Клод Фране, виконт Гарбинджер, в тридцать один год, был уже совершенно независимым пэром Соединенного королевства. Благодаря одному предку, приобретшему землю и умершему за сто тридцать лет до постройки на небольшом участке этой земли города, Неттльфольда, виконт Гарбинджер получил огромное состояние. Он был красив, высок ростом, хорошо сложен и производил впечатление сильного характера, исчезавшее, впрочем, при ближайшем знакомстве с ним.

Он был из числа людей, которые играют некоторую роль в политической и социальной жизни благодаря своему привилегированному положению, своей наружности и самоуверенности.

Нельзя сказать, чтобы он был ленив. Он даже написал какую-то книгу, много путешествовал, был капитаном милиции и мировым судьей, прекрасно играл в крокет и был недурным оратором. Его энтузиазм по отношению к социальной реформе нельзя было назвать фальшивым. Но ко всему на свете он применял мерку своего класса, сам этого не замечая, потому что все его сторонники были заражены такими же классовыми предрассудками.

Между тем, он всегда горячо восставал в политике против узких и предубежденных взглядов и осуждал за это нонконформистов и представителей рабочей партии. Никогда он не согласился бы признать, что некоторые двери жизни были для него замкнуты с самого рождения и оставались замкнутыми, когда он был в Итоне и затем в Кембридже. Никто не стал бы отрицать честности его принципов и его личной чистоты. Но в нем совершенно отсутствовала оригинальность, и он не мог взглянуть на жизнь с другой точки зрения, чем та, которая ему была внушена его воспитанием и окружающей средой.

Он постоянно находился среди людей, для которых политика представляла род спорта, никогда не подчинялся никакой дисциплине и ничего сам не придумывал. При таких условиях было даже удивительно, что он мог к чему-нибудь относиться серьезно. Он никогда не бывал влюблен и только в прошлом сезоне, встретив Барбару, «втюрился в нее по уши», как он сам об этом выражался. Однако, несмотря на это, он еще не просил ее руки. У него не хватало, по-видимому, ни времени, ни мужества.

Когда он был возле нее, то ему казалось, что он не может дольше оставаться в неизвестности и должен объясниться с ней. Но, как только он переставал видеть Барбару, его тотчас же захватывал круговорот жизни, и ему некогда было думать о ней. Однако, в эти две недели, которые он прожил в Монкленд Коурте рядом с Барбарой, его чувства к ней достигли точки кипения.

Притом же он испытывал какое-то внутреннее беспокойство. Конечно, он ни за что не согласился бы признать, что причиной этого беспокойства был Куртье. В его глазах Куртье был до некоторой степени «никто», – человек крайних воззрений, а такие люди всегда возбуждали в нем смешанное чувство отвращение и страха. Правда, он редко встречался с Куртье, так как большую часть дня разъезжал в автомобиле и произносил речи.

Куртье же большую часть времени сидел в своей комнате и писал или ездил кататься, потому что он был слишком слаб, чтобы ходить пешком. Раза два, впрочем, вечером в курительной комнате он вступал с ним в какой-нибудь принципиальный спор и всегда в таких случаях в его голосе слышалось плохо скрытое раздражение. Он не мог понять, что человек, обладающий здравым смыслом, может гоняться за призраками, как это делал Куртье.

Факты остаются фактами и человеческую природу изменить нельзя. Но особенно раздражали его выражение глаз Куртье и легкая ирония, которая слышалась в его тоне, как будто он хотел сказать: «Вы ничего в этом не смыслите, мой милый».

Однажды утром, после одной из стычек со своим противником, он встретил Барбару, направляющуюся к конюшням и попросил позволения сопровождать ее. Она собиралась ехать верхом, но хотела раньше посетить своих четвероногих любимцев. Конюшни Монкленд Коурта были величиной с хороший помещичий дом, и в них стояло около тридцати лошадей, включая и пони маленькой Энн. По своему устройству, чистоте, обилию света и воздуха эти конюшни не оставляли желать ничего лучшего. Каждое утро у главного входа ставился маленький ящик, наполненный морковью, яблоками и кусками сахара, для того, чтобы каждый посетитель мог угостить лошадей, если ему вздумается. Барбара тотчас же направилась в тот угол конюшни, где стояла любимая бурая лошадь, которая тотчас же повернула голову в ее сторону, услышав ее шаги. Барбара, забавляясь, манила ее пучком моркови, который держала в руках. Гарбинджер наблюдал эту сцену и вдруг, сильно побледнев, проговорил:

– Леди Баб!

Его голос звучал так странно, что Барбара удивленно оглянулась.

– Как долго это будет продолжаться? – спросил он.

Нисколько не меняясь в лице, она спокойно смотрела на него слегка испытующим взглядом. Не было ни жестокости, ни следа женского кокетства в этом взгляде, но он пугал Гарбинджера своей непроницаемостью. Но Гарбинджер все же набрался смелости и, взяв ее руку тихо сказал:

– Вы знаете, что я чувствую. Не будьте ко мне жестоки…

Она не отняла своей руки, как будто не замечая, что он держит ее, и спокойно ответила:

– Я вовсе не жестока.

Взглянув на нее, он увидел, что она улыбается.

– Так значит… Баб?

Он приблизил свое лицо к ней, и Барбара не отодвинулась. Она только отрицательно покачала головой. Гарбинджер вспыхнул и спросил:

– Почему?

Он внезапно опустил ее руку, точно сраженный несправедливостью.

– Почему? – повторил он еще раз, но уже в голосе его слышалась резкость.

Но она молчала. Слышно было только, как лошадь Барбары чмокала, разжевывая морковь. Аромат, исходивший от волос и платья девушки, смешиваясь с несколько едким и сладковатым запахом стойл, раздражающим образом действовал на нервы Гарбинджера.

– Почему? – повторил он в третий раз упавшим голосом.

Она заложила руки за спину и ласково ответила:

– Мой милый, как я могу сказать, почему?

Он бы мог обнять ее, если бы осмелился. Но он не посмел и отошел в сторону. Она же продолжила ласкать тянувшуюся к ней морду лошади, как ни в чем не бывало. Он почувствовал, как в душе его закипело бешенство. Она отвергла его – Гарбинджера. Он не знал и даже не подозревал до этой минуты, как она была нужна ему. Это юное, такое спокойное, улыбающееся существо вдруг овладело всеми его помыслами, кружило ему голову и наполняло сердце тоской. Он чувствовал себя в эту минуту несчастнейшим из людей.

– Я не откажусь от вас, – прошептал он.

Барбара странно улыбнулась в ответ, точно хотела сказать:

– Благодарю вас…

Они пошли домой. Он шел поодаль от нее и разговаривал о лошадях. В полдень она уехала кататься верхом и ее сопровождал Куртье. Они молча доехали до вершины холма, поросшего вереском и там остановились, любуясь видом, который открывался оттуда. Далеко, к югу и востоку, виднелся океан, а внизу, на лугу, паслись лошади.

Куртье продекламировал вполголоса:

– Так бы я сидел и пел, держа возлюбленную в моих объятиях, а внизу, под ними, простиралось бы далекое, божественное, лазурное море…

После небольшого молчания он сказал, не спуская глаз с Барбары:

– Леди Барбара, мы в последний раз остаемся с вами наедине. Я должен воспользоваться этим счастливым случаем и высказать вам правду. Вы всегда будете звездой, которой я поклоняюсь. Но ваши лучи слишком ярки для меня, я должен издали благотворить вас. С высоты своего седьмого неба взгляните на меня ласковыми глазами и не забывайте меня окончательно.

Барбара с пылающими щеками безмолвно слушала его речи, представляющие странную смесь иронии и горячего, искреннего чувства.

– Да, лишь, бессмертные имеют право обнимать богинь. Я же могу только сидеть у порога храма, скрестив ноги, и трижды в день подвергаться ниц перед изображением богини.

Барбара молчала.

– Рано утром, – продолжал Куртье, я буду выходить из моего мрачного и угрюмого убежища и смотреть туда, где находится храм. Тогда своими духовными очами я буду созерцать вас…

Губы Барбары пошевелились, как будто она что-то хотела сказать.

– О, не огорчайте меня, прошу вас!

Он нагнулся к ней, взял ее руку и поднес ее к губам.

– Теперь поедем обратно…

Вечером, за обедом, лорд Деннис, сидевший против Барбары, был поражен ее сияющей красотой. Она сидела между Куртье и Гарбинджером. Лорд Деннис наблюдал за ними и Барбарой своими еще зоркими глазами. Он ясно видел, что происходит и, хотя Барбара была спокойна на вид и ела с аппетитом, но старый лорд заметил, что ее глаза постоянно обращаются в сторону Куртье. Он видел также, что она чем-то взволнована. Гарбинджер заговорил с ней, и она отвечала ему улыбающаяся и спокойная.

«Какая прекрасная пара! – подумал лорд Деннис. – Если она выйдет замуж за Гарбинджера, то во всей Англии нельзя будет найти более красивой пары».

Лорд Деннис перевел глаза на Куртье. Да, внешность у него очень мужественная. Его считают опасным. Пожалуй, тот внутренний огонь, который временами прорывается в нем, делает его привлекательным. Он может поправиться молодой девушке. Для таких людей, как лорд Деннис, человек, подобный Куртье, представляется своего рода загадкой. Он даже нравился лорду Деннису, но его смущала его излишняя пылкость. При этом он не понимал и не принимал его увлечение гуманитарными идеями. Такие люди, живущие ради идеи, всегда казались ему несколько странными и ограниченными, потому что он сам признавал только сухие факты. Они же всюду разыскивали несправедливости, радовались, когда находили их и упивались этим. А так как несправедливость и жестокость встречались очень часто, то они везде находили для себя пишу и всегда пребывали в состоянии повышенного возбуждения.

Мысль лорда Денниса снова вернулась к Барбаре. Как летит время! Неужели эта красавица та самая крошка Баб, которую он учил ездить верхом. Он взглянул на Мильтоуна и подумал: как мало сходства между ним и сестрой! Оба, по-видимому, переживают сердечное горе, и лорд Деннис по опыту знал, что оно порой длится до самой старости.

Во взгляде молодой девушки, брошенном на брата, лорд Деннис подметил как бы просьбу о поддержке. И ему стало грустно за нее. Эти двое молодых людей, сидевшие возле нее, подстерегают ее, точно охотники крупную дичь. Это казалось ему отвратительным. Но, во всяком случае, только бы она не вздумала склоняться в сторону этого красноволосого джентльмена, у которого есть идеи, но нет родословной. Пусть она лучше выйдет замуж за человека своего общества и класса.

Лорд Деннис припомнил, что она говорила ему про обоих и про их различную жизнь. Очевидно Куртье представляется ей в несколько романтическом свете. Пожалуй, он годится для этого – подумал лорд Деннис. Тип героя с примесью донкихотства. Он готов, очертя голову, ринуться навстречу опасностям ради своей идеи, и всем пожертвовать. Но Баб! Роль Аниты, славной спутницы великого Гарибальди, ей не по плечу…

Да, такие девушки, как Баб нуждаются в большем (или, может быть, в меньшем?) неужели жизнь в шалаше с любимым человеком. Они не могут приносить жертв ради своей любви и ради дела. Баб нужны удовольствия, удобства. Ей нужно влияние и господство в обществе теперь, а не посмертная слава женщины, совершавшей подвиги ради любимого человека. Это увлечение (если только тут есть увлечение?) не что иное, как романтизм, свойственный молодым девушкам ее возраста.

Лорд Деннис устремил свои проницательные глаза на молодую девушку. Неужели это преходящее увлечение может превратиться в серьезное чувство?..

Пожертвовать существенным ради призрачного счастья? Такие глаза?.. Такая улыбка?.. Нет, нет, этого не может быть! Она должна преодолеть это… Пусть лучше возьмет этого красивого юношу, сидящего возле нее, и постарается быть счастливой с ним…