Юго-западный ветер, дувший целый день, нагнал туч, и после обеда полил дождь. Оба брата сильно промокли на обратном пути, так как им пришлось все время ехать под проливным дождем. Они молчали всю дорогу. Хотя они были всегда добрыми друзьями, но им не о чем было говорить друг с другом. Мильтоун сознавал, что он мыслит иначе, чем Берти, в иной плоскости. Берти же не любил делиться даже с братом своими мыслями и хранил про себя свои наблюдения и свои дипломатические познания. Вообще, он был не разговорчив и поэтому не нуждался ни в чьем обществе.

Однажды, в Непале, куда он поехал охотиться, он прожил целый месяц, чувствуя себя совершенно счастливым, один, со слугой индусом, не говорившим не слова по-английски. Когда его спрашивали, не скучал ли он в таком одиночестве, то он отвечал: «Нисколько, я много размышлял».

Берти относился с братским сочувствием к горю Мильтоуна, но в то же время, как убежденный холостяк он не мог разделять его огорчения. В глазах Берти женщины не имели никакой цены. Он не доверял им. Женщины, по его мнению, были такие существа, которых всегда надо было остерегаться и с которыми надо было обращаться с осторожностью и держать их в подчинении. Единственный намек, который он позволил себе сделать Мильтоуну, был довольно неожиданного свойства.

– Дружище, – сказал он. – Я надеюсь, что ты покончишь с этим.

За этими словами последовало молчание. Ни тот, ни другой не нарушали его, пока не поравнялись с коттеджем миссис Ноэль. Тогда Мильтоун сказал брату:

– Возьми мою лошадь. Я хочу зайти туда.

Миссис Ноэль сидела за роялем. Руки ее лежали на клавишах, но она не играла и сидела неподвижно, устремив глаза на ноты. Тень Мильтоуна заслонила свет, падавший из окна. Миссис Ноэль обернулась и тотчас же вскочила. Но она не подошла к нему и не заговорила. Он тоже молчал и упорно смотрел на потухший камин.

Вопрос всей их жизни решался в эту минуту, но ни он, ни она не могли прервать молчания, которое тяготило их обоих и, казалось, тянулось бесконечно. Наконец, она прикоснулась к его рукаву и воскликнула.

– Вы попали под дождь.

Он вздрогнул. Ее робкая заботливость о нем тронула его, но он все-таки не решался заговорить.

Она оказалась сильнее его, и, в конце концов, ему пришлось все-таки первому прервать молчание.

– Простите мой визит, – сказал он. Надо как-нибудь решить. Эти толки…

– Ах, опять это! – воскликнула она. – Что мне сделать, чтобы эти разговоры не приносили вам больше никакого вреда?

Губы Мильтоуна как-то странно искривились.

– Нет! Пусть они говорят!

Глаза их встретились и, казалось, не могли оторваться друг от друга.

– Простите ли вы меня когда-нибудь? – спросила, наконец, миссис Ноэль.

– Что? Ведь, это была моя ошибка!

– Нет… Я должна была бы лучше знать вас.

Скрытый и глубокий смысл этих слов заставил Мильтоуна вздрогнуть. Он понял все, что она готова была сделать для него, понял и ее горькое сознание, что он никогда не был готов перенести все и пожертвовать всем ради любви к ней.

Опять наступило молчание. Они стояли так близко, что почти касались друг друга, но глаза их были опущены.

Наконец, Мильтоун прошептал:

– Итак, мне остается только сказать вам, прощайте.

Миссис Ноэль слегка побледнела. Она пыталась улыбнуться, но уже не могла скрыть своего отчаяния. Только глаза ее, казавшиеся огромными, горели мрачным огнем на ее побелевшем лице. И Мильтоун прочел в них гордый и печальный упрек…

Дрожа всем телом, он отвернулся к окну и крепко стиснул кулаки. Она не пошевельнулась продолжала пристально смотреть на него. Он закрыл лицо руками и быстро вышел из комнаты. Она немного постояла, потом подошла к роялю и раскрыла ноты.

Кошка вскочила на окно и внимательно следила за полетом ласточек. Солнечный луч, золотивший верхушку липы, медленно угасал. Снова полил дождь.