Набальзамированный труп императора положили в гроб и со всеми полагавшимися почестями отправили в Константинополь. Колесницу, на которой покоились останки усопшего монарха, встречали толпы народа, а чиновники предоставляли образцы хлебного довольствия солдат восседавшему на колеснице протектору доместику Иовиану, принимая его за императора. Аммиан увидел в этом предзнаменование, явно указывавшее на то, что в будущем Иовиан достигнет верховной власти. Но, поскольку он в действительности был лишь исполнителем погребальных церемоний, то ему уготована только видимость императорского сана[284].

Аммиан — преданный сторонник и почитатель Юлиана — был склонен изображать Констанция самыми черными красками, всячески подчеркивая его недостатки как правителя и как человека, чтобы на их фоне как можно ярче блистали достоинства его протагониста. Тем не менее, в истории Римской империи Констанций II был далеко не худшим государем, хотя, определенно, его нельзя причислить к плеяде выдающихся руководителей, уверенной рукой ведущих государственный корабль строго намеченным курсом.

В начале своего правления из-за совершенных преступлений Констанций с содроганием ожидал божественного возмездия. Пытаясь смыть со своих рук пролитую родственную кровь, он принял участие в судьбе малолетних кузенов (по его воле ставших сиротами), Галла и Юлиана. Но кровавая победа при Мурсе убедила Констанция в том, что он оправдан перед богом. Отныне императора начинает переполнять чувство собственного величия. Он говорит о своей Вечности и считает себя близким к звездам[285].

Констанций был трезв и целомудренен; в нем нашел наиболее полное воплощение тот идеал христианского государя, который еще неясно вырисовывался в личности его отца. Однако благочестие Константина Великого вдохновлялось грандиозным видением мира. Благочестие Констанция было лишь старушечьим предрассудком[286].

Констанций не блистал какими-то особенными достоинствами. Его «тяжелый ум» (ingenium obtunsum) не позволял ему (вопреки желаниям) заняться риторикой или стихосложением. Недалекий и тщеславный, император был падок до льстивых речей своих евнухов (которые приобрели при его дворе чересчур заметное влияние), во всем соглашавшихся с ним и аплодировавших каж дому его слову. Поэтому Констанций всегда находился под сильным влиянием окружения, особенно пре-позита священной опочивальни Евсевия[287], а также своей жены Евсевии (по настоянию которой Констанций сделал цезарем Юлиана).

Констанций был не чужд милосердия, во всяком случае он хотел, чтобы его считали милосердным и справедливым. Жертвами его жестокости были главным образом те, кто, как ему казалось, представлял (или потенциально мог представлять) угрозу его власти. В этом случае император не знал меры и, по словам Аммиана, в своей свирепости превосходил Калигулу, Домициана и Коммода[288]. Подозрительный и мнительный, император везде видел угрозу своей власти, а чрезмерная тяжесть пыток, применявшихся при дознавании, даже сомнительные и мнимые преступления делала полностью доказанными. Констанций жил в страхе перед заговорами, но при этом у него (как и у его отца) были видения, и он верил в гения, который защищал его[289].

Констанций был бережлив, умерен в еде и питье, мог довольствоваться кратким сном.

Он весьма умело обращался с оружием, достигнув особенного совершенства в стрельбе из лука. Однако, как было показано выше, это никоим образом не компенсировало отсутствие у него полководческих дарований. Впрочем, его неудачи во внешних войнах с лихвой компенсировались успехом в междоусобных столкновениях, о котором потомкам должны были напоминать триумфальные арки, возведенные в Паннонии и Галлии.

Наверное, для оценки Констанция как государственного деятеля и для понимания тех результатов, к которым он пришел в конце своего правления, наиболее существенным качеством было его упорство, а также тот факт, что «с молодых ногтей» он проникся сознанием величия императорского сана. Ощущение значимости занимаемого положения было в нем настолько подавляющим, что проявлялось во всех его действиях и поступках. Перед взорами своих подданных Констанций старался походить более на двигающуюся статую, чем на живого человека. Он никогда не обтирался платком, не сморкался и не плевал в присутствии кого-либо[290]. Когда император въехал в Рим, то сидел на своей колеснице совершенно неподвижно, устремив взор вперед, как если бы не мог поворачивать шеей. Даже толчки колес не заставляли его менять своего положения. Аммиан вынужден признать, что подобная манера поведения требовала невероятной выдержки, на которую, как казалось, был способен только Констанций. «Статуя» оживала только тогда, когда колесница проезжала под воротами: император, несмотря на свой незначительный рост, наклонялся, как если бы опасался задеть головой свод, при этом взор его оставался неподвижным и был по-прежнему устремлен вперед[291].

За время своего правления Констанций никому не предоставил права сидеть рядом с ним на императорской колеснице. Единственное исключение было сделано для Юлиана в день провозглашения его цезарем. В отличие от других императоров, Констанций никогда не вступал в консульскую должность совместно с лицом, не принадлежавшим к императорскому дому[292]. Все это, как и многое другое, пишет Аммиан, Констанций соблюдал «как праведнейшие законы»[293].

Такое отношение к своему высокому положению заставляло Констанция добросовестно исполнять императорские обязанности. Он проявлял неустанную (возможно, даже чрезмерную) заботу об армии, а повышения по службе давал только тем чиновникам, которые доказали свою пригодность многолетней службой.

Мы видели, что Констанций всегда лично направлялся в тот пограничный сектор, где складывалась кризисная ситуация, и без устали сражался на всех границах (правда, без особой славы). Он был неоднократно побежден в войне с персами[294]. Тем не менее, надо отдать ему должное: несмотря на эти неудачи, ему удалось удержать Нисибис и основные стратегические пункты в Северной Месопотамии и сохранить римское влияние в Армении. Констанций сумел победить западных узурпаторов и собрать под своей рукой все отцовское наследие. Благодаря своевременному вмешательству Констанция в ситуацию на рейнской границе (сначала непосредственно, а затем через назначенных им главнокомандующих), удалось остановить масштабное наступление аламаннов и других германских племен. Наконец, именно упорство императора позволило ему добиться перелома на дунайском фронте и установить мир на Балканах.

Во внутреннем устройстве Империи при Констанции прошли заметные изменения. Он очень сильно увеличил бюрократический аппарат, особенно количество нотариев (а также корпус специальных агентов — государственную полицию, всевластие которой породило страх и ненависть во всех слоях римского населения).

Содержание огромного бюрократического аппарата и императорского двора, чья роскошь превзошла все разумные пределы, обеспечивалось за счет возраставшего налогового бремени, становившегося для провинциалов еще более невыносимым из-за ненасытной жадности сборщиков податей, которые, по меткому выражению Аммиана, доставляли императору больше ненависти, чем денег[295].

Хотя Констанций весьма способствовал усилению деспотизма и бюрократии, вместе с тем, очевидно, что принятые им меры дополнили реформы его отца и придали окончательный вид государственным институтам, которые просуществовали без каких-либо радикальных изменений вплоть до начала V в.

Аммиан воздает хвалу императору за то, что тот всегда поддерживал гражданскую власть в ущерб военной. При нем правители провинций не должны были отчитываться перед магистром конницы и последний не мог вмешиваться в гражданские дела. Констанций установил строгий порядок получения должностей, как военных, так и гражданских. С особенной тщательностью император отбирал людей на придворные посты. На эти места назначались только те, кто проявил себя с лучшей стороны в течение многолетней службы; таких лиц Констанций знал, что называется, «насквозь». Случайных людей при дворе быть в принципе не могло.

На командные посты в армии ставились исключительно люди с большим военным опытом. Переход же в гражданское управление для военных был редкостью. Констанций не доверял управления провинциями бывшим военным. Он боролся с судебными претензиями военных: в гражданских делах, в процессах, где принимали участие солдаты, был компетентен только наместник[296].

Большое внимание Констанций уделял религиозным вопросам. В качестве государственной религии он стремился утвердить христианство в его арианской форме. Аммиан порицает императора за «бабье суеверие» (anilis superstitio)[297], заставлявшее его вступать в бесконечные словопрения с епископами. В действительности, Констанций добивался, чтобы епископы признавали его в качестве своего главы, и хотел контролировать их синоды, диктовать их выбор. Однако, вмешиваясь в религиозные споры, он тем самым скомпрометировал свой авторитет и даже единство государства, поскольку эти конфликты принимали порой характер религиозной войны[298].

Впрочем, в конце жизни Констанций, как кажется, обеспокоился из-за возрастающих претензий Церкви. Поэтому он отверг запрос собора в Римини, дерзнувшего требовать свободу от налогов для церковных земель[299]. Он принял закон, по которому куриал*, решивший стать священником, должен был оставить курии две трети своего имущества[300]. Но, тем не менее, в законе 361 г. он объявляет, что «стабильность государства держится более на религиозных практиках, чем на деятельности светской и телесной»[301].

Во время своего единственного визита в Рим Констанций внезапно для себя открыл, что среди богатств его державы есть те, о существовании которых он даже не подозревал. Очарованный увиденным, император, казалось, был готов услышать и понять то, что говорили ему видные члены сената, убеждавшие его, что он спасет Рим, если почерпнет из этой сокровищницы славных традиций, если сделает для себя образцом государственного деятеля Августа... Но Констанций очень быстро освободился из плена охватившего его наваждения и, отвернувшись от безвозвратно ушедшего (и потому мало понятного) прошлого, обратился к настоящему, чтобы продолжить курс своего отца и, заняв место в истории рядом с ним, встать во главе длинной череды суверенов Византии.

.......................

Констанций II. Изображение на серебряной силикве*. Легенда: D N CONSTAN-TIVS P F AVG — Dominus noster Constantius pius felix augustus (Государь наш Констанций благочестивый счастливый август)

Констанций II.

Мраморный бюст. Филадельфия,

Музей археологии Пенсильванского университета

Предполагаемый бюст императора Констанция II.

Рим, Национальный музей

Констанций II с нимбом над головой.

Серебряное блюдо (миссорий).

Санкт-Петербург, Государственный Эрмитаж.

Прорисовка И. В. Кирсанова

Бронзовая голова статуи Констанция II

(или, возможно, Константина Великого).

Рим, Капитолийские музеи