Барбара сидела, облокотившись на подушки, возле маленькой Энн и дожидалась своего спутника. Несмотря на то, что она принадлежала к кругу, в котором рано вступают в светскую жизнь, в ней все же было что-то детское, жизнерадостное и та порывистость, которая так нравится в детях.

Однако, она довольно пренебрежительно посматривала на своих сограждан в Бекландбюри, замечая их взгляды, украдкой бросаемые в ее сторону. Впрочем, в эту минуту она думала не о них, а о своем новом знакомом, которого ожидала, сидя в автомобиле. Он был существом другого мира.

Она встречала много мужчин, но такого еще не видела ни разу. Приятно было находиться в обществе этого умного человека, жизнь которого была богата приключениями всякого рода. Те писатели и даже члены литературной богемы, которые были приняты в ее кругу, в сущности, были только «священнослужителями двора», присутствие которых признавалось необходимым для того, чтобы аристократия всегда была осведомлена относительно последних произведений литературы и искусства.

Но Куртье был человеком действия прежде всего. На него нельзя было смотреть с той снисходительной симпатией, какую всегда возбуждали в ней люди, известные только своими идеями и тем, что они воплощали их только кистью и пером.

Увидев, как он тяжело хромает, идя по улице, она почувствовала к нему глубокую жалость.

– Вам нельзя доверять, как я вижу, – сказала она, когда он уселся возле нее, и автомобиль быстро покатился по дороге. – Почему вы оставались там так долго?

Куртье угрюмо молчал, и Барбара почувствовала себя обиженной его нелюбезностью. В первый раз в жизни ей оказано было такое явное невнимание.

«Хорошо же, хорошо, голубчик!» – думала она, но, взглянув украдкой в его сторону, заметила что-то такое в его лице, что заставило ее забыть свою обиду.

– Куртье? – спросила она. – Случилось что нибудь плохое?

– Да, леди Барбара, нечто очень неприятное, – ответил он – человеческий язык это такая пошлая, отвратительная вещь.

Барбара инстинктивно поняла в чем дело, и, взглянув ему прямо в глаза, через голову Энн, сказала:

– Что-нибудь, относящееся к миссис Ню?

Получив утвердительный ответ она быстро спросила:

– И к М…?

Куртье кивнул головой.

– Я этого ожидала, – сказала она. – Ну и пусть себе болтают. Кому какое дело? Она заметила, что он одобрительно посмотрел на нее, и добавила:

– Это совершенно неважно.

Автомобиль остановился у станции, и они увидели маленькую, серенькую фигурку леди Кастерлей, выходящую из дверей. На лице старой леди почти не было заметно признаков утомления после продолжительного путешествия. Она кивнула головой шоферу и Куртье:

– Здравствуй, Фриц, – сказала она. – А это вы, мистер Куртье? Я знаю вашу книгу и не одобряю ваши идеи. Вы опасный человек. Как вы поживаете? Я должна взять с собой эти два чемодана. За остальными вещами можно прислать повозку. Садись впереди, но смотри, не запылись, Энн!

Но Энн уже сидела возле шофера, воспользовавшись давно желанным случаем.

– Гм, – произнесла леди Кастерлей, усаживаясь. – Вы повредили себе ногу, сэр. Сидите, пожалуйста… Мы можем тут поместиться втроем… Теперь, моя дорогая, я могу поцеловать тебя. Как ты выросла.

Обменявшись поцелуем с бабушкой, Барбара взглянула на Куртье. Они сидели теперь близко, касаясь друг друга, но ей казалось, что он совершенно не замечает этого.

– Как чудно пахнет у вас здесь! – воскликнула леди Кастерлей, с жадностью вдыхая свежий, душистый воздух, напоенный ароматом лугов и лесов. – Кстати, мистер Куртье, чтобы не забыть. Что это за миссис Ноэль, о которой столько говорят здесь?

Барбара вздрогнула. Как он поведет себя? Теперь то он должен показать себя в настоящем свете. Бабушка, в самом деле, ужасна!

– Очаровательная женщина, леди Кастерлей, – спокойно отвечал Куртье.

– Без сомнения. Но мне уже надоело слышать это. Какова ее история?

– Разве у нее есть история?

– Ха!.. – воскликнула леди Кастерлей.

Барбара чуть-чуть прикоснулась к руке Куртье.

– У нее есть прошлое, во всяком случае, – настаивала старуха.

– Не для меня, леди Кастерлей, – сказал Куртье.

Снова Барбара незаметно и ласково прикоснулась к его руке.

– Это все очень таинственно, – продолжала леди Кастерлей. – Я должна узнать это. Ты знакома с ней, моя дорогая? Ты должна повезти меня к ней.

– Дорогая бабушка. Ведь, если бы у людей не было прошлого, то не было бы и будущего.

Леди Кастерлей положила свою маленькую ручку, напоминающую кошачью лапку, на колени своей внучки.

– Не говори глупостей и не преувеличивай, – сказала она. – Вы все тут слишком широко смотрите на вещи…

За обедом уже все знали новость. Сэру Вильяму сообщил об этом местный агент в Ставертоне, где речь лорда Гарбинджера была несколько раз прервана грубыми замечаниями. Единственный член семьи, ничего не слышавший о том, что было напечатано в газетах, был лорд Деннис Фиц-Гарольд, брат леди Кастерлей.

Впрочем, во время обеда говорили об этом мало и только после того, как ушли дамы, Гарбинджер заговорил с совершенно неожиданной резкостью, так не гармонировавшей с его классической наружностью. Он объявил напрямик, что, если не удастся подавить эти толки в самом начале, то кандидатура Мильтоуна погибла. В самом деле, это очень серьезно, и негодяи понимают это… А Мильтоун, как нарочно, уехал в Лондон, неизвестно зачем!.. Черт знает, что за история!

Его раздраженная речь вдруг была прервана фразой, сказанной с легким сарказмом в голосе:

– Из-за чего вы так кипятитесь, милый юноша.

Это говорил брат леди Кастерлей. Трудно было вообразить большую противоположность, чем та, которую представляли брат и сестра. Ее резкость и решительность заменялись у него мягкостью и какою-то слегка насмешливой учтивостью. Но всем известны были его прямота, его неспособность идти окольными путями, его неизменная любовь к одной только женщине, закончившаяся лишь с ее смертью.

Все это создавало ему репутацию человека, на суждения которого можно положиться, и в обществе он пользовался некоторым влиянием. К нему прибегали, впрочем, как к последнему убежищу, когда нужно было найти какой-нибудь выход.

«Так плохи дела… Попробуйте обратиться к старому Фиц-Гарольду. Он хоть и не даст вам никакого совета, но все же скажет что-нибудь». – говорилось обыкновенно в таких случаях, и к старику обращались, чтобы выслушать его чистосердечное суждение. Гарбинджер сконфузился, услышав обращенный к нему вопрос лорда Фин-Гарольда. Может быть, он сказал что-нибудь лишнее, слишком резко выразился? Он забыл о присутствии старика. Толкнув Берти ногой, он пробормотал:

– Простите, я забыл, что вам ничего не известно, сэр… Берти вам объяснит…

Берти чуть-чуть повернулся к своему дяде и лениво начал объяснять ему.

– В коттедже живет одна леди, красивая женщина. С ней знаком Куртье… и Мильтоун тоже посещал ее… иногда… Один раз поздно вечером… Эти негодяи воспользовались… намекая… Он может провалиться на выборах, если не прекратить это вовремя!.. Такая нелепость!.. По его мнению, Мильтоун, всегда такой положительный, поступил данном случае очень глупо, позволив этой даме выйти с собою на луг и ясно показав этим, где он засиделся так поздно… Нельзя же подчеркивать так свою близость с женщиной, не занимающей определенного положения и относительно которой никто ничего не знает.

Наступила минута молчания. Затем Уинслоу спросил:

– Что же надо сделать? Может быть, надо телеграфировать Мильтоуну? Ведь, подобного рода вещи распространяются с быстротою молнии.

Сэр Вильям, не склонный умалять значение вещей, предвидел большие неприятности. Гарбинджер объявил, что редактора газеты следовало бы поколотить за это. Известно ли кому-нибудь, что предпринял Куртье, когда ознакомился с содержанием статьи? А где он, кстати? Обедает в своей комнате.

Берти высказал предположение, что еще не поздно телеграфировать Мильтоуну, который, вероятно, находится в доме Валлейсов в Лондоне. Надо сразу прекратить неприятную историю…

И во всех этих рассуждениях проглядывало желание рассматривать происшедшее как величайшую дерзость и, говоря в переносном смысле, задать негодяям встряску, что было вполне естественным стремлением для молодых людей этого круга. Вдруг среди наступившего молчания раздался голос лорда Фиц-Гарольда:

– Как это должно быть неприятно этой бедной леди!..

Повернувшись в ту сторону, откуда раздался этот спокойный голос, к Гарбинджеру сразу вернулось самообладание, которое на время оставило его, и он прошептал:

– О, да, сэр, вы правы…