Барбара, поглощенная своими мыслями, не обращала внимания на публику, наполнявшую зал и с любопытством устремлявшую на нее свои взгляды. В течение последних трех недель, последовавших за избранием Мильтоуна, она перебывала на бесчисленных митингах и исполняла различные общественные функции, так что у нее совершенно не было ни времени, ни силы воли, чтобы заглянуть в свою душу. Клод Гарбинджер не отходил от нее. Он как будто жил только для нее, и сознание, что она внушила ему такую беззаветную страсть, все-таки доставляло ей удовольствие. Она ездила с ним верхом и танцевала, и порой даже испытывала при этом какое-то особенное удовольствие. Но временами на нее нападало недовольство собой и страстное желание испытать нечто другое, настоящую страсть, настоящее чувство и бежать подальше от этого мира, где ей надо было придумывать для себя страдания и напускать на себя серьезность.

Она видела Куртье три раза. Один раз он обедал у них по приглашению леди Валлейс, написавшей ему записку, составленную в таких изысканно любезных выражениях, какие она всегда употребляла в отношении людей, стоявших ниже ее на ступенях социальной лестницы. Другой раз Барбара виделась с ним на пикнике, а на следующий день она встретила его во время своей прогулки верхом. Накануне она сказала ему, в какой час она поедет, и увидела его на аллее, по которой проезжала. Он стоял, облокотившись на перила, и на лице его играла столь знакомая ей ироническая улыбка. По-видимому, он собирался покинуть Англию, но на ее вопрос, куда он поедет и зачем, он только пожал плечами.

Сидя на пыльной трибуне, в жаркой, душной зале, наполненной людьми, Барбара слушала речи, не вникая в их смысл. Она смотрела на ораторов, на публику, бессознательно замечая некоторые подробности, жесты ораторов и выражение их лиц. Но смысл того, что они говорили, ускользал от нее. Да она и не интересовалось этим. Маленький человек в черном сюртуке, горячо жестикулируя, закончил свою речь. Леди Валлейс встала, чтобы отвечать ему, и Барбара почему-то обратила внимание, на ее затылок и большую черную шляпу, покрывшую ее голову.

– Мы вполне сочувствуем искренности, а отчасти и намерениям нашего друга на этом собрании, – сказала она. – Но мы должны серьезно задать себе вопрос: имеем ли право поддаваться личным чувствам таком деле, как национальное распространение? Наш друг среди находящихся в зале, говорил, – прошу у него прощения! – скорее, как поэт, нежели как серьезный реформатор. Боюсь, что, если мы увлечемся поэзией, то процент рождаемости в этой стране тоже скоро превратится в поэтический вымысел. И я думаю, что мы не можем смотреть на это, сложа руки. Поэтому я предлагаю резолюцию…

Но Барбара не слушала дальше, занятая своими мыслями и чувствами, которые унесли ее далеко от этой залы. Она очнулась лишь, когда поднялся шум, и она поняла, что митинг закончился. Ее мать обратилась к ней:

– Теперь, моя дорогая, мы должны поехать в больницу. Это наш день. У нас едва хватит времени.

Они сели в автомобиль. Барбара молча смотрела в окно на дорогу. Леди Валлейс украдкой наблюдала за ней.

– Этот маленький человек обрушился точно бомба. Я думаю, он по ошибке попал к нам, – сказала леди Валлейс и, помолчав, прибавила: – Я слышала, что мистер Куртье приглашен на сегодняшний бал к Эллен Глоучестер, не так ли, Баб?

– Бедняга!

– Ты, ведь, будешь там? – заметила леди Валлейс.

Барбара откинулась в угол кареты.

– Не мучь меня, мама, – повторила она.

Леди Валлейс почувствовала раскаяние. Она взяла руку Барбары, но эта рука оставалась безжизненной в ее руке.

– Я угадываю состояние твоей души, дорогая, – сказала она. – Но не поддавайся этому настроению. Надо сделать над собой усилие и стряхнуть его. Хорошо было бы тебе съездить к дяде Деннису завтра. Ты сама себя мучаешь.

Барбара вздохнула.

– Я бы хотела, чтобы этот день скорее прошел, – прошептала она.

Автомобиль остановился у дверей больницы.

– Ты войдешь или ты слишком устала? – обратилась леди Валлейс к дочери. – Больные всегда так рады видеть тебя…

– Ты устала еще больше меня, – возразила Барбара. – Конечно, я пойду…

Слабый шум раздался в палате, когда обе дамы вошли туда, и почти все больные тотчас же обернулись в сторону двери. Тедди Валлейс, с ласковым, ободряющим видом, присела к постели одной из больных, но Барбара остановилась в нерешительности. Все эти женщины выглядели такими бледными, жалкими созданиями, с задумчивыми, печальными глазами.

Одна из них лежала неподвижно и даже не подняла головы, чтобы посмотреть, кто вошел. Ее исхудалое, бледное лицо казалось совершенно прозрачным. Темные тени окружали закрытые, глубоко ввалившиеся глаза, и слабое дыхание вылетало из ее полуоткрытых, совершено бескровных губ. Черные и мягкие, как шелк, волнистые волосы спускались на ее лоб. Ее тонкая, костлявая рука, пальцы которой были исколоты иголкой, бессильно лежала на груди.

Барбара почувствовала волнение, глядя на эту спящую девушку. Сон придавал ей какую-то своеобразную нежную красоту и окружал ее ореолом величавого спокойствия. Казалось, она была так далеко теперь от всего, что ее окружало, от этой палаты с ее голыми стенами, с ее формализмом и печальным, монотонным существованием.

Барбара невольно вспомнила о своем родном доме, живописных башнях, вокруг которых завывает ветер, об уютных красивых комнатах, где протекала ее жизнь. Рядом со спящей, на соседней кровати, лежала старушка, с темным сморщенным лицом и блестящими, черными глазами. Ее живость и разговорчивость показались Барбаре очень пошлыми, по сравнению с величавым спокойствием спящей. Старушка указала Барбаре на ветку вереска, поставленную возле нее в маленькой мисочке.

– Это из Уэллса, – объяснила она Барбаре. – Моя мать родилась там, и я поэтому очень люблю вереск, хотя никогда не была дальше окрестностей Лондона!

Когда Барбара, обойдя палатку, снова вернулась к ней, то спящая возле нее девушка уже проснулась и сидела на кровати. Теперь она имела самую обыкновенную наружность. Хрупкая, нежная красота, которую сообщал ей сон, исчезла без следа.

Барбара почувствовала облегчение, услышав слова матери:

– Моя милая, я еще должна съездить на морской базар, а ты отправляйся домой и отдохни хорошенько. Ты должна запастись свежими силами для вечера. Мы сегодня обедаем у Плессей.

Бал герцогини Глоучестер нельзя было пропустить. Герцогиня устроила его так поздно, когда сезон уже закончился, только для того, как она говорила, чтобы продлить сезон и таким путем прийти на помощь извозчикам. Конечно все открыто сочувствовали ее цели, но втайне каждый думал про себя, что хорошо было бы рано утром в день бала укатить на своем автомобиле куда-нибудь подальше и очутиться в сельской обстановке! Сезон удлинился на целую неделю из-за бала герцогини и в течение всего этого времени извозчики, не подозревая о такой заботе о них, терпеливо выстаивали на своих местах, у железнодорожных вокзалов, дожидаясь пассажиров, так как Лондон против обыкновения еще не опустел. Само собой разумеется, что в этот вечер к Глоучестер собралось изысканное общество.

Над огромной залой, где кружились танцующие пары, медленно колыхались индейские опахала, освежая насыщенный ароматом цветов воздух. Зала представляла волнующееся море светлых платьев и обнаженных плеч, мелькающих перед глазами в вперемешку с черными фраками мужчин. Какая-то красивая женщина стояла возле гигантского букета цветов и разговаривала с Берти Карадоком. Это была его кузина, Лили Мальвезен, жена одного пэра, принадлежащего к либеральной партии. Она была настоящая красавица, с чудным цветом лица и блестящими глазами. Разговаривая с большим оживлением со своим кавалером, она бросала на него украдкой взгляды, точно желая пробить ими броню, которая, казалось, защищала от таких посягательств этого необыкновенно сдержанного и равнодушного молодого человека.

– Нет, дорогой мой, говорила она насмешливо: – никогда вам не убедить меня, что Мильтоун пойдет на такую приманку! Он слишком непримиримый человек… А, вот и Баб!

Мимо них, точно прелестное видение, пронеслась мисс Барбара. Леди Мальвезен следила за ней глазами, и, когда она исчезла в толпе танцующих, то молодая женщина чуть слышно спросила Берти Карадока:

– С кем она танцует. Это ее новый поклонник?

Берти отвечал таким же чуть слышным голосом:

– Он не из тех, кого можно принимать в серьез.

Леди Мальвезен ничего не сказала на это, но, продолжая смотреть в ту сторону, где мелькало белое платье Баб, думала:

«Она, несомненно, задела его… Это нехорошо со стороны Баб… в самом деле».

Обернувшись, она заметила лорда Гарбинджера, который, облокотившись на колонку, тоже не спускал глаз с танцующей пары.

«Бедный Клод – подумала она. – Ничего нет удивительного, что он с таким выражением смотрит на них. Ах, какая Баб!»

В это время Барбара, окончив танец, вышла вместе со своим кавалером на террасу, уставленную тропическими растениями. В своем белом платье она представлялась Куртье каким-то призрачным видением. Он молчал и смотрел на нее. Разве можно обращаться со словами к призраку? Она была для него воплощением красоты, сотканным из воздуха, и должна была исчезнуть от грубого прикосновения, как исчезает очаровательное видение, создаваемое фантазией человека, среди сверкающих белизной горных вершин или залитой лунным светом березовой рощи, стволы которой блестят, точно окованные серебром… Слова были бы кощунством. Да и что пользы произносить их в этом мире, к которому принадлежит она, преисполненном такой непоколебимой уверенности в себе и ускользающим от всякого воздействия. Этот мир казался ему огромным зданием с наглухо закрытыми ставнями, не допускающим в свои пределы никого из тех, кто не верил, что это и есть настоящий мир и другого быть не может. Все, что находится за его пределами, лишь щебень, остатки тех материалов, из которых он был построен… Но в этом мире, в этом обществе Куртье чувствовал себя как человек, путешествующий в пустыне. Он жаждал встретить сейчас близкого человека.

Вдруг позади них раздался голос Гарбинджера:

– Леди Баб.

В огромной зале еще долго колыхались опахала и раздавались звуки музыки. Затем так же быстро, как исчезают капли росы с поверхности листьев при первых лучах восходящего солнца, исчезло все блестящее общество, и в огромных, опустелых комнатах остались только кое-где фигуры лакеев в ярких ливреях, расхаживающие по полированной поверхности паркетного пола, словно красные фламинго по берегу какого-нибудь пустынного озера, на заре туманного утра…