Хотя обстоятельства долгое время не позволяли Констанцию вернуться на «восточный фронт», он не терял из поля зрения ситуацию, складывавшуюся на римско-персидской границе. Оратор Фемистий утверждает, что император заставил персов просить мира[210], однако в действительности инициатива проведения переговоров исходила от самого Констанция, желавшего избежать активизации военных действий в Месопотамии до того момента, пока ему не удастся установить прочный мир на Дунае.

В 355 г. на восточную границу был отправлен Клематий — один из секретных агентов по особым поручениям*, который должен был наблюдать за передвижениями персидских войск. Клематий отметил, что персы перемещаются в направлении римской территории, о чем уведомил сначала префекта претория Флавия Стратегия Музониана[211], а затем уже из Антиохии отправил эти данные в императорскую ставку.

Вероятно, приблизительно в то же самое время Музониан, действуя совместно с дуксом* Месопотамии Кассианом, получил через своих «умелых и ловких в обмане»[212] шпионов, достоверную информацию о том, что происходит на самых дальних окраинах Персидского царства. Эти соглядатаи сообщили ему, что Шапур несет большие потери в людях и с трудом отражает нападения враждебных племен.

Все поступившие с восточных рубежей сведения были обсуждены в консистории*. После чего было принято решение отправить для ведения переговоров нотария* Спектата — племянника ритора Либания; Спектат непосредственно зависел от императора и был главным лицом, представлявшим на переговорах римскую сторону[213].

Одновременно с миссией Спектата Музониан должен был вступить в тайные переговоры с кем-нибудь из персидских сатрапов, командовавших в пограничных провинциях, и убедить его написать шахиншаху письмо, в котором советовал бы заключить с римлянами мир. Эта двойная стратегия позволяла Констанцию не прерывать переговорный процесс даже в случае, если на официальном уровне не будет достигнуто никаких положительных результатов. Вместе с тем, если бы Музониану сопутствовал успех, то император поддержал бы его демарш, но при неблагоприятном исходе участие главы государства осталось бы в тени и его личный престиж не пострадал бы.

Музониан поручил Кассиану вступить в тайные переговоры с сатрапом Тамсапором, который в звании командующего охранял всю территорию, лежавшую на персидском берегу Тигра[214]. Кассиан отправил нескольких солдат, которые стали подстрекать персидского военачальника обратиться к царю с советом заключить с императором мир и, обезопасив себя на западных рубежах, обратить все силы на борьбу с племенами, атаковавшими Персидскую державу.

Однако итоге эта тонкая дипломатическая игра, спланированная Констанцием, не имела успеха. Скорее даже напротив: персы увидели во всех действиях римлян явное проявление их слабости. Подобная мысль зародилась уже в голове Тамсапора, который в письме своему повелителю сообщал, что подавленный тяжелыми войнами Констанций просит о заключении мира[215].

В начале марта[216] 358 г. в Сирмий прибыло персидское посольство во главе с военачальником Нарсеем, вручившее императору письмо шахиншаха. Этот документ Аммиан приводит целиком. Присутствие в его тексте обычных формул, которые персидские цари использовали при обращении, свидетельствует в пользу высокой степени его аутентичности, хотя, несомненно, что римский историк подверг его частичной переработке. Послание царя проникнуто гордым осознанием своей силы и нежеланием идти на какие-либо компромиссы ради прекращения войны и отказываться от политики, проводившейся первыми Сасанидами. Шапур напоминает, что его «предки» владели землями вплоть до границ Македонии, и требует возвращения Армении и месопотамских провинций, которые были «коварно отняты» у его деда. Заканчивается письмо словами, в которых звучит уже неприкрытая угроза: «Во всяком случае, я тебе заявляю: если это мое посольство вернется без всякого результата, то по окончании времени зимнего отдыха я поспешу со всей возможной быстротой выступить против тебя со всеми своими силами и буду питать надежду на успех в уверенности в своем счастье и сознании справедливости предлагаемых мною условий»[217].

Снисходительный и в чем-то даже презрительный тон письма шахиншаха был настолько резким, что Нарсей попытался смягчить его смысл[218]. Тональность письма была тревожным симптомом, указывающим на то, что Шапур ощущал себя достаточно сильным, чтобы навязывать римлянам на переговорах свои условия. Это значило только одно: царь надеется в скором времени обустроить дела на восточных рубежах своей державы и возобновить наступление на Месопотамию.

В консистории долго обсуждали, какой должен быть дан ответ на «наглые» требования шахиншаха, пока наконец не был составлен документ следующего содержания: «Я, Победитель на суше и на море, Констанций, Август вовеки, шлю привет моему брату царю Сапору.

Приветствую твое благополучие, как будущий твой, если захочешь, друг; но твою жадность, никогда не убывающую и все ширящуюся, жестоко порицаю. Ты требуешь Месопотамию как свою собственность, а также и Армению, и советуешь отнять от живого тела некоторые его части, чтобы тем обеспечить его благополучие на последующее время. Этот совет лучше сразу отклонить, чем поддерживать его согласием в какой-либо форме. Узнай поэтому истину без всякой хитрой притаенности, в прозрачной ее чистоте, истину, которую нельзя запугать никакими пустыми угрозами. Мой префект претория, полагая, что он предпринимает дело, направленное к общему благополучию, завел без моего ведома с твоим полководцем через каких-то людей низкого состояния речи о мире. Я не отказываюсь и не отвергаю мира, только бы он был почетный и благородный и ни в каком отношении не ронял ни моей чести, ни моего величия. В ту пору, когда волны зависти, не раз воздымавшиеся на меня, умиротворены целым рядом моих подвигов, когда по уничтожении тиранов весь римский мир повинуется мне, нелепо и бессмысленно было бы отрекаться от того, что я долго сохранял нерушимым, когда еще правил только в восточных областях. Так пусть же прекратятся запугивания, с которыми подступают к нам по обычаю. Ведь не может быть сомнения в том, что иной раз мы не из трусости, а по чувству самообладания вели скорее оборонительную, чем наступательную войну. А когда нас задевают, то мы отстаиваем наше достояние с мужественным воодушевлением доброго дела. По опыту и из истории мы знаем, что лишь изредка в некоторых битвах колебалось римское дело, но конечный исход войн никогда не оказывался в ущерб для римлян»[219].

Как и следовало ожидать в подобной ситуации, Констанций настаивал на том, что предложение начать мирные переговоры принадлежит не ему, а префекту Музониану, действовавшему якобы исключительно по собственной инициативе.

Этот ответ 20 марта был вручен Нарсею. Несмотря на неудачный исход первого раунда переговоров, спустя пять дней после отъезда персидского посольства Констанций отправил в Персию новую миссию, в состав которой входили Спектат, комит Проспер и философ Евстафий. Последний был выбран по совету Музониана — наглядная демонстрация того, что префект действовал в соответствии с указанием императора.

Посольство должно было передать шахиншаху письмо и подарки императора и предложить мирный договор на условиях сохранения статус-кво. Вместе с этим римским посланцам было предписано всеми способами задержать военные приготовления персов, чтобы дать время укрепить оборону месопотамских провинций[220].

Посольство прибыло в Ктесифон в начале мая 358 г. Твердо придерживаясь полученных инструкций, послы настаивали на том, чтобы при заключении мира не поднимался вопрос о положении Месопотамии и Армении. Однако Шапур не хотел и слышать об этом и грозил продолжением войны. Посольство пробыло в Ктесифоне достаточно долго, но в конечном итоге вынуждено было покинуть персидскую столицу, так ничего и не добившись. 10 июня оно было уже в Антиохии, а 10 июля — в Сирмии, где доложило Констанцию, возвратившемуся из победоносной кампании против сарматов, о результатах (или, скорее, об отсутствии таковых) своей встречи с шахиншахом. Несмотря на этот явный дипломатический провал, Констанций снарядил новое посольство, в состав которого вошли комит Луциллиан и нотарий Прокопий[221]. Верил ли император, что им удастся убедить Шапура заключить мир, или же он надеялся оттянуть начало очередной фазы активных военных действий, неизбежность которой стала уже очевидна? А может, Констанций просто хотел через своих посланцев, по совместительству выполнявших роль шпионов, получать оперативную информацию о намерениях врага[222]? Хотя Луциллиану и Прокопию не удалось ни заключить мира, ни отсрочить войну, но с последней задачей они справились вполне успешно.

В июне 359 г. Констанций получил тревожное известие с восточной границы: Шапур со всеми своими силами, а также контингентами союзных царей переправился через Евфрат и вступил в пределы римской Месопотамии[223]. Так начался новый период Персидской войны, отраженный, в отличие от предыдущего, достаточно подробно в сочинениях римских историков, среди которых были не только современники, но и участники произошедших событий.

В соответствии с традицией, начало которой положили греки, причину военных неудач принято видеть в чрезмерном численном превосходстве противника, а еще более — в злокозненности отдельных лиц, которые, движимые личными интересами (как правило, из банальных корыстных побуждений), предают свое отечество и переходят на сторону врага, сообщая ему стратегически важную информацию. В этом отношении вторжение Шапура в 359 г. соответствует всем канонам античной историографии.

Роль Эфиальта[224] на этот раз была уготована Антонину из Нисибиса[225], который был сначала купцом, затем счетоводом при дуксе Месопотамии, а потом поступил на военную службу в качестве протектора. Он был достаточно известным человеком, но, взяв деньги в долг у могущественных и высокопоставленных лиц, не смог с ними расплатиться. Понимая, что дело в суде он все равно проиграет (ведь судьи, как сообщает Аммиан, «склонны оказывать покровительство влиятельным людям»), Антонин согласился признать себя должным ту сумму, которая, по соглашению с кредиторами, была внесена в казначейские книги. Оказавшись в безвыходной ситуации, несчастный протектор задумал спастись, совершив государственную измену. Прекрасно владея греческим и латинским языками, Антонин стал повсюду собирать секретные сведения, касавшиеся расположения и численности римских войск, инструкций, которые были у них на случай начала военных действий, имевшихся запасов продовольствия и снаряжения. Между тем приближался срок уплаты долга, и государственный казначей[226] начал проявлять неделикатную настойчивость. Поэтому Антонин не стал долее откладывать выполнение своего плана. Чтобы не вызвать ни у кого подозрения, он купил на самой границе, на берегу Тигра, именьице, которое мог посещать со всей многочисленной родней. На самом же деле через друзей, умевших хорошо плавать, изменник вступил в переговоры с Тамсапором, с которым он уже успел наладить сношения ранее. Когда договоренность была достигнута, персидский полководец послал на римскую сторону отряд своих людей, с помощью которых Антонин погрузил на лодки семью, родственников и все то, что хотел забрать из имущества, и в начале ночи переправился на персидскую территорию.

Тамсапор отправил Антонина к царю, который встретил его если не с распростертыми объятиями, то, по крайней мере, весьма радушно. Перебежчику было даже предоставлено почетное право носить тиару — честь, позволявшая ему участвовать в царском столе, присутствовать на проводившихся царем совещаниях и высказывать при этом свое мнение. «И он не при помощи шестов и канатов, как говорится, то есть не какими-нибудь обходными путями, а на всех парусах понесся против своего отечества и стал разжигать царя»[227]. Предоставив персам собранные им сведения, Антонин убеждал Шапура не медлить с вторжением, не дожидаться весны, но уже зимой неожиданно напасть на Месопотамию[228]: пока основная часть римской армии находится с императором в Иллирике, царь легко смог бы расширить свои владения.

В то самое время, когда Антонин неустанно подогревал воинственный пыл шахиншаха, Урзицин, командовавший ранее войсками восточных провинций, был вызван в императорскую ставку, а на его место был назначен магистр конницы Сабиниан. Последний не обладал энергией и талантами своего предшественника. «Человек [...] до крайности ограниченный, который едва ли без страха способен был перенести веселый шум пирушки, не говоря о шуме битвы», — пишет о нем Аммиан[229]. Назначение Сабиниана сразу же вызвало волнение в провинциях, и очень скоро весть о произошедшей перемене достигла персидских пределов. Чтобы обсудить сложившееся положение дел, Шапур собрал военный совет. Высказывались различные точки зрения, но в итоге был принят план Антонина, который убеждал царя не тратить время и силы под стенами хорошо укрепленных месопотамских крепостей и городов, а форсировать Евфрат и захватить лишенные защиты богатые города Сирии и Киликии, которые давно не страдали от вражеских нападений.

Такова история о предателе Антонине, изложенная Аммианом[230]. Впрочем, вряд ли в действительности Антонин сыграл столь заметную роль в решении шахиншаха продолжить активную борьбу за утраченные провинции. Новое наступление персов было вызвано не застольными речами римского перебежчика, а верностью Шапура однажды выбранному им политическому курсу. Получив данные о дислокации римских войск, собранные Антонином, царь мог составить более точный и продуманный план предстоящей кампании, а последующие события показали, что усилия изменника не пропали даром.

Итак, Шапур начал подготовку к большому военному походу: в течение всей зимы он собирал продовольствие, снаряжение и войска[231], о чем пограничные дуксы постоянно получали донесения от своих шпионов, зорко следивших за всем, что происходило в стане противника[232]. Дуксы отсылали собранные сведения Сабиниану, откуда информация поступала уже в ставку Констанция. Поэтому, когда стало известно, что шахиншах вопрошает о будущем своих магов, у римского командования не осталось никаких сомнений: ближайшей весной (359 г.) во главе огромной армии Шапур перейдет границу.

Урзицин вместе со своей свитой уже достиг пределов Фракии, когда получил письмо императора, предписывавшее ему срочно возвращаться в Месопотамию[233]. Аммиан утверждает, что верховное командование осталось в руках Сабиниана и Урзицин должен был подчиняться ему. Более вероятным представляется, однако, то, что оба магистра наделялись равными полномочиями: один из них (Сабиниан) должен был разместить свою штаб-квартиру в Эдессе, чтобы защищать ближайший к Евфрату регион, а другому (Урзицину) надлежало действовать либо восточнее (в Нисибисе), либо севернее.

Полагая, что Шапур двинется обычным путем, Урзицин кинулся к Нисибису, чтобы по возможности подготовить его к осаде. Пока он со своими людьми принимал все необходимые меры, на горизонте со стороны Тигра стали появляться клубы дыма и вспыхивали огни, свидетельствовавшие, что персидские грабительские отряды опустошали римские селения. Урзицин испугался, что враги займут дороги. Поэтому, чтобы не оказаться в ловушке, он поспешно оставил город со всей своей свитой. Как только его отряд проделал две мили, то столкнулся с потерявшимся восьмилетнем мальчиком. Об этом эпизоде можно было бы и не упоминать, но он едва не стоил жизни человеку, благодаря которому мы столь детально информированы о произошедших событиях. Магистр приказал одному из своих доместиков* отвезти ребенка в город. Этим доместиком оказался Аммиан Марцеллин. Он выполнил полученный приказ и, ссадив мальчика у полуоткрытых задних ворот Нисибиса, погнал коня, желая как можно быстрее присоединиться к товарищам. Однако недалеко от города он налетел на персидских всадников, которые бросились его преследовать. Лишь благодаря быстроте своего коня будущий историк смог уйти от погони. Когда он увидел Урзицина и его приближенных (они отдыхали, пустив коней пастись), Аммиан стал подавать им знаки, что неприятель гонится за ним по пятам. Его заметили и, быстро собравшись, помчались дальше. Наступила ночь. Чтобы сбить преследователей с толку, решено было укрепить на спине вьючной лошади светильник и погнать ее налево, тогда как отряд повернет направо, к горным отрогам. «Если бы не эта хитрость, — замечает Аммиан, — то мы были бы окружены, взяты в плен и попали во власть врага»[234].

Спустя некоторое время отряд Урзицина прибыл в Амиду[235] — наиболее значительный город, находившийся севернее гор Тур-Абдина. Проделанный из Нисибиса путь указывает на то, что магистр, возможно, ставил перед собой задачу проинспектировать римские крепости, которые в случае персидского нашествия должны были сделаться убежищем для окрестного населения.

Специальные агенты привезли в Амиду зашифрованное послание нотария Прокопия, все еще находившегося в Персии с римским посольством. Документ представлял собой пергамент, исписанный тайнописью и спрятанный в ножнах меча. Содержание его было следующим: «Далеко отослав греческих послов, может быть, даже с целью предать их смерти, престарелый царь, не довольствуясь Геллеспонтом, намерен навести мосты на Гранике и Риндаке и наводнить Азию многочисленными народами. И сам по себе он вспыльчив и свиреп, а тут еще его возбуждает и поощряет преемник римского императора Адриана. Пришел конец Греции, если она не будет настороже»[236]. Этот «туманный» текст был понят следующим образом: «персидский царь перейдет через Анзабу и Тигр и под влиянием уговоров Антонина хочет стать владыкой Востока»[237].

Чтобы получить более точные сведения о силах врага, на территорию находившейся под властью персов Кордуэны в июне-июле был отправлен Аммиан в сопровождении одного центуриона. Сатрап Кордуэны[238] Иови-ниан втайне сочувствовал римлянам и был готов оказать им помощь. Он хорошо встретил Аммиана[239] и дал ему надежного проводника, который отвел его в горы, в место, откуда тот мог обозревать всю равнину на 50 миль вокруг. Римским соглядатаям пришлось ждать два дня, прежде чем показался авангард персидской армии. «[...] И когда в третий раз взошло солнце, — вспоминает Аммиан, — мы увидели все окружающее пространство до того, что по-гречески называется «горизонт», заполненным несчетной массой войск, а во главе — царя, блиставшего пурпуром своего одеяния. Рядом с ним с левой стороны ехал Грумбат, новый царь хионитов, человек средних лет, уже покрытый морщинами, правитель выдающегося ума и прославленный множеством побед. С правой стороны ехал царь албанов, равный с первым по месту и почет у, а позади — различные командиры, выделяющиеся по уважению и власти, за ними следовали в огромном количестве отобранные люди из отборных сил соседних народов, приученные продолжительными упражнениями переносить всякие тяготы войны. Доколе станешь ты, любительница сказаний Греция, рассказывать нам о Дориске, фракийском городе, и исчислении войска путем поочередного загона в загородки! Но нет, я предпочитаю быть осторожным и даже, признаюсь, робким и ничего не преувеличиваю, а говорю только то, что засвидетельствовано точными и достоверными показаниями очевидцев»[240]. По мнению Аммиана, эта армия насчитывала не менее 100 000 воинов[241].

Когда были получены доподлинные известия о приближении персов, дукс Месопотамии Кассиан и наместник той же провинции Евроний отдали приказ сельскому населению оставить город Карры, имевший слабые укрепления, сжечь на полях хлеб и искать спасения в другом месте. В то же время были отправлены трибуны с протекторами, которые должны были укрепить правый берег Евфрата фортами и палисадами, а также разместить в местах, удобных для переправы, метательные орудия. Как представляется, стратегия, которой придерживались как Сабиниан, так и Урзи-цин, была основана на убеждении (подкрепленном секретным письмом Прокопия), что Шапур намерен перейти Евфрат и захватить весь Восток, то есть двинуться через Сирию к Антиохии. По утверждению Либания, изменник Демарат (Антонин) обещал передать царю город (Антиохию), «будто улов в верше (садке. — А. Б.)»[242].

Действительно, на этот раз персидский царь решил не тратить свои силы под неприступными стенами Нисибиса. Достигнув селения Бебаза[243], находившегося в 100 милях от города Константины, Шапур повернул вправо, намереваясь напасть на крепости Берзалон[244] и Клавдии[245]. Это решение было вызвано тем обстоятельством, что вся местность, до Константины, представляла собой пустыню, практически лишенную воды. Но даже если бы персам удалось пройти этот участок пути, то они не смогли бы форсировать Евфрат вброд, поскольку из-за таяния снегов река широко разлилась. Выбранный маршрут, хотя и вынуждал их сделать большой крюк, однако гарантировал им изобилие всяких припасов, ввиду того что римляне, полагавшие, что враг изберет кратчайшую дорогу, не стали уничтожать собранное на складах продовольствие. К тому же Евфрат в тех местах был узок и мелководен.

Узнав от разведчиков о принятом персами решении, отряд Урзицина, следивший за движением армии Шапура, поспешил в Самосату, чтобы разрушить мосты у Зевгмы и Каперсаны и таким образом воспрепятствовать персидской переправе.

Однако этот план провалился из-за небрежности солдат, которым была поручена охрана тех мест. Два подразделения иллирийских всадников оставили ночью свои посты. Воспользовавшись этим, большой отряд персов укрылся в засаде за холмами по соседству с Амидой. Поэтому Урзицин со своими людьми, двигавшийся к Самосате, неожиданно для себя наткнулся на неприятеля. Несмотря на численное превосходство персов, магистр решил не отступать и дал сигнал готовиться к бою.

Когда враждующие стороны уже двинулись навстречу друг другу, впереди персов вдруг показался Антонин. Урзицин узнал его и обругал, назвав предателем и злодеем. Антонин снял с головы тиару, сошел с коня и, поклонившись почти до земли, приветствовал магистра. Затем, держа руки за спиной, что является жестом просителя, он обратился к Урзицину с такими словами: «Прости, блистательный комит! Крайность, а не собственная воля привела меня к тому, что я сам признаю преступным. Несправедливые кредиторы меня погубили, как ты сам знаешь. Ведь и ты сам, со своим высоким положением, заступавшийся за меня в моей нужде, не смог положить предела их корыстолюбию»[246].

Около получаса стояли войска друг перед другом, не вступая в решительную схватку, как вдруг в задних рядах римского строя раздались тревожные крики: в тылу показался отряд персидских катафрактов, летевший на них во весь опор. Тут же начался спонтанный бой. Римский строй рассыпался. Каждый искал спасения лишь для себя, и все бросились в разные стороны. Вспоминая об этом яростном бое, Аммиан пишет: «Отчаявшись в спасении своей жизни, мы бились храбро и были оттеснены к крутым берегам Тигра. Одни бросались вниз, но под тяжестью вооружения застревали на мелких местах русла реки; другие попадали в водовороты и тонули; некоторые сходились с врагом и бились с переменным успехом; а некоторые в ужасе перед множеством вражеских отрядов бросились на ближайшие отроги горной цепи Тавра»[247].

Урзицину с одним трибуном и конюшим удалось уйти от погони в ближайшие отроги Тавра. Сам Аммиан должен был помочь раненому товарищу, а затем во весь опор скакать по направлению к Амиде. В город вела только одна узкая дорога, поэтому она очень быстро оказалась забитой большим количеством всадников враждующих сторон. «Здесь, смешавшись с персами, которые одновременно с нами бросились на эти высоты, — пишет Аммиан, — мы простояли без движения до восхода солнца в такой тесноте, что трупы убитых, сжатые столпившимися людьми, не могли найти места, чтобы упасть на землю, и один солдат передо мной, которому удар меча разрубил голову на две половины, стоял на месте, сжатый отовсюду, словно столб. Множество снарядов изо всяких метательных орудий летели с зубцов стен, но наша близость к стенам спасала нас от опасности. Наконец я проник через боковой вход в город и обнаружил, что он переполнен множеством людей обоих полов, пришедших из окрестностей. Случайно как раз в эти дни в предместье была обычная ежегодная ярмарка, и кроме приезжих купцов было множество съехавшихся сюда крестьян. Страшный шум стоял повсюду: одни оплакивали погибших, другие стонали, будучи ранены насмерть, а многие просто звали кого-то из своих близких, кого не могли найти в тесноте»[248].

По совету Антонина, Шапур повернул вправо от Безабды и пошел на Горру, Мейакарире и Харху. Путь его армии проходил мимо двух римских фортов Реман и Бузан. Перебежчики сообщили царю, что многие знатные лица, полагая, что эти крепости находятся в недоступных местах, хранили там наиболее ценное имущество. Кроме того, там же с маленькой дочерью находилась одна красивая женщина — жена Краугазия, занимавшего видное положение в сенате Нисибиса. Шапур подошел к фортам. Он желал поживиться богатой добычей, а кроме того, надеялся на то, что Краугазий, испуганный тем, что его жена оказалась в плену у персов, будет готов на все, чтобы вызволить ее, в том числе и на предательство родного города. Царь не ошибся в расчетах. Римские гарнизоны капитулировали без боя. Шапур приказал привести к нему жену Краугазия и милостиво обошелся с ней, обещав, что она в скором времени сможет увидеться с мужем. Позднее эта женщина тайно послала своего слугу в Нисибис, чтобы он сообщил Краугазию обо всем произошедшем. Придя в город, посланник сказал властям, что его госпожа, очевидно, погибла, а сам он бежал из персидского плена. Но, явившись к сенатору, он передал ему, как обстоят дела на самом деле. Краугазий ответил, что он готов последовать за женой, если это не будет сопряжено с опасностью для его жизни. Получив эти известия, жена Краугазия обратилась к Тамсапору, чтобы тот передал шахиншаху о желании ее и мужа перейти под его власть. Однако внезапное появление в Нисибисе человека, пришедшего из персидского плена, и столь же внезапное его исчезновение возбудили подозрение у командовавшего войсками дукса Кассиана и других начальствовавших лиц, заявивших, что все это произошло с ведома самого Краугазия. Над последним нависла угроза обвинения в государственной измене. Краугазий боялся, что власти узнают о том, что его жена не только жива, но и пользуется уважением у персов. Он решил бежать из города. Для вида он посватался к знатной девушке и якобы для того, чтобы подготовиться к свадьбе, отправился на свою виллу, находившуюся в восьми милях от Нисибиса. В действительности же, едва отъехав от города, он погнал коня навстречу персидскому грабительскому отряду, о появлении которого он получил сведения заранее. Узнав, кто он такой, персы доставили перебежчика к Тамсапору, который препроводил его к шахиншаху. Краугазию были возвращены его имущество и слуги, а также его жена, сам же он занял при персидском дворе второе место после Антонина[249].

Спустя некоторое время персы захватили еще одну римскую крепость — Зиату и двинулись к Амиде.

В обычное время гарнизон Амиды состоял из Пятого Парфянского легиона и отряда туземной кавалерии. Но на помощь ему успели подойти еще шесть подразделений, и среди них упомянутые выше Супервенторы и Превенторы, которыми командовал Элиан, дослужившийся уже до звания комита. Кроме того, в городе находился отборный отряд конных лучников. Когда вражеская армия подошла к городу, то за его стенами собралось уже около 20 000 человек, среди которых, кроме военных и жителей, было много беженцев.

Амида не была главной целью похода Ша-пура. Он, следуя советам Антонина, спешил продвинуться дальше, туда, где он мог надеяться на богатую добычу. Вероятно, в первое время шахиншах рассчитывал, что легко сможет склонить защитников к капитуляции. Поэтому он бесстрашно разъезжал перед городскими воротами, окруженный блестящей свитой. Однако, когда он подъехал слишком близко, так, что можно было разглядеть черты его лица, со стены в него полетели различные метательные снаряды, а одно копье даже пронзило его плащ. Произведенное на него нападение шахиншах посчитал «наглым святотатством». «Он кричал, — пишет Аммиан, — что совершено посягательство на владыку стольких царей и народов, и грозил приложить все усилия к тому, чтобы снести этот город с лица земли»[250]. Приближенные Шапура смогли убедить его смягчить гнев и на следующий день предложить городу сдаться. Неизвестно, чем закончились бы эти переговоры, если бы не один меткий выстрел, который погубил Амиду, но зато спас от разорения целые провинции.

На рассвете царь хионитов Грумбат, взявший на себя задачу договориться с защитниками города, подъехал к стенам, окруженный отрядом телохранителей. Но прежде, чем он начал говорить, стрела, выпущенная из баллисты, пробила панцирь и поразила насмерть сына Грумбата, стоявшего рядом с отцом. Началась паника, и вражеский отряд бросился бежать. Римляне тут же сделали вылазку, пытаясь захватить тело царевича, но хиониты, оправившись от шока, вступили с ними в бой. Завязалась кровавая схватка, продолжавшаяся, как утверждает Аммиан, до конца дня, стоившая многих жизней обеим сторонам. Римляне отступили, а их противники вернулись в лагерь со своим печальным трофеем.

Смерть царевича положила конец любым попыткам договориться. Грумбат отказался идти дальше, пока не отомстит за смерть сына. Поэтому Шапур был вынужден отказаться от своих планов и сосредоточил все усилия на осаде Амиды. «...Провидение, — передает Аммиан, — пожелало ограничить несчастья всего римского государства границами лишь одной местности»[251].

В течение десяти дней персы пировали, провожая в последний путь павшего юношу. После этого еще два дня они готовились к решительному штурму. Амида была окружена пятью линиями щитов; укрепления города были разделены на несколько участков, на каждом из которых должен был сражаться один из союзных персам народов. Восточная часть стены досталась хионитам, северная — албанам, западные ворота — сегестанцам, которых Аммиан называет самыми храбрыми воинами в армии царя; в помощь сегестанцам был придан отряд слонов.

На рассвете нового дня персы пошли на приступ. Римляне ответили им градом камней, стрелами и другими метательными снарядами, пускаемыми из онагров*, баллист, луков или просто бросаемыми руками. Однако и персы пустили в ход машины, захваченные ими десять лет назад в Сингаре, и со своей стороны стали наносить защитникам города чувствительные потери. Бой продолжался до наступления ночи. На следующий день ситуация повторилась, но персам не удалось добиться какого-либо заметного успеха.

Не прошло и десяти дней после начала боев, как ситуация в городе стала катастрофической.

Воспоминания об этих страшных событиях не поблекли в памяти Аммиана спустя десятилетия после пережитого ужаса персидской осады: «...Непрерывный труд и бессонница, — пишет он, — истощили остаток наших сил, а кроме того, нас терзали своим видом кровь и бледные лица умиравших товарищей. Теснота не позволяла даже отдать им последний долг погребения. Каждый по возможности лечил свои раны сам или при помощи лекарей; некоторые, получившие тяжкие увечия, боролись со смертью и испускали дух от потери крови, другие, пронзенные насквозь, лежали ничком на земле, и, когда они испускали дух, их отбрасывали в сторону; некоторые были так страшно изранены, что сведущие во врачебном искусстве не позволяли касаться их, чтобы не усиливать еще более их страдания безо всякой пользы; у иных извлекались из тела стрелы, и при этой рискованной процедуре они терпели страдания более тяжкие, чем сама смерть»[252].

Большое количество умерших от ран людей, чьи лишенные погребения тела быстро разлагались под лучами неумолимо палящего солнца, привело к тому, что в городе вспыхнула эпидемия чумы. К счастью для солдат и жителей города, дождь, выпавший на одиннадцатую ночь осады, освежил воздух, и губительная болезнь похитила жизни лишь немногих, в основном тех, кто оказался в местах наибольшей скученности.

Урзицин, добравшийся до Эдессы, призывал Сабиниана оказать Амиде немедленную помощь. Он советовал ему собрать все легковооруженные войска и двинуться ускоренным маршем по дорогам, проходившим у подножья гор. Если бы этим силам удалось незаметно подойти к Амиде, то они сумели бы неожиданно напасть на персидские сторожевые посты, что могло бы напугать Шапура и заставить его снять осаду. Даже если бы этот план не сработал, то непрестанными нападениями на осаждавших можно было бы препятствовать их действиям и отвлекать внимание на себя. Аммиан обвиняет Сабиниана в бездеятельности и считает, что его позиция была обусловлена желанием придворной клики, недоброжелательно относившейся к Урзицину, не дать последнему повода стать «причиной или участником какого-нибудь славного дела»[253]. Однако в действительности у Сабиниана были вполне веские основания, чтобы не поддержать план Урзицина. Эдесса находилась более чем в 100 км от Амиды, силы, которыми располагал Сабиниан, были ничтожны по сравнению с армией персидского царя. К тому же Сабиниан получил письмо от императора, в котором ему предписывалось «по возможности щадить солдат»[254].

После первых неудачных атак Шапур решил взять город с помощью подвижных башен. По его приказу началось строительство сразу четырех таких сооружений, на каждом из которых предполагалось установить по одной баллисте. Передняя сторона башен обивалась железными листами, не только защищавшими их от камней и стрел противника, но и исключавшими любую возможность поджога. К этому времени персы уже закончили возведение двух огромных валов, превосходивших высотой городские стены.

Пока шли все эти приготовления к генеральному штурму, Амида чуть было не попала в руки врага в результате предательства. Один из жителей города перебежал к неприятелю и сообщил ему, что на южной стене, обращенной к Тигру, есть нависшая над бездонной пропастью башня, внутрь которой ведет пробитый в скале ход, дававший осаженным возможность тайком от врагов спускаться за водой. Перебежчик пообещал персам провести их по этому ходу, остававшемуся почти без охраны, в город. В полночь 70 отборных персидских лучников из «царского отряда» проникли в башню и, поднявшись до третьего этажа, вывесили пурпурный плащ как сигнал к началу боя.

Вся персидская армия пошла на приступ. В то время как к стенам уже были приставлены штурмовые лестницы, лучники в башне стали расстреливать защитников с тыла. Тогда один отряд римлян (в составе которого находился Аммиан) повернул пять легких баллист против засевших в башне врагов и в течение короткого времени всех их уничтожил. Затем машины были возвращены на места, и все объединили усилия в отражении натиска неприятеля, уже поднимавшегося на парапеты стен. К полудню персидская атака захлебнулась. Понеся большие потери, войска Шапура были отброшены и вернулись в свой лагерь[255].

На рассвете следующего дня перед Амидой появились толпы пленников из захваченной Зиаты, которых персы гнали в свой лагерь. Возмущенные этим зрелищем, солдаты из галльских отрядов Магненциаков и Деценциаков[256] потребовали, чтобы им было разрешено сделать ночное нападение на вражеский лагерь. Поскольку они отказывались подчиняться приказам командиров, то им было разрешено сделать вылазку. Основная масса защитников принялась за возведение насыпей, которые должны были по высоте равняться насыпным валам персов.

Безлунная ночь облегчила нападавшим задачу, и они смогли незамеченными приблизиться к вражескому лагерю. Затем они бегом бросились на передовые персидские посты и, перебив стражу, попытались пробиться к палатке царя. Однако от произведенного шума, стонов и криков раненых враги проснулись и, собравшись в отряды, бросились на галлов. Те, окруженные со всех сторон, отчаянно отбивались, постепенно отступая за лагерный вал.

В городе уже готовились принять храбрецов: ворота были открыты, а метательные машины стояли наготове. Незадолго до рассвета галлы вернулись в Амиду. Их потери были очень серьезными: 400 погибших, многие ранены. Что касается персов, то наутро они предложили заключить перемирие на три дня, вероятно, для того, чтобы похоронить убитых, среди которых оказались знатные вельможи и сатрапы[257].

За время перемирия персы закончили строительство подвижных башен и основательно подготовились к штурму, который должен был стать последним для обреченной Амиды.

3 октября[258] истекло перемирие, и на рассвете войска Шапура двинулись на приступ.

Но, когда они подошли ближе к городским стенам, то стали сильно страдать от обрушившегося на них смертоносного града камней, дротиков, стрел и горшков с зажигательной смесью. Первыми не выдержали катафракты и, нарушив боевой порядок, отступили с поля боя. Однако, подкатив к стенам башни, неприятели начали поражать римлян сверху. К тому же персы ввели в сражение слонов: лучники, находившиеся на их спинах, не давали защитникам выглянуть из-за крепостных зубцов.

Тогда римляне переместили свои онагры таким образом, чтобы они могли поражать вражеские башни. Это решение позволило добиться желаемого результата: не выдержав ударов огромных камней, башни рухнули, погребая под своими обломками толпы персов. Что касается слонов, то против них было применено испытанное средство — огонь: «...На них, — пишет Аммиан, — мы со всех сторон бросали брандеры. Когда огонь коснулся их тел, они попятились назад, и вожаки не могли их сдержать»[259]. Огонь же был использован и против остальных вражеских осадных приспособлений, которые были все успешно сожжены.

Тем не менее, как и при последнем штурме Нисибиса, Шапур не желал признать поражения. Окруженный телохранителями, он бросился в толпу своих воинов («Неслыханный дотоле случай!»[260] — восклицает Аммиан), подбадривая их личным примером и перестраивая их колеблющиеся ряды. Римляне, видя царя с высоты стен и направляя против него свои выстрелы, убили многих людей из его свиты, но даже это не устрашило шахиншаха. Ожесточенное сражение продолжалось до наступления темноты.

Утром 4 октября персы вновь пошли на штурм, на этот раз поднявшись на сооруженные ими насыпные валы. Но и римляне уже возвели насыпи одинаковой с вражескими высоты. Поэтому, несмотря на подавляющее численное превосходство нападавших, бой долгое время продолжался на равных, и противники без устали бились, стоя на телах убитых и раненых. Отвага, храбрость, воинское искусство, которые проявили римляне в этом беспощадном бою, были не меньшими, чем те, которые греческие историки приписывали древним защитникам Фермопил.

Но увы! Как и в тот раз, этого оказалось недостаточно, чтобы победить. Римская насыпь представляла собой деревянный каркас, заполненный внутри землей, камнями, щебенкой — в общем, любым пригодным для этого материалом, который мог быть найден в осажденном городе. Эта наспех возведенная постройка не выдержала тяжести находившихся на ней людей и рухнула, похоронив под своими руинами большую часть защитников. Это была катастрофа...

Пространство между персидскими валами и стеной оказалось завалено землей от развалившегося сооружения. Теперь уже ничто не препятствовало персам ворваться в город. Люди в отчаянии пытались остановить врага, толпами сбегаясь к месту обрушения. Однако персидские отряды уже проникли внутрь. Бой продолжился на улицах. Аммиан запомнил на всю жизнь картины ужасной агонии Амиды. Многое поблекло и стерлось в его памяти, когда он писал свой грандиозный исторический труд, но только не события того трагического дня: «Дрались лицом к лицу на мечах, с той и другой стороны кровь лилась целыми потоками, рвы заполнились телами убитых, и таким образом образовали более широкий путь. Город наполнили стремительно хлынувшие силы неприятеля, исчезла всякая надежда на бегство и всякая возможность отпора, и персы избивали, как скотину, всех вооруженных и безоружных, без различия пола»[261].

Уже наступил вечер, а последние защитники Амиды все еще продолжали сражаться, но не ради победы. Эта жертвенная доблесть была на деле отчаянием обреченных, тех, кто предпочел смерть с оружием в руках унижению и мукам плена, а возможно, медленной и позорной казни.

Впрочем, не все смирились с неизбежным. Под покровом темноты три римлянина смогли выйти из захваченного врагом города через боковые ворота. Пользуясь знанием местности, беглецы достигли десятого милевого столба, а оттуда добрались уже до Евфрата и, наконец, прибыли в Мелитену. Кто были двое из этих счастливцев, избежавших неминуемой смерти, неизвестно. Но третий — Аммиан Марцеллин, поведавший нам обо всем, что случилось с Амидой, и сделавший это с таким пафосом, что кое-кто из современных историков обвиняет его в неуместном подражании Гомеру. Ну что же, если вольно или невольно, находясь на пороге смерти, молодым в горящей Амиде или стариком в утопающем в роскоши и неге Риме, Аммиан вспомнил о падении Трои, то вряд ли подобное чувство должно вызывать удивление или упрек. Упрекнуть его можно лишь в том, что он не пожелал разделить участь своих боевых товарищей... Но и здесь приходится признать, что меч одного доместика не изменил бы хода истории, а вот перо историка спасло от забвения не только подвиги защитников Амиды, но и деяния многих других, чьи имена сохранились в его памяти.

Осада Амиды длилась 73 дня. За свою победу персы заплатили жизнями 30 000 воинов[262]. В бессильной ярости Шапур приказал распять на крестах всех плененных трибунов, прежде всего отважного комита Элиана, руководившего обороной города.

Большие потери и позднее время года заставили шахиншаха отказаться от всех далеко идущих планов, прекратить поход и с пленниками и добычей вернуться в Ктесифон.

Успех персов не имел ощутимых стратегических последствий, поскольку удержать расположенную в глубине плотной сети римских фортификаций Амиду им было не под силу. Поэтому Шапур приказал разрушить город до основания.

Укреплением Амиды Констанций занимался лично, когда был еще цезарем[263]. Именно его стараниями город был обнесен мощными стенами и сооружен арсенал для метательных машин. Констанций так гордился этими постройками, что хотел даже дать Амиде свое имя. Поэтому гибель города сильно взволновала императора. Ответственность за происшедшее была возложена на Урзицина, которого вызвали в императорскую ставку, чтобы привлечь к ответу. Оскорбленный выдвинутыми против него обвинениями, магистр сказал чиновникам, проводившим расследование: «Хотя император выказывает ко мне пренебрежение, но дело настолько важно, что только на суде при участии самого главы государства можно его разбирать и вынести по нему приговор. Пусть дойдут до него мои пророческие слова: предаваясь скорби о том, что он узнал из точного отчета касательно Амиды, и позволяя влиять на себя евнухам, он не сможет в будущую весну спасти от разгрома Месопотамию, даже если бы явился туда сам со всеми силами своей армии»[264]. Узнав об этих словах, Констанций был разгневан и приказал магистру уйти в отставку. Сабиниан же не понес никакого наказания, поскольку ему покровительствовал препозит священной опочивальни* Евсевий.

Констанций воздал по заслугам героям, отличившимся при обороне Амиды: по его приказу в Эдессе были воздвигнуты статуи кампидокторам* Магненциаков и Деценциаков, организовавшим ночное нападение на персидский лагерь[265].

Следующей весной (360 г.) Шапур, пополнив ряды своего войска, снова вторгся в римские пределы, надеясь, пока Констанций все еще находился на Балканском полуострове, овладеть всей Месопотамией. Персидские войска в очередной раз осадили Сингару. Сначала Шапур предложил гарнизону[266] сдаться. Однако это предложение было решительно отвергнуто. Несколько дней римляне успешно отражали все атаки неприятеля. Так продолжалось до тех пор, пока однажды, когда день уже клонился к вечеру, персы не подвели к одной из крепостных башен большой таран. Эта башня была отстроена не так давно. Раствор, соединявший ее камни, был недостаточно прочным, поэтому она не выдержала наносившихся ударов и обрушилась. Легионеры в панике разбежались, а персы, не встречая никакого сопротивления, ворвались в город. Убитых, как утверждает Амми-ан, было не так много. Солдаты и жители были взяты в плен и уведены в самые отдаленные провинции Персидского царства[267].

Пока шла осада Сингары, основная часть римских войск, находившихся в распоряжении Сабиниана, стояла лагерем под Нисибисом. Но эти силы были настолько малочисленны, что Сабиниан не решился послать их на помощь осажденным. Вместе с тем присутствие под Нисибисом римской группировки и воспоминание о тяжелом поражении, понесенном в 350 г., заставили Шапура после захвата Сингары двинуться по направлению к Безабде — мощной крепости, расположенной на небольшом холме, один склон которого был обращен к Тигру. Безабду защищала двойная стена, а ее гарнизон составляли три легиона (Второй Флавиев, Второй Армянский и Второй Парфянский) вместе с многочисленным отрядом лучников.

Обследуя укрепления Безабды, Шапур, окруженный своими катафрактами, подъехал к самому краю рва и тут же был осыпан тучей стрел, посланных из баллист и луков. Но всадники прикрыли царя своими щитами, сомкнув их наподобие черепахи. Подобная дерзость римлян в очередной раз привела шахиншаха в недоброе расположение духа, тем не менее он все-таки попытался решить вопрос без кровопролития и отправил к гарнизону парламентеров. Однако и на этот раз переговоры оказались безрезультатными. В течение суток персидские войска готовились к предстоящему сражению, после чего на рассвете пошли на приступ. Двигая перед собой осадные щиты, они старались как можно ближе подойти к стенам, чтобы потом взобраться на них по штурмовым лестницам. Римляне, осыпавшие врага различными метательными снарядами, наносили ему большие потери, но и сами сильно страдали от вражеских стрел. Бой закончился после захода солнца. Урон с обеих сторон был столь велик, что на следующий день по обоюдному согласию противники решили сделать передышку.

Воспользовавшись перемирием, епископ Гелиодор жестами показал врагам, что хочет выйти из города и переговорить с их царем. Когда его препроводили к Шапуру, епископ, указывая на большое количество погибших, попытался убедить его снять осаду, но нисколько в этом не преуспел. Напротив, шахиншах поклялся, что не отступит, пока не разрушит Безабду. Когда епископ вернулся в крепость, то у защитников Безабды возникло подозрение, что он указал врагу самые слабые места укреплений, которые могли бы не выдержать ударов вражеских осадных орудий. Аммиан не верит этим слухам, однако подчеркивает, что когда персы снова пошли на штурм, то их атаки были направлены именно против наиболее выветрившихся и непрочных участков стен, поэтому создавалось впечатление, что действиями нападавших руководили изнутри. Как знать...

Когда истек срок перемирия, персы двинули к городу свои тараны. Римляне встретили их выстрелами из баллист и онагров, метавших камни и зажигательные снаряды. Многие вражеские осадные сооружения были сожжены. Тем не менее, противнику удалось придвинуть к стенам Безабды наиболее крупный таран, который был защищен навесом, покрытым мокрыми воловьими шкурами. Удары этого орудия расшатали и обрушили одну из башен. В образовавшийся пролом с воинственным кличем хлынули персидские отряды. Обороняющиеся храбро встретили их и вступили в рукопашную схватку. Исход боя еще долго казался неопределенным, пока, наконец, римляне не были сметены массой напиравшего неприятеля.

Шапур придавал очень большое значение Безабде. Поэтому он ушел от нее не раньше, чем отстроил поврежденные участки стены и оставил гарнизон из отборных воинов, обеспечив их необходимым запасом продовольствия.

Захватив две мощные римские крепости, царь полагал, что сможет развить свой успех, однако более ничего примечательного совершить не смог. Его войска заняли еще несколько мелких римских фортов, но, несмотря на все усилия, оказались не в состоянии взять Вирту, расположенную на границе Месопотамии. Осень подходила к концу. Не желая подвергать армию тяготам зимнего времени, Шапур принял решение вернуться в свои пределы.

.......................

Шапур II. Серебряный скульптурный портрет.

Нью-Йорк, Метрополитен-музей.

Прорисовка И. В. Кирсанова

Персы готовятся к штурму Амиды.

Рис. И. В. Кирсанова

Персы штурмуют Амиду 3 октября 359 г.

Рис. И. В. Кирсанова