений. Так и было до сих пор.

Каменоломня же требовала поддержки со стороны поместья, и часть его доходов уходила на нее. По мнению лорда Валлейса, оставлять каменоломню в действии значило бы признать принцип пауперизации и поддерживать одну часть арендаторов поместья за счет другой.

«Это была бы ложная экономическая политика, род скрытого, замаскированного социализма», – рассуждал он.

«В дальнейшем логическом развитии это должно привести к моему разорению, и, допуская это, я как бы отрекаюсь от своего убеждения, что в силу моих традиций и воспитания я сам представляю для государства наилучшее орудие, при посредстве которого оно может обеспечить благосостояние народа».

Однако, дойдя до этого пункта в своих размышлениях, он вдруг остановился. В душе его продолжался протест. Мог ли он одним росчерком пера распорядиться судьбой стольких людей и лишить их заработка?

«Если я этого не сделаю, то какой-нибудь плутократ или акционерная компания, или, еще хуже государство», – думал он.

Он находил, что кооперативные предприятия противоречат духу страны, ему не оставалось ничего другого.

Факты, ведь оставались фактами, и, следовательно, игнорировать их было невозможно.

Но все же решение, принятое им, было неприятно. Он испытывал беспокойство и, покуривая трубку, сосредоточенно смотрел на листок бумаги, испещренный цифрами.

В этот момент вошла его жена. Она искала его, чтобы посоветоваться с ним насчет хозяйственного вопроса, но сразу заметила, что он чем-то сильно озабочен.

– В чем дело, Джоф? – спросила она.

Лорд Валлейс встал, подошел к камину и выколотил трубку. Затем он протянул ей лист бумаги, на котором были сделаны выкладки, и сказал:

– Все эта каменоломня… Вот посмотри. Ничего тут не поделаешь. Надо ее закрыть.

Леди Валлейс изменилась в лице.

– О, нет! – воскликнула она. – Это было бы слишком большим несчастьем.

– Но она тормозит развитие этого имения, – заметил он.

– Я знаю, согласилась леди Валлейс. – Но я никогда не буду в состоянии заглянуть туда после этого… И у многих там огромные семьи.

Лорд Валлейс ничего не отвечал и продолжал сосредоточенно разглядывать свои ногти.

– Скорее я готова принести какие-нибудь жертвы, чем решиться на это, – прибавила она с волнением. – Лучше уж отдать в аренду Пендридни, чем лишить заработка всех этих людей.

– Отдать в аренду? Лучшее место для глухарей?

Но леди Валлейс продолжала развивать свою мысль.

– Со временем люди могли бы заняться другим делом, – сказала она. – Ты говорил с Мильтоуном?

– Нет, – сухо ответил лорд Валлейс. Это бесполезно. Мильтоун слишком не практичен.

– Но он, по-видимому, хорошо знает, что ему нужно…

– Говорю тебе, у Мильтоуна слишком отсталые взгляды. Его не зачем впутывать в это дело.

Леди Валлейс подошла ближе к мужу и, взяв его за обшлаг, проговорила умоляющим голосом:

Джоф, в самом деле… ради моего удовольствия… придумай что-нибудь другое!

Лорд Валлейс нахмурился и потом ответил:

– Ну, что-ж. Для твоего удовольствия я готов отложить решение еще на год.

– Ты думаешь, что лучше закрыть совсем каменоломню, чем отдать ее в аренду?

– Мне неприятно было бы видеть посторонних лиц, хозяйничающих здесь. Еще будет время подумать об этом, если понадобится. А пока… Прими это от меня, как рождественский подарок.

Леди Валлейс покраснела от удовольствия и нагнувшись к мужу, поцеловала его в щеку.

Как раз в этот момент вошла Энн. Когда дверь захлопнулась за нею, то лорд и леди Валлейс переглянулись.

– Я пришла поговорить относительно Баб, – сказала леди Валлейс. – Не знаю, что с ней такое. Она ничем не интересуется теперь…

Лорд Валлейс несколько угрюмо произнес:

– Это влияние жары… а, может быть, тут виноват Клод Гарбинджер…

Лорд Валлейс не был особенно нежным отцом, но Барбара вызывала его восхищение, и ему очень улыбалась мысль так скоро расстаться с ней.

– Ах! – проговорила тихо леди Валлейс. – Я вовсе в этом не уверена.

– Что ты хочешь сказать?

– С нею происходит что-то странное. Я не поручусь, что этот мистер Куртье не зародил в ее сердце какое-нибудь чувство.

Как? – вскричал горд Валлейс, густо покраснев.

– Именно.

– Черт знает, что такое! Достаточно уж для этого одного года той неприятности, которую доставил нам Мильтоун.

– Достаточно даже для двадцати лет, не только для одного года. Но я не спускаю с нее глаз. Говорят, что он уезжает в Персию.

– И оставит там свои кости, надеюсь, – сердито проворчал лорд Валлейс. В самом деле, это уже слишком… Мне кажется, вы все не правы.

Леди Валлейс подняла брови и взглянула на мужа. Что за странные эти мужчины? Очень странные и беспомощные в подобных вещах.

– Хорошо, – сказала она. – Я должна сейчас поехать на собрание. Я возьму ее с собой и постараюсь от нее выведать что-нибудь.

Леди Валлейс отправлялась на митинг общества «поощрения многодетных семей», где она обещала председательствовать. Программа этого общества отвечала требованиям ее здоровой, широкой натуры. Она участвовала во многих обществах, так как не могла отказать, когда к ней обращались с просьбой стать во главе какого-нибудь движения, по их идее ей симпатичного. Но все же другие общества мало привлекали ее. В основе же этого общества была заложена идея, столь близкая ее сердцу, а именно: увеличение нации! Большие семьи, здоровые, крепкие дети были ее идеалом. Она допускала лишь индивидуальные отклонения этого правила и намерена была сделать девизом лиги французское изречение: «Мужество и только мужество». По ее мнению, в этом заключался вопрос полного осуществления идеи нации. У нее была искренняя и какая-то даже трогательная вера в национальный флаг, не взирая на то, что им прикрывается. В этом заключался ее идеализм.

– Вы можете говорить, сколько хотите о том, что национальная жизнь должна быть направлена на путь социальной справедливости! – воскликнула она. – В сущности, что за дело нации до социальной справедливости? Вопрос стоит гораздо глубже. Это дело чувства. Мы должны размножаться.

Поглощенная мыслями о своей вступительной речи, леди Валлейс ничего не говорила Барбаре, когда они ехали на митинг. «Время терпит», – думала она. Барбара несколько томная и бледная, была все же так хороша, что мать невольно залюбовалось ею. «Хорошо, если удается втянуть и ее в эту общественную работу».

В маленькой, полутемной комнатке, возле передней, уже собрался комитет лиги, и леди Валлейс со своей дочерью тотчас же взошли на трибуну, устроенную в зале…