Внезапная поездка Мильтоуна в Лондон была вызвана решением, которое медленно назревало у него с того момента, как он встретил миссис Ноэль в первый раз. Если она не откажет ему, а в последний раз он получил уверенность, что она ему не откажет, – то он решил жениться на ней.

Мильтоун был способен к глубокой страсти, несмотря на то, что до сих пор он не любил никого. Он вел строгую, воздержную жизнь и никогда не позволял себе никаких легкомысленных развлечений. Только раз в жизни он нарушил свои правила и за это корил себя. Но в тайниках его души скрывалось пламя, которому не хватало только струи воздуха, чтобы разгореться.

Духовное общение с молодой женщиной, обаятельной и прекрасной, стало бы такой струей. Он видел в миссис Ноэль воплощение своего идеала, и она наполняла его мысли с момента первой встречи. Само собою разумеется, что никто не решался говорить о ней в присутствии Мильтоуна, поэтому никакие сплетни не достигали его ушей. Он слышал мельком о ее разводе и не сомневался, что она была потерпевшей стороной. После своего разговора с викарием он только однажды упомянул об этом, в ответ на слова одной леди, сказавшей при нем:

– О, да я отлично помню. Эта та самая бедняжка, которая…

– Она, конечно, не была виновата, в том уверен, леди Вонингтон – перебил он ее, и тон голоса его был таков, что леди Вонингтон не решилась продолжать, а только неловко засмеялась.

Конечно, всякий развод был против его убеждений, но все же он допускал, что в некоторых случаях без него нельзя было обойтись. Он был не такой человек, чтобы требовать от других или ждать откровенностей. Сам он никому не поверял своей душевной борьбы, а всякая другая борьба не имела смысла в его глазах. Он был готов во всякое время отдать свою жизнь, чтобы сохранить в чистоте образ той, которую носил в своей душе, и так же просто готов был своим телом защитить ее от всякого зла.

Его страсть была проникнута фанатизмом, и это отчасти было побудительной силой, заставившей его прежде, чем объясниться с мисс Ноэль, сказать об этом своему отцу. Он, конечно, мог представить себе заранее, как отнесется отец к его сообщению, и даже внутренне улыбался при мысли об этом, но скоро перестал думать о нем, погрузившись в чтение книги, которую взял с собой в дорогу.

Отца он не застал дома. Трое слуг, встретивших его в огромном, пустом доме Валлейсов в Лондоне, передали ему, что его отец вернется к обеду. Чтобы как-нибудь убить время, он пошел бродить по городу.

Возле церкви св. Павла он, от нечего делать, зашел в маленькую антикварную книжную лавочку, хозяин которой, Вилльям Рималл, хорошо знал его. Рималл тотчас же показал ему свое последнее приобретение, библиографическую редкость – старинное издание «Утопии» Томаса Мура. Мильтоун с любопытством раскрыл старую книгу и начал ее рассматривать.

– Вижу, что это не поддельное издание, – сказал Мильтоун.

– Эту книгу читать нельзя, – предупредил Рималл, – она так стара. Пожалуй, не безопасно даже переворачивать листы. У меня еще не было такого прекрасного экземпляра. Это большая редкость, уверяю вас.

– Удивительный мечтатель – проговорил Мильтоун. – Социалисты и теперь еще не ушли далеко от него.

Глаза Рималла сверкнули, точно он собирался вступиться за взгляды Томаса Мура.

– Что-ж, – сказал он. – Я думаю, что он был одним из них… Я забыл, занимаетесь-ли вы политикой, сэр?..

Мильтоун улыбнулся.

– Я бы хотел видеть Англию, Рималл, такою, какой она представляется Муру в мечтах. Но моя механика другая. Я хочу начать с вершины.

Рималл кивнул головой.

– Совершенно верно, – сказал он. – Мы дойдем до этого, смею сказать.

– Мы должны, Рималл.

Мильтоун перевернул страницу книги. Лицо хозяина лавки передернулось.

– Я не думаю, чтобы эта книга подошла вам… при вашей любви к чтению – заметил он Мильтоуну. – У меня есть другая, очень любопытное старинное издание о китайских храмах. Редкая книга, но она не так стара, и поэтому ею можно пользоваться и изучать. Одна из тех, которые можно смаковать. Она всего более подходит к вашему вкусу…

Он раскрыл книгу и, указывая на рисунки, прибавил:

– Забавный принцип вкладывают они в свои постройки. Мы так не строим в Англии…

– К сожалению, мы так не строим, Рималл, – произнес с ударением Мильтоун. – Но мы должны были бы… и будем. Я возьму эту книгу.

Мильтоун зорко посмотрел на продавца, но он, казалось, не понял намека. Положив руку на изображение пагоды, Мильтоун проговорил:

– Хороший символ.

– Совершенно верно, – подтвердил книготорговец, глаза которого украдкой разглядывали тайные значки на корешке книги, обозначавшие ее цену. – Думаю, что она вам понравится, – сказал он. – Цена для вас 27 шиллингов и шесть пенсов.

Мильтоун взял свою покупку и вышел на набережную Темзы. Нежные лучи заходящего солнца, точно ласкали ее, обливая все кругом своим теплом и светом, и, казалось, река улыбалась им. Теплая волна прилила к сердцу Мильтоуна, и, перед его глазами носилось обаятельное видение женщины с прелестными темными глазами и нежным голосом, стоящей между цветами. Без нее жизнь потеряет свой смысл для него. Никакая работа не будет плодотворной, никакая схема не будет иметь значения…

Лорд Валлейс встретил своего сына за обедом очень ласково, но с оттенком удивления.

– Заседание закончилось, мой друг? – спросил он. – Или, быть может ты приехал, чтобы послушать, как Бребрук выступит против нас? Он что-то запоздал нынче со своей речью. Впрочем, это нас не особенно беспокоит.

Говоря это, он украдкой рассматривал сына холодным, любопытным взглядом. Что привело его сюда? – думал он. – Во всяком случае, он не даром приехал…

– Мне надо поговорить с вами, сэр, – сказал Мильтоун.

Его пристальный взор остановился на лице отца дольше, чем это дозволяли приличия.

Лорд Валлейс всегда испытывал некоторую неловкость в присутствии своего старшего сына. Его ему смущала нетерпимость Мильтоуна и его политические убеждения. Его сын всегда выказывал тенденцию идти напрямик и доводить вещи до своего логического конца, а это лорд Валлейс, умеющий выжидать, стоя впереди, считал весьма опасным качеством характера.

В политике Мильтоун был еще младенцем, но, обладая ораторским талантом, он, несомненно, должен будет выдвинуться в первые ряды. Лорд Валлейс до сих пор не мог их определить. Впрочем, как он сам говорил не раз, политические взгляды являются скорее продуктом темперамента, нежели разума. Но он не сочувствовал и не понимал такого отношения к общественным вопросам, которое выходило бы за пределы уровня, предписываемого здравым смыслом.

Конечно, и в его характере была доза упорства, и он не уступал, когда находил, что дело касалось традиций его касты. Но все же он находил, что Мильтоун слишком прямолинейный аристократ, не лучше социалиста, со своей проклятой привычкой видеть вещи без всяких прикрас и силою навязывать людям реформы, схватив их за горло железной рукой. И потом его привычка всегда поступать согласно своим принципам. Лорд Валлейс испытывал неприятное чувство, думая об этом. Как бы то ни было, но у него, к несчастью, слишком глубокие взгляды, глубже, чем это нужно в политике. Это опасно даже очень. Впрочем, лорд Валлейс надеялся, что опыт переделает его.

Он старался припомнить, остался ли хоть один политический деятель таким же, каким был, когда вступал на политическую арену? Он не мог вспомнить ни одного. Эта мысль несколько успокоила его. Он поглядывал на своего сына, ел спаржу и ждал, что тот ему скажет.

В самом деле, он не помнил ни одного случая, когда бы его сын обращался к нему с такими словами. Он был добрым и снисходительным отцом, но, как и большинство мужчин, поглощенных политической деятельностью и интересующихся жизнью других людей, он мало интересовался жизнью своих собственных детей. У него их было четверо, но одна только Барбара вызывала в нем отцовское чувство. Он искренне восхищался ею, а так как он был из тех людей, которые не могут любить, не восхищаясь, то из всех детей он любил настоящим образом только ее. Не считая себя в праве требовать откровенности от кого бы то ни было, даже от собственного сына, он терпеливо ждал, когда тот заговорит с ним.

Но Мильтоун не торопился говорить о том, что было у него на душе. Он подробно рассказал о приключении с Куртье, что очень понравилось лорду Валлейсу.

– Пытка красным перцем? Никогда бы не думал, что они на это способны, – сказал он. – Так значит, ты отвез его в Монкленд. А Гарбинджер с вами?

– Да. Но он не очень-то устойчив.

– В политическом отношении?

– Да. Я скорее недоволен, что он на нашей стороне. Не думаю, чтобы он мог принести нам пользу…

Затем Мильтоун заговорил о последних политических карикатурах на лорда Валлейса и других политических деятелей. Разговор шел урывками, пока слуги не удалились из комнаты. Когда они остались одни, Мильтоун прямо взглянул на отца и без всякого предварительного вступления проговорил:

– Я хочу жениться на миссис Ноэль.

На лице лорда Валлейса не дрогнул ни один мускул. Оно сохраняло выражение такого же равнодушия, какое всегда появлялось у него на скачках, когда он видел, что лошадь его не возьмет приза. Единственным признаком волнения было то, что он не притронулся к вину и поставил на стол стакан, который поднес, было, к губам.

– Не слишком ли это скоро? – проговорил он.

– Я хотел этого с первого момента встречи с нею, – отвечал Мильтоун.

Лорд Валлейс откинулся на спинку кресла и с легким сарказмом заметил:

– Мой милый друг, это очень хорошо с твоей стороны, что ты пришел предупредить меня об этом, хотя, по правде сказать, это такого рода новость, что я лучше бы желал не слышать ее.

Мильтоун почувствовал, как кровь медленно приливает к его щекам. Очевидно, он ошибался в своем отце, и его хладнокровие и самообладание смутили Мильтоуна.

– Что вы можете возразить против? – спросил он.

Бисквит, который лорд Валлейс держал в руке, слегка задрожал. Мильтоун обрадовался этому, как признаку слабости. Но лорд Валлейс тоже заметил, что рука его дрожит и поспешил съесть предательский бисквит.

– Мы – светские люди… – сказал он, наконец.

– Только не я! – возразил Мильтоун.

– Пусть это так. Но я.

– Да.

– Евстафий!..

Мильтоун пристально смотрел на отца. В первый раз в жизни лорд Валлейс почувствовал, что у него сжимается сердце. Что за характер был у его сына, если при первом же намеке на несогласие, он мог смотреть на него таким взглядом?

Совладав с собой, лорд Валлейс вынул портсигар и, раскрыв его, предложил сыну, но тотчас же, вспомнив, заметил:

– Я и забыл, что ты не куришь.

Наступило молчание. Лорд Валлейс медленно раскуривал сигару. Наконец, он сказал:

– Она выглядит настоящей леди, но больше я ничего не знаю о ней.

– Зачем вам надо что-нибудь знать о ней?

Лорд Валлейс пожал плечами. Хладнокровие вернулось к нему.

– Я слышал что-то о разводе, – проговорил он сухо. – Я думал до сих пор, что взгляды церкви на развод…

– Она не сделала ничего дурного.

– Так ты знаешь ее историю?

– Heт.

Что-то в роде восхищения, смешанного с иронией, промелькнуло во взгляде лорда Валлейса, брошенном на сына.

– Я думаю, что вы не можете понять моего чувства к миссис Ноэль, – сказал Мильтоун… В вашу схему вещей оно не входит. Но только такое чувство могло побудить меня к браку, и оно может быть у меня только к ней и ни к кому другому…

Лорд Валлейс понял, что сын говорит правду, и понял серьезность дилеммы, внезапно представшей перед ним. Не говоря больше, ни слова, он встал из-за стола…