В конце лета 359 г. Констанций прибыл в Константинополь, чтобы начать масштабную подготовку к кампании против персов. Приготовления к походу продолжались до весны следующего года. Никогда, начиная с момента получения верховной власти, Констанций не оставался так долго в городе своего отца. Население благожелательно относилось к августу. Жители воздавали ему хвалу за термы, крытый портик и другие прекрасные здания, благодаря которым город заслужил название Каллиполя[268]. Торговцы выражали императору признательность за его новые постройки, которые связали порты и рынки, а университет — за основанную им библиотеку.
Готовясь к предстоящей схватке с персами, Констанций делал запасы оружия, требовал от населения новых рекрутов, вербовал или запрашивал в соответствии с федеративным договором отряды готов[269]. Ко всему прочему, он вызвал отборные войска из Галлии. В течение последних месяцев 359 г. император дважды приказывал отправлять на Восток галльские контингенты. Цезарь Юлиан, командовавший галльской армией, несмотря на сложную обстановку на рейнской границе, в точности выполнял эти распоряжения: в первый раз он послал два пехотных подразделения, а вслед за этим еще некоторое количество отрядов. Однако в феврале 360 г. пришел третий приказ, вызвавший возмущение солдат, которые, не желая покидать Галлию, провозгласили Юлиана августом[270].
В начале весны все приготовления Констанция к предстоящей кампании были окончены. Не подошли только галльские подразделения, и причина, вызвавшая их задержку, была пока неизвестна. Тем не менее, Констанций оставил Константинополь и выступил в поход. Он достиг Кесарии Каппадокийской[271], когда к нему прибыли послы с письмом от Юлиана, извещавшего о мятеже и о событиях, последовавших вслед за этим.
Трудно представить, что ощутил Констанций в тот момент, когда до него дошел смысл написанного. В любом случае он оказался перед дилеммой: двинуться ли немедленно против мятежников или же продолжить кампанию против персов. Он избрал последнее. Посчитав Юлиана за вошь, которая зарычала, он потребовал, чтобы тот ограничил свои амбиции рангом цезаря[272].
Прежде чем двинуть армию на «персидский фронт», Констанций пожелал упрочить союз с Арменией. Как было сказано выше, в 337/338 гг. император уже возвел на армянский трон Тирана. Однако в 350 г. Шапур отправил последнему письмо, приглашая прибыть к себе: «Клянусь великим богом Михром, — говорилось в послании шахиншаха, — мы не нанесем никакого вреда твоему царству, только ты поспеши повидаться с нами, дабы мы могли поразмыслить об общем благе»[273]. Тиран поверил Шапуру и отправился в Персию. Однако тот приказал схватить и ослепить своего гостя, а на армянский трон был возведен сын Тирана Арсак II. Спустя некоторое время Арсак прибыл в Ктесифон и на Евангелии поклялся в верности персидскому царю, поддержка которого показалась ему более надежной, чем римская. Действительно, начиная с 350 г. Констанций со своей армией находился в западных провинциях Империи, что же касается персов, то, хотя Шапур и должен был вести войну на далеких границах, его сатрапы совершали набеги на территорию Армении, не вызывая при этом никакой ответной реакции[274]. Ко всему прочему, часть армянской знати не желала альянса с Империей и продолжала придерживаться просасанидских позиций. Появление Констанция на Востоке заставило Арсака вернуться к идее союза с римлянами. В 357 (или 358) г. император оказал ему высочайшую честь, выдав за него Олимпиаду, которая была ранее невестой Константа[275]. Для заключения этого брака в Константинополь прибыл католикос Армении. Впрочем, спустя недолгое время после свадьбы Олимпиада была отравлена второй женой Арсака — Парандзем, которая подмешала ей в вино яд во время евхаристии[276]. Но ни эта семейная трагедия, ни последние поражения римлян, понесенные от персов, не заставили Арсака изменить своей позиции. Когда Констанций вызвал его к себе, то он прибыл и на этот раз поклялся (тоже, наверное, на Евангелии) хранить союз с Римом. Довольный достигнутым результатом, император, щедро одарив Арсака и его свиту, отпустил всех домой.
Расставшись с армянским царем, Констанций двинулся из Каппадокии через Мелитену, Лакатены и Самосату к Евфрату, переправившись через который прибыл в Эдессу. Здесь он ожидал несколько недель, пока соберутся все войска, шедшие ему на помощь; здесь же он делал необходимые запасы продовольствия. Все эти приготовления заняли довольно много времени, поэтому он смог выступить в направлении Амиды только после осеннего равноденствия[277]. Воздав дань памяти отважным защитникам города, Констанций направил путь к Безабде. К этому времени Шапур уже ушел в пределы своего царства, поэтому никто не смог бы оказать помощь оставленному им в крепости гарнизону.
Сначала Констанций предложил персам либо самим покинуть Безабду, либо перейти на сторону римлян, польстившись на повышения и награды. Однако находившиеся в крепости воины были закаленными в боях ветеранами, к тому же все они происходили из знатных родов, а потому предложение римской стороны было принято ими с выражением презрения и отчаянным мужеством.
На следующий день римляне начали штурм, стараясь как можно ближе подойти к крепости под прикрытием различных навесов и передвижных щитов. Однако неприятельские метательные снаряды пробивали эти легкие защитные сооружения и наносили раны солдатам. Увидев это, император приказал прекратить атаку.
Еще один день нападавшие потратили на то, чтобы построить более прочные осадные приспособления, после чего повторили свою попытку. Им удалось вплотную приблизиться к вражеским стенам. Но сверху на них полетели большие камни, разбивавшие их винеи* и черепахи*.
Не добившись успеха, римляне стали возводить вокруг города насыпные валы, с высоты которых они могли бы беспрепятственно поражать противника.
На девятый день упорных боев римляне решили использовать таран, с помощью которого персы однажды уже захватили Антиохию. Брошенное отягощенными добычей войсками Шапура I (241–272 гг.), это чудовищных размеров орудие пролежало в разобранном состоянии на римском оружейном складе, и вот теперь настало время, когда оно должно было послужить на погибель своим создателям.
Сначала таран сильно перепугал защитников Безабды. Но как только его подвели к одной из башен, им удалось накинуть петли канатов на ударную балку орудия и заблокировать ее в поднятом состоянии. Затем они стали поливать таран расплавленной смолой, бросать на него камни и зажигательные снаряды.
Чтобы окончательно парализовать действия римлян, персы отважились на вылазку. Опрокинув неприятельские сторожевые посты, они принялись забрасывать стоявшие у стен осадные орудия факелами и горшками, заполненными зажигательной смесью. Эта попытка не имела успеха: персы были отброшены назад, и все, кто не успел укрыться, погибли. Вслед за тем, поднявшись на возведенные валы, римляне засыпали защитников крепости камнями, стрелами и пулями пращей.
Сражение приняло ожесточенный характер. Тогда персы, понимая, что помощи им ждать неоткуда, решили повторить атаку. Они неожиданно вышли из ворот и снова попытались поджечь осадные орудия, на этот раз при помощи железных корзин, наполненных горючими материалами. Римляне бросились на неприятелей, и им удалось перерубить веревки, опутавшие большой таран, а затем с величайшим напряжением сил, в полуобгоревшем виде, отодвинуть его на безопасное расстояние. Конец ожесточенной битве положила ночь. Утром римляне оттащили подальше от городских стен остальные уцелевшие осадные приспособления.
Новый штурм решено было провести, атакуя персов с насыпных валов, достигших уже необходимой высоты. На них были размещены пращники и лучники, а на самых высоких точках — дополнительно еще две баллисты. После этого, построившись тремя колоннами, неся штурмовые лестницы, римляне пошли на приступ. Пользуясь тем, что противник в страхе перед баллистами прячется за крепостными зубцами, римляне снова подвели большой таран и стали разрушать одну из крепостных башен, и одновременно, используя кирки, секиры и ломы, старались разобрать каменную кладку стен. Неся большие потери от выстрелов баллист, персы вновь отважились на вылазку. В то время как меньшая часть гарнизона оставалась на стенах, его основные силы вышли через ворота. Бросившись вперед с обнаженными мечами, этот отряд завязал рукопашную схватку. За ним следовал другой персидский отряд, бойцы которого несли небольшие жаровни с углями. Пока их товарищи отчаянно рубились с врагом, они ползком добрались до вала и подсунули под него пылающие угли. Каркас постройки состоял из деревянных брусьев; пространство между ними было заполнено лозняком и камышом. Поэтому пламя очень быстро охватило все сооружение. Римлянам, стоявшим наверху, с трудом удалось оставить вал и спасти свои баллисты. Конец кровопролитию положило наступление вечера.
Холодное время года вынуждало Констанция прекратить осаду. Однако он все еще надеялся, что, возможно, недостаток продовольствия заставит гарнизон сложить оружие. Поэтому некоторое время, не предпринимая решительных действий, император продолжал стоять под Безабдой.
Начавшиеся проливные дожди скоро превратили почву в непроходимую грязь. Надвигались зимние холода. Солдаты были раздражены и могли поднять бунт. В этих обстоятельствах Констанций решил отказаться от потребовавшего стольких сил предприятия, снял осаду и ушел на зимние квартиры в Антиохию[278], чтобы там начать подготовку к новой военной кампании. Вот только неясно было, с каким врагом ему придется сражаться: с внешним или с внутренним...
Как бы то ни было, понимая, насколько велики ставки (по большому счету, поражение могло стоить ему власти, а то и жизни), Констанций взялся за дело с большим размахом. Он формировал новые кавалерийские отряды, пополнял легионы новобранцами, требовал от людей всех сословий доставлять для армии одежду, оружие, метательные машины, провиант и транспортные средства. Укрепляя дружеские отношения с царями Армении и Иверии, он отправил к ним посольства с богатыми дарами.
Несмотря на эту активную деятельность, Констанций нашел время, чтобы подумать и о своих сердечных делах: потеряв в 360 г. Евсевию, император нашел себе новую спутницу жизни — Фаустину, на которой женился в Антиохии (361 г.).
После долгих раздумий и совещаний с военачальниками Констанций решил сначала совершить поход через Иллирик и Италию, чтобы захватить ничего не ожидающего Юлиана, «как дичь», по образному выражению самого императора[279]. Констанций был уже готов двинуть свою армию на запад, когда с восточной границы пришли тревожные донесения: к берегам Тигра снова шла огромная армия Шапура. Скрепя сердце, император был вынужден отказаться от «охоты на дичь», оставить Антиохию и, с возможной поспешностью собрав войска, броситься к Евфрату. Переправившись на противоположный берег по понтонному мосту близ Каперсаны, Констанций скоро достиг Эдессы, где стал ждать новых сообщений от разведчиков.
Но, вопреки всем ожиданиям, Шапур не переходил Тигр. Шпионы доносили, что персидский царь хочет знать волю богов и ждет благоприятных знамений. Констанций мог бы воспользоваться бездействием противника. Ему ничего не стоило, не встречая сопротивления, дойти до Тигра. Вместе с тем императору было важно сохранить свою армию в целости, чтобы не уменьшить шансы на победу в уже разгоревшейся гражданской войне, которая сейчас казалась ему уже более важной.
Пребывая в сомнениях относительно того, какое решение надлежит выбрать, Констанций, тем не менее, отправил магистров Арбециона и Агилона с большими силами к Тигру, чтобы они следили за тем, в каком направлении двинется царь. В случае если враги начнут переправу, магистры не должны были вступать с ними в бой, но поспешно отступить. Сам император с основными силами по-прежнему оставался в Эдессе, готовясь при необходимости дать генеральное сражение.
В это время были получены донесения, что Юлиан готов устремиться во Фракию и дожидается только идущих из Галлии подкреплений. Тогда Констанций понял, что дальнейшее промедление становится для него смерти подобным: силы Юлиана росли по мере того, как его войска занимали провинцию за провинцией, а он сам, ожидая, когда маги изрекут шахиншаху волю Ахура-Мазды, рискует встретиться с мятежным кузеном под самыми стенами Эдессы.
И Констанций принял единственно возможное в сложившихся обстоятельствах решение: о Месопотамии пусть позаботятся солдаты, запертые в стенах городов и крепостей, а ему нужно приложить все силы для спасения своей власти. Он тут же приказал части армии выступить налегке и двигаться на запад, воспользовавшись повозками государственной почты*.
Но на следующий день пришло неожиданное известие: не получив благоприятных знамений, Шапур отказался от вторжения на римскую территорию и ушел от границы. Руки Констанция оказались развязаны. Оставив в Месопотамии только ее обычный гарнизон, со всей остальной армией он быстро направился в Гиераполь[280].
Арбециона и Гуомария, возведенного в ранг магистра конницы Галлии, Констанций послал занять перевал Сукки, отделяющий Иллирик от Фракии, а сам устремился в Антиохию. Здесь он до конца сентября провел время в военных приготовлениях, и в середине октября наконец двинулся в направлении Константинополя.
Неизвестно, чем мог бы закончиться этот поход, который, возможно, нанес бы силам Империи урон не меньший, чем предыдущая гражданская война, но случилась странная вещь, определенно указывавшая на вмешательство в дела смертных высших сил. Совершив переход (седьмой со времени выхода из Антиохии) до Тарса, император почувствовал легкую лихорадку, однако, посчитав, что его недомогание могло быть следствием усталости от проделанных маршей, не придал этому обстоятельству особого значения и двинулся дальше, по трудным дорогам, до Мобсукрены — станции на границе Киликии. Но, достигнув этого пункта, находившегося у подножия гор Тавра, Констанций занемог настолько сильно, что оказался не в состоянии продолжать путь. Вероятно, его здоровье пошатнулось до такой степени, что у него не осталось никаких сомнений относительно своей дальнейшей участи.
Чувствуя скорое приближение конца, император пожелал креститься, чтобы предстать перед Всевышним, очистившись от всех прегрешений, которые вольно или невольно были совершены им на протяжении земного пути. Он был крещен Эвзоием, арианским епископом Антиохии, и умер в Мобсукрене, в возрасте 40 лет, 3 ноября[281].
На пороге смерти Констанций нашел в себе силы подумать об участи государства, у руля которого стоял четверть века. Желая избежать губительных катаклизмов, он имел достаточно мудрости и величия души, чтобы объявить Юлиана, смерти которого еще недавно желал так неистово, своим преемником.
Существует мнение, что неспособный к рефлексии Констанций, который к тому же был уже слишком слаб, не мог принять подобного решения и оно исходило от его высокопоставленных чиновников и военачальников, не желавших ввязываться в гражданскую войну, для которой не оставалось причин. Вместе с тем нельзя исключать, что Констанций, всегда реалистично оценивавший ситуацию, смог совладать с ненавистью к Юлиану и сам выразил это желание, позволявшее не только урегулировать политический кризис, но и сохранить власть за своей династией[282]. Какими бы причинами не был обусловлен этот выбор, он был верным. Достойным императора...
К Юлиану отправили комитов, которые должны были объявить ему о происшедшем и просить его принять власть над восточной половиной Империи[283].
Констанций II. Изображение на золотом солиде.
Легенда: CONSTANTI–VS P F AVG — Constantius pius felix augustus (Констанций благочестивый счастливый август)
Персы блокируют римский таран.
Рис. И. В. Кирсанова
Штурм Безабды.
Рис. И. В. Кирсанова