Лорд Валлейс вернулся домой в конце недели, освобожденный от своих официальных обязанностей. Он был более чем обрадован известием, что Ноэль не свободна, это доставило ему истинное облегчение. Он не придерживался таких старомодных взглядов, как его свекровь, в вопросе о смешении каст, но все же относился очень щепетильно к брачному вопросу, когда это касалось его семьи.

Брак его старшей дочери Агаты сделал его особенно чувствительным к этому вопросу. Шроптон, хотя и славный малый, все-таки был лишь третьестепенный баронет и потом род его был слишком недавнего происхождения. Лорд Валлейс все же думал, что без особенной надобности не следует выходить за пределы собственного круга. Он сам, ведь, не сделал этого!

Утром, в день своего приезда, он тотчас же отправился на псарню и лаская своих любимых пойнтеров, испытывал ощущение школьника, вырвавшегося на свободу. Собаки весело прыгали около него, и он смотрел на них с удовольствием, к которому примешивалось чувство гордости.

У него была цель добиться первоначальной чистоты породы путем систематического скрещивания. И это почти удалось ему. Казалось, оставалось еще немного, чтобы цель была достигнута. Это была своего рода игра, и именно поэтому то она так интересовала его.

Тоненький голосок, раздавшийся по близости, прервал его размышления. Он оглянулся и увидел маленькую Энн. Накануне вечером она была уже в постели, когда он вернулся, поэтому не видела его. Теперь он был для нее самой свежей новостью; вот отчего, делая свой обычный утренний обход, она прямо направилась к нему. В руках у нее была морская свинка.

– Дедушка, бабушка хочет вас видеть, – залепетала она. – Она там на террасе, разговаривает с мистером Куртье. Я люблю его, он добрый человек…Если я пущу на землю морскую свинку, собаки не загрызут ее?.. Бедняжка, я боюсь за нее!.. Разве она не прелесть?..

Лорд Валлейс, однако, не очень милостиво поглядывал на маленькое животное, которое Энн мяла в своих руках, точно игрушку. Он не любил животных, лишенных смысла. Энн осторожно подняла свинку над головой пойнтеров, которые, вытянув носы, смотрели на нее, точно очарованные.

– Моя бедняжечка! Они бы охотно схватили ее, не правда ли, дедушка?

– Да.

– Как вы думаете, дедушка, будут у них пятнистые щенки? – поинтересовалась Энн.

– Я не считаю это невозможным, Энн, – отвечал лорд Валлейс, покручивая ус.

– Почему вы любите таких пятнистых собак, дедушка?.. Ой, ой, они хотят поцеловать Самбо. Я уйду.

Лорд Валлейс последовал за девочкой с несколько недовольным видом. Его жена, увидев его издали, вышла к нему навстречу. Вид у нее был взволнованный и более решительный, чем обыкновенно. Муж догадался, что она наткнулась на какую-то оппозицию.

Действительно, она только что скрестила оружие с Куртье. Его посвятили в положение дел, так как он был знаком с миссис Ноэль еще раньше и первый рассказал о ней Барбаре. Спор возник из-за замечания, сделанного Леди Валлейс без всякого злого умысла. Она сказала, что все затруднения возникли из-за того, что миссис Ноэль сразу не объяснила своего положения Мильтоуну.

Куртье сильно покраснел и сухо заметил:

– Тем, кто никогда не находился в положении одинокой женщины, очень легко осуждать ее, леди Валлейс.

Леди Валлейс пристально посмотрела на него. Она не привыкла к таким возражениям.

– Я менее всего способна на основании каких бы то ни было условностей обвинять женщину. Но я все же думаю, что это доказывает недостаток характера.

Ответ Куртье прозвучал почти грубо.

– Не все растения одинаково выносливы, леди Валлейс… Некоторые обладают особенной чувствительностью.

Она резко возразила:

– Если вам нравится прикрывать этим то, что обыкновенно называется слабостью…

Лицо Куртье приняло суровое выражение. Он нервно кусал усы.

– Какие только преступления не совершались под прикрытием этой веры в переживание наиболее сильных и приспособленных! Эта вера удобна для всех вас, баловней фортуны… – сказал он.

Гордясь своим самообладанием, леди Валлейс заметила ему с ударением:

– О! Мы об этом еще должны поговорить с вами. Мне кажется, ваши слова немного не подходят к данному случаю. Не так ли?

Он прямо взглянул не нее, и по лицу его скользнула странная, неприятная усмешка, смутившая и рассердившая ее. Можно восхищаться такими оригиналами и даже, пожалуй, быть любезной с ними, но всему есть границы!.. Однако, вспомнив, что он ее гость, она сдержалась и сказала:

– Пожалуй, нам лучше не говорить об этом.

Уходя, она слышала его слова, сказанные в ответ:

– Во всяком случае, я уверен, что Одри Ноэль никогда добровольно не оставляла в неведении вашего сына. Она слишком горда для этого.

Как ни была сердита леди Валлейс, но ей все-таки нравилось, что он так энергично выступил на защиту этой женщины. Она тотчас же повернулась к нему:

– Мы с вами, мистер Куртье, должны будем хорошенько сразиться как-нибудь. – заметила она на прощанье.

Леди Валлейс вышла к мужу, разгоряченная этой словесной битвой.

Лорд Валлейс, и она были всегда хорошими товарищами. Сначала они были влюбленной парой и, отдав дань этому чувству, остались близкими друзьями. Брак их был прочными действительным союзом.

Они оба принимали большое участие в общественной жизни, и поэтому время, которое они проводили вместе, было ограничено, за то продуктивно в отношении взаимной пользы и взаимной поддержки. Им еще не представлялось случая говорить о деле сына друг с другом, поэтому леди Валлейс, взяв под руку мужа, сказала ему, уводя подальше от дому:

– Джоф, мне надо поговорить с тобой о Мильтоуне.

– Гм, – отвечал лорд Валлейс. – У мальчика очень измученный вид. Хорошо будет, когда, наконец, выборы пройдут.

– Если он провалится на выборах и у него не будет никакого нового и серьезного дела, которому он мог бы посвятить себя, то он разобьет свое сердце из-за этой женщины. Лорд Валлейс немного подумал прежде чем ответить.

– He думаю. Он слишком умен для этого.

– О, да. Но у него настоящая страсть. Притом, ведь, ты знаешь, что он не похож на других молодых людей, которые берут то, что могут.

– Мне жаль эту женщину… в самом деле, мне жаль ее, – проговорил лорд Валлейс. – Говорят, что этот слух принес нам много вреда. Это вздор. Наше влияние достаточно сильно, чтобы противостоять ему.

– Много будет крику по этому поводу, – прибавила задумчиво леди Валлейс. – Я бы хотела знать, что он думает предпринять? Может быть, ты спросишь его?

– Я не гожусь для этого, – возразил лорд Валлейс. – Ты гораздо лучше меня сумеешь справиться с этой задачей.

Но перспектива такого разговора с сыном вовсе не улыбалась леди Валлейс, и она заметила с неудовольствием:

– Дорогой мой, я всегда раздражаюсь, когда говорю с Евстафием. Он иной раз так усмехается, что я совершенно теряюсь.

– Во всяком случае, это дело женщины и, главным образом, матери.

– Если бы это было что-нибудь другое – прошептала леди Валлейс. – Евстафий умеет удивительно сбить с толку и дать почувствовать несостоятельность противника. Лорд Валлейс с недоумением взглянул на нее. Ему никогда не приходило в голову, что она может оказаться несостоятельной в разговоре с сыном, или что она недостаточно для этого умна.

– Хорошо, я поговорю с ним, – проговорила со вздохом леди Валлейс.

Когда она вошла в «берлогу» Мильтоуна после завтрака, то застала его за приготовлением к отъезду. Он пристегивал шпоры, собираясь ехать верхом в одну из отдаленных деревень.

Берти Карадок собирался отправиться вместе с ним и дожидался его стоя у стены, как всегда, безукоризненно одетый для верховой езды. Он особенно тщательно заботился о своем костюме, когда собирался ехать верхом, он ни за что не сел бы на лошадь небрежно одетый, а скорее бы согласился умереть, нежели обидеть лошадь таким презрительным отношением в ней.

Кругозор Берти был очень невелик, за то зрение у него было очень острое, и он сразу заметил, что его мать остаться наедине с Мильтоуном.

Он тотчас же вышел из комнаты под каким-то предлогом.

Всякий, кому приходилось иметь дело с Мильтоуном, всегда, в конце концов, испытывал замешательство, не зная, как вести себя с ним. Его замкнутость и самообладание, без сомнения, были наследием его предков. В жилах его текла кровь не только Карадоков и Фиц-Гарольдов, но и многих других именитых людей Англии, характер которых вырабатывался под влиянием суровых условий времени, в те века, когда деньги еще не делали человека.

И вот леди Валлейс, не отличавшаяся робостью и, вообще, нелегко приходившая в смущение, не решилась сразу заговорить с сыном о том, что ее интересовало. Надеясь, что он сам поможет ей перейти к этой теме, она начала говорить с ним о политике. Но он спокойно отвечал ей, как будто не замечая ее нервного состояния. В душе ее закипало раздражение, и, наконец, призвав на помощь все свое хладнокровие, она сказала:

– Я страшно огорчена, мой голубчик, всей этой историей. Твой отец рассказал мне о твоем разговоре с ним…. Постарайся не принимать этого слишком близко к сердцу, дорогой мой.

Мильтоун ничего не ответил, и, так как леди Валлейс больше всего боялась в таких случаях молчания, то она сама начала говорить. Она изложила Мильтоуну свою точку зрения на весь этот эпизод и закончила словами:

– Без сомнения не стоит так горевать.

Но Мильтоун по-прежнему сохранял на своем лице непроницаемую маску и, только слегка улыбнувшись, сказал:

– Благодарю вас.

Он отворил дверь, и леди Валлейс, не зная, означает ли это, что она должна уйти, и, вообще, ничего не понимая, вышла из комнаты.

Мильтоун затворил дверь за ней и минут через десять уже ехал вместе с Берти верхом по дороге.