В маленькой гостиной, в которой собирались только тогда, когда не было никого посторонних, миссис Уинслоу раскрыла рояль и начала играть. Но ее никто не слушал. Леди Кастерлей, леди Валлейс и ее обе дочери уселись в кружок, чтобы обсудить то, что случилось. Однако, ни в столовой, ни в гостиной никто ни на минуту не заподозрил чистоты отношений Мильтоуна к миссис Ноэль.

Мильтоун, в глазах всех, был вне подозрений такого рода. В столовой мужчины придавали значение этому неприятному инциденту лишь настолько, насколько он мог оказать влияние на выборы. Дамы же в гостиной смотрели на это несколько с другой точки зрения. Их беспокоила мысль, что на такого человека, как Мильтоун, все эти толки должны подействовать как раз нежелательным образом, т. е. еще сильнее прикрепить его к этой женщине. Выборы же, в глазах их, были второстепенным делом.

Как это ни странно, но эти четыре женщины, собравшиеся в гостиной, впервые только поняли теперь, какое большое место в их жизни занимал Мильтоун, которого, в сущности, они так мало знали. Они были взволнованы и огорчены, но у каждой из них это выражалось по-разному.

Леди Кастерлей сидела с решительным видом, и чувства ее выражались лишь в дрожании ее худеньких рук. Леди Валлейс, по-видимому, сама удивлялась тому, что она настроена серьезно.

Агата же были искренно встревожена. Она была из тех женщин, которые принимают без дальнейших сомнений установленный порядок в жизни и религии. Для нее весь мир заключался в доме и семье, и потому все, в чем она инстинктивно чувствовала опасность для своего жизненного идеала, внушало ей искренний ужас. В обществе о ней были невысокого мнения, считали ее не особенно умной и узкой и сравнивали ее с наседкой, постоянно бегающей около своих цыплят. Та сила характера, которая заключалась в ней, не была ни для кого заметна. И то, что она чувствовала в данную минуту относительно своего брата Мильтоуна, лежало в другой плоскости, нежели чувства ее сестры, матери и бабушки.

Она думала о том, что опасность угрожает ему как мужу и отцу, а в этом только она и видела смысл существования всякого мужчины. А так как она разделяла взгляды англиканской церкви на неразрывность брака, то ее смущала также мысль, что и душе Мильтоуна угрожает опасность.

Что же касается Барбары, то она одна стояла молча, заложив руки за спину и прислонившись к камину своими белыми плечами. Лицо ее выражало нетерпение, по временам на устах блуждала неопределенная улыбка, а в глазах загорался какой-то странный огонек.

Леди Валлейс, вздыхая, говорила:

– Если бы только он не был таким странным человеком ведь он может жениться на ней просто из упрямства.

– Вот еще! – воскликнула леди Кастерлей. – Вы не видали ее, дорогая мама. К несчастью, она удивительно привлекательна… у нее прелестное личико.

Агата спокойно заметила:

– Мама, если только она разведенная жена, то я не думаю, чтобы Евстафий на это решился.

– Да как бы не так! Надейся на это, – прошептала леди Валлейс.

– А вы не знаете, при каких условиях состоялся ее развод? – воскликнула леди Кастерлей.

– Нет. Но викарий говорит, что это она требовала развода. Впрочем, он ведь очень добрый человек и возможно, что было иначе, – сказала леди Валлейс.

– Ненавижу неопределенность. Почему же никто не обратится к ней самой? – спросила леди Кастерлей.

– Вот вы, дорогая бабушка, отправитесь к ней со мной и спросите ее сами. Вы сумеете это сделать, – вмешалась Барбара.

– Увидим, – проворчала леди Кастерлей, глядя вал на Барбару.

В сердце старухи Барбара занимала совсем особенное место. Не склонная восхищаться ничем, она, тем не менее, втайне восхищалась этой девушкой, в которой, по ее мнению, более, чем в Агате, воплотился дух ее касты. Правда, серьезность Агаты и ее твердые принципы, конечно заслуживали похвалы, но ее нравственная узость и ее чересчур англиканские воззрения все же порою возмущали леди Кастерлей как совершенно излишняя мелочность.

Практический и светский ум леди Кастерлей отвергал такую щепетильность в вопросах нравственности и даже готов был рассматривать ее как своего рода слабость. Леди Кастерлей ненавидела слабость, в чем бы она ни выражалась. Ей нравилась смелость Барбары, сказавшей:

«Если бы у людей не было прошлого, то не было бы и будущего».

А леди Кастерлей не любила людей без будущего…

– А где же ты встретилась с этой… гм… незнакомкой? – спросила она Барбару. Барбара отошла от камина и, нагнувшись к старухе, обняла ее.

– Не бойтесь, бабушка, – сказала она. – Она не может испортить меня.

Леди Кастерлей не могла устоять против этой ласки, хотя внутренне и возмущалась своенравием девушки.

– Знаю, знаю твои хитрости, – проговорила она ворчливым тоном. – Рассказывай же, где ты ее видела?

– Я навестила ее… Она очень мила. Мы разговаривали.

Своим спокойным голосом Агата опять заметила:

– Милая Баб, тебе бы следовало подождать.

– Для чего, мой ангел? Что мне за дело до того, было ли у нее четыре мужа или только один?

Агата закусила губы, а леди Валлейс, проговорила со смехом:

– Ты, в самом деле, ужасна, Баб!

Миссис Уинслоу перестала играть. Это означало, что мужчины вернулись в гостиную. Разговор больше не возвращался к прежней теме. Говорили о политике о готовящейся речи Бребрука, о новых карикатурах на политических деятелей, о билле всеобщего страхования, о последнем произведении великого французского писателя и о полете Уинслоу, который, послав жену вперед, сам прилетел на своем биплане. Но все как-то избегали говорить о том, что их больше всего интересовало в данную минуту.

Лорд Деннис Фиц-Гарольд не принимал участия в этих разговорах. Он сидел на другом конце комнаты и рассматривал альбом с гравюрами. Вдруг он почувствовал, что кто-то нежно прикоснулся к его щеке, и понял, что это была Барбара.

– Красивые тут вещи, Баб, – сказал он, кивая на альбом.

Барбара ничего не отвечала.

Он поднял глаза и взглянул на нее вопросительно.

– Ненавижу, когда смеются над людьми за их спиной, – проговорила она с жаром и отвернулась к окну.

Между ней и лордом Деннисом давно уже установились товарищеские отношения с тех пор, как она еще ребенком сопровождала его на своем маленьком пони, когда он ездил верхом. Он искренно привязался тогда к златокудрой девочке, и она отвечала ему тем же. Теперь он уже больше не ездил с нею верхом, и дни их совместных прогулок прошли, но все же, когда он гостил у ее матери, она всегда поверяла ему то, что у нее было на душе, и любила разговаривать с ним. И в настоящую минуту лорд Фиц-Гарольд тотчас же почувствовал, что у Баб есть что-то на сердце и ждал, что она выскажется.

Она смотрела в окно на темные облака, скользившие по небу, из-за которых то и дело выглядывали звезды, которые казались ей такими холодными и насмешливыми. Никогда еще она не чувствовала такой пустоты в душе, как в эту минуту.

– Стоит ли жить, если не рисковать ничем? – проговорила она вдруг, снова поворачиваясь лорду Фиц-Гарольду.

– Не понимаю вас, милое дитя, – сухо отвечал Фиц-Гарольд.

– Посмотрите на мистера Куртье – прошептала она. – Он рисковал в своей жизни больше, чем кто бы то ни было из наших мужчин. А, между тем, они насмехаются над ним.

Лорд Деннис удивленно посмотрел на нее.

– Надо знать, что он сделал, – возразил он.

– О… Пожалуй, не очень многое, но все это очень смелые поступки. Впрочем, какое дело до этого, например, Гарбинджеру? Ведь, если его проект социальной реформы провалится, то он все же останется тем же Гарбинджером с 50.000 фунтов годового дохода.

– Как Баб? Неужели вы не принимаете в серьез этого молодого человека? – спросил лорд Деннис.

Она пожала своими белыми плечами.

– Он и сам знает, что все это одна игра для него, – сказала Баб. – Да он и не виноват в этом.

– Я слышал, что он просит вашей руки, Баб.

– Он еще не получил ее.

– И не получит? – спросил лорд Деннис.

Она опять пожала плечами вместо ответа.

– А вы интересуетесь этим мистером Куртье? – язвительно спросил лорд Деннис.

– Я интересуюсь всем. Разве вы этого не знаете, дорогой мой.

– Но в пределах благоразумия, дитя мое?

– О, да, конечно… как и бедняга Евстафий.

Она вдруг замолчала, увидев приближающегося Гарбинджера. Молодой человек смотрел на нее с таким робким и почтительным обожанием, что, казалось, оно должно было тронуть сердце своенравной девушки.

– Не споете-ли вы тот романс, который я так люблю, леди Баб? – сказал он.

Они направились к роялю, а лорд Деннис, глядя вслед удаляющейся красивой паре, казалось созданной друг для друга, с задумчивым видом поглаживал свою бороду.