По религиозным взглядам Констанций был убежденным арианином и в первые годы правления настойчиво преследовал приверженцев других христианских конфессий, прежде всего ортодоксов. Однако с 346 г., уступая давлению брата, Констанций предоставил ортодоксам перемирие, что не означало смену его религиозной ориентации.

Приверженность Констанция арианству укрепилась еще более после того, как арианский епископ Мурсы Валент предсказал ему победу в предстоящем столкновении с войсками Магненция. Поэтому, став единственным августом, Констанций сразу же объявил о своем желании объединить Церковь вокруг арианских постулатов.

В конце 356 г. союз, как кажется, был реализован. Однако Церковь добилась от императора серьезной уступки. Епископы были освобождены оттого, чтобы судиться перед государственными трибуналами; их могли судить только трибуналы епископов (355 г.). Наконец закон 356 г., адресованный папе Феликсу, подтвердил все иммунитеты, которые Констанций предоставил духовенству с 343 г.[199]

Но год, ставший свидетелем восстановления единства христианской Церкви, также стал годом, когда император с новой силой начал борьбу с язычеством, издав несколько законов, которые, по сути, запрещали поклонение богам.

Необычным в этой ситуации представляется то, что еще в 355 г. Констанций предписал сенату Константинополя ввести в свой состав философа Фемистия, «пророка древних мудрецов», и объявил о желании видеть, что философия «воссияла во всем мире». Это письмо императора датируется первым сентября. Фемистий ответил, что настоящий философ — это государь[200]. Удивительный диалог, если учесть, что в следующие годы Констанций примет в отношении язычества фанатичные решения.

Уже 19 февраля Констанций запретил языческий культ: «Мы постановляем смертную казнь для тех, кто изобличен в жертвоприношениях или почитании идолов»[201]. Законом от 1 декабря Констанций уточняет: «Мы решили, чтобы во всех местах храмы были немедленно закрыты, чтобы доступ туда был закрыт, с тем, чтобы погибшие люди не имели более возможности грешить. Пусть нарушитель будет поражен карающим мечом!»[202]

Официальный языческий культ всегда был сопряжен с деятельностью колдунов и предсказателей, активность которых казалась подозрительной как суеверному императору, так и его современникам, боявшимся эффективности этих таинственных ритуалов. Именно против адептов таких практик был направлен закон от 4 декабря 356 г., грозивший смертью всем тем, кто дерзнет магическими уловками «потрясать элементы» и помогать злодеям избавиться от своих врагов. Наконец закон от 25 января 357 г. запрещал любое гадание. «Пусть авгуры и предсказатели, — требует Констанций, — прекратят свое греховное ремесло, [...] чтобы любопытство узнать будущее исчезло навсегда. Карающий меч да обрушится на голову непокорного».

Однако, когда в конце апреля 357 г.[203] Констанций прибыл в Рим, то все величие язычества внезапно раскрылось перед ним, и, онемев от восторга, он забыл о «карающем мече», которым так исступленно размахивал до этого момента.

За пять лет пребывания в Северной Италии император ни разу не посетил древнюю столицу Империи. Наконец, он почувствовал необходимость сделать это, «чтобы после гибели Магненция справить триумф над римской кровью, не принимая никакого титула», — как саркастически пишет Аммиан. Император прибыл с великолепной армией, «как бы желая устрашить Евфрат и Рейн видом оружия»[204], но все это пышное военное снаряжение, которое привело бы в восторг современников Траяна, не понравилось их выродившимся потомкам.

Когда Констанций приближался к Риму, навстречу ему с приветствиями вышли римские сенаторы, которые несли восковые маски (imagines) своих предков. Констанций, который думал поразить население Города пышностью сопровождающей его процессии, сам оказался потрясенным, когда его взорам предстала пестрая, разноплеменная толпа римского народа. Император простодушно удивлялся тому, с какой быстротой в Рим собрались люди со всех концов земли, чтобы поприветствовать его.

Констанций въехал в столицу мира, блистая как солнце, неподвижно восседая на золотой колеснице, украшенной драгоценными камнями, переливавшимися в лучах света всеми цветами радуги. Впереди колесницы шли две шеренги знаменосцев; за ней — остальные войска. Во главе колонны — драконарии, которые несли драконов — штандарты в виде змей. Порывы ветра врывались в зиявшие бронзовые пасти драконов и со свистом вырывались наружу. Поэтому казалось, что драконы в ярости шипят и бьют в воздухе матерчатыми пурпурными хвостами. Далее шли пехотинцы в блиставших на солнце доспехах и шлемах с султанами, а за ними полностью закованные в броню всадники-катафракты, напоминавшие «статуи, изваянные рукой Праксителя»[205].

В курии Констанций обратился с несколькими приветственными словами к сенату. Потом он вышел к народу и с высоты трибунала произнес приветственную речь, после чего под восторженные крики толпы (доставившие ему немалое удовольствие) император направился во дворец.

В течение последующих дней Констанция часто видели в императорской ложе, которая возвышалась в большом цирке, где он устраивал для народа конские ристания. Не меньше времени император уделял осмотру достопримечательностей Вечного Города, расположенных на семи холмах, на равнине и в предместье. В сопровождении сенаторов Констанций ходил по празднично украшенным улицам, восхищаясь храмами и читая на их фронтонах имена богов.

Констанций был поражен увиденным настолько, что был не в состоянии этого скрыть. По его собственному признанию, великолепие, открывшееся ему, намного превосходило все то, что он видел раньше. Придя на Форум Траяна, Констанций остолбенел от изумления и признался, что не питает ни малейшей надежды возвести что-либо подобное. А сопровождавший его царевич Хормизд[206] на вопрос, что он думает о Риме, ответил будто бы, что ему понравилось, что люди здесь смертны, как и везде[207].

Эти экскурсии по языческому Риму определенно компенсировались паломничеством к могилам апостолов. Однако свидетельств о них до нас не сохранилось. Возможно, Констанций также вступил в контакт с наиболее известными преподавателями Римского университета, грамматиком Донатом, имевшим ранг сенатора, и философом-платоником Марием Викторином, недавний переход которого в христианство наделал много шума[208].

Кажется определенным, что посещение Констанцием Рима стало (или могло стать) отправной точкой для сближения императора и сената. Констанций сам назначил крупных римских нобилей жрецами. Таким образом, он выполнил свою задачу как великого понтифика.

Казалось, что в Риме начнется языческий ренессанс, почвой для которого станет толерантность государя. И действительно после пребывания Констанция в Риме серия законов против язычества неожиданно оборвалась. Можно лишь процитировать закон июля 357 г., направленный против сановников двора, которые консультируются с предсказателями. Уличенные в подобном преступлении должны были подвергнуться пытке[209]. Создавалось впечатление, что языческое прошлое, внезапно явясь во всей своей славе, заставило христианского императора усомниться в своей религиозной доктрине.