В начале 378 г. Валент наконец выступил из Антиохии и со всей армией направился к Константинополю, куда он прибыл 13 мая[90]. К этому времени варвары уже разоряли предместья города. Сократ Схоластик и Созомен утверждают, что Валент проявлял крайнюю медлительность и не спешил начинать открытые военные действия с варварами. Тогда жители Константинополя во время зрелищ на ипподроме стали открыто поносить императора, обвиняя его в том, что он не заботится об общественном благе и затягивает войну с врагами Империи, не отваживаясь вступить с ними в решительное сражение. В конечном итоге горожане потребовали у Валента выдать им оружие, чтобы самим сражаться с готами. В городе назревал бунт. Именно эти настроения и побудили императора перейти к активным действиям против готов[91]. Сначала с помощью сарацинских всадников он изгнал их из предместий столицы[92], после чего 11 июня 378 г.[93] выступил из Константинополя и направился на императорскую виллу Ме-лантиаду[94], где, выдав солдатам жалованье и провиант, официально объявил о начале похода[95].

Заняв Нику — военный пост на дороге, ведущей к Адрианополю[96], Валент стал собирать данные разведки о действиях неприятеля. Вскоре он получил донесения разведчиков о том, что нагруженные добычей варвары находятся возле Адрианополя. Тогда император приказал комиту Себастиану напасть на эту группу и уничтожить ее. Ускоренными переходами Себастиан добрался до Адрианополя, дал отдых своим людям и на следующее утро выступил, намереваясь совершить внезапное нападение на варваров. Те находились, по-видимому, на расстоянии более 30 км от города, поскольку римляне лишь к вечеру смогли добраться до их стоянки на берегу Гебра. «Под прикрытием возвышенностей и растительности он (Себастиан. — Авт.) выжидал некоторое время и глубокой ночью, соблюдая возможную тишину, напал на неуспевшего выстроиться неприятеля. Он нанес готам такое поражение, что перебиты были почти все, кроме немногих, кого спасла от смерти быстрота ног, и отнял у них огромное количество добычи, которое не мог вместить ни город, ни просторная равнина»[97]. Узнав об этом неожиданном поражении, Фритигерн приказал всем готским отрядам отойти на север к городу Кабиле[98].

Себастиан отправил императору письменное донесение об одержанной победе[99]. Приблизительно тогда же (очевидно, в 20-х числах июня) Валент получил письмо от своего племянника Грациана, извещавшее его о крупной победе, которую тот одержал над аламаннами при Аргентарии[100]. Как пишет Аммиан, известия об этих двух событиях очень сильно обеспокоили Валента, породив в его душе зависть и жажду воинской славы. Эти чувства будто бы заставили императора оставить Мелантиаду и отправиться с армией к Адрианополю[101].

Когда большая часть пути была уже позади, разведчики доложили Валенту, что готы оставили свои позиции у Кабилы и также движутся к Адрианополю. Более того, своими сторожевыми постами неприятель намерен перекрыть дороги, по которым осуществлялся подвоз провианта для армии. Чтобы помешать намерениям варваров, Валент отправил один кавалерийский отряд и подразделение пеших стрелков, чтобы они заняли близлежащие горные проходы[102].

Важно отметить, что римляне следили за готами в течение трех дней, координируя свое движение с перемещением противника. До Адрианополя оставалось менее одного перехода, когда Валент получил новые данные: в 15 милях[103] от города готы в количестве 10 000 человек повернули на боковую дорогу, ведущую к Нике[104]. Для римлян это был великолепный шанс неожиданным нападением уничтожить вражеский авангард. Поэтому Валент тут же загорелся желанием вступить в битву, построил армию в боевой порядок и поспешил навстречу готам[105]. Понятно, что он рассчитывал встретиться с варварами еще до захода солнца, иначе его действия трудно объяснить. И все же в этот день римляне, так и не обнаружив противника, к вечеру подошли к Адрианополю.

Странным представляется местонахождение готов: они не только не приблизились к Нике, но и оказались еще дальше от Адрианополя, чем были в тот момент, когда их заметили римские патрули. Что же произошло? Почему сражение не состоялось[106]? Вероятно, решив наступать на Нику, готы через своих лазутчиков получили известие о движении им навстречу огромной императорской армии и, напуганные этим известием, сразу же повернули назад. Действия Валента после прибытия под Адрианополь, на первый взгляд, представляются трудно объяснимыми: вместо того чтобы преследовать и разгромить отступающего противника, он укрепляет лагерь и ждет известий от Грациана. Что заставило Валента, еще недавно желавшего немедленно уничтожить готов, усомниться в своих силах? Что побудило его военачальников посоветовать ему дождаться прихода галльской армии? Неужели для того, чтобы разбить 10 000 готов, требовалось соединить в единый кулак все военные силы Империи?

По-видимому, римлянам стало известно, что, испугавшись неминуемого столкновения, вражеский авангард повернул назад и соединился с основными силами. Когда Валент подошел к городу, ему доложили, что численность войска противника значительно возросла. Получив это донесение, император понял, что одержать легкую победу уже не удастся, и встал лагерем под Адрианополем.

Аммиан постоянно упрекает Валента в излишней поспешности, которая погубила в итоге и его самого, и его армию. Однако далеко не всегда историку удается показать это, не допуская серьезной переработки имевшегося у него материала. Это особенно заметно в случае с пребыванием Валента в Адрианополе. Из описания Аммиана складывается впечатление, что между прибытием Валента в город и 9 августа, когда армия двинулась к лагерю готов, прошло всего несколько дней. В действительности Валент прибыл в Адрианополь в конце июня и более месяца не покидал город. Все это время он с нетерпением ждал Грациана и продолжал свои военные приготовления[107], которые не смог закончить из-за враждебности константинопольского населения.

Неизвестно, сколько прошло времени до того дня, когда комит доместиков Рихомер доставил в лагерь Валента письмо, извещавшее о скором подходе Грациана[108]. Не нужно забывать, что в связи с тем, что готы оккупировали всю территорию Фракии вплоть до Адрианополя, задача, возложенная на Рихо-мера, была весьма непростой и ее выполнение требовало особой осторожности, а значит, и затраты времени.

После прибытия Рихомера, когда выяснилось, что Грациан все еще находится в Паннонии, стал решаться вопрос, что делать дальше: ждать ли подхода западной армии или же попробовать уничтожить противника, полагаясь на собственные силы. Валент, по всей видимости, склонялся к первому решению: ведь если он горел желанием надеть себе на голову венок победителя, как это хочет представить Аммиан, то в течение его стояния под Адрианополем у него было предостаточно возможностей, чтобы попытаться сделать это. Но император предпочел не рисковать.

Согласно версии Аммиана, накануне генерального сражения (8 августа) к Валенту прибыло посольство готов, возглавляемое неким христианским пресвитером. Тот вручил императору письмо, в котором Фритигерн требовал, чтобы готам была отдана Фракия со всем скотом и хлебом. В обмен он обещал заключить с римлянами мир. Вместе с тем пресвитер тайно передал Валенту еще одно письмо, в котором предводитель готов сообщал, что не обладает достаточной властью для того, чтобы сдержать своих соплеменников и заставить их заключить с Империей подобающий договор. Но если император появится со всей армией перед готским лагерем, то страх заставит варваров сложить оружие и просить мира[109]. Валент отпустил послов, не дав им никакого ответа. Однако при этом он принял решение выступить со всеми своими силами на следующий день. Могут ли быть эти два события — прибытие готского посольства и отказ Валента дожидаться прихода Грациана — простой случайностью? Думается, что нет.

Взвешенная и разумная политика Валента, исключавшая возможность крупного столкновения с неприятелем до окончания всех военных приготовлений и соединения с армией Грациана, несомненно, уже начинала приносить плоды. В то время, когда римляне готовились к генеральному сражению, положение их противников становилось все более тяжелым. Хотя готы по-прежнему могли получать подкрепления от задунайских варваров, однако, опустошив близлежащую сельскую местность и не имея возможности захватывать города, они должны были уже ощущать острый недостаток продовольствия и фуража, который в самом недалеком будущем мог заставить их капитулировать без боя. Спасти готов могла только решительная победа, поэтому Фритигерну, после того как его план обойти армию Валента и отрезать ее от столицы провалился, ничего не оставалось делать, как по возможности скорее навязать римлянам сражение на выбранной им самим территории. Месяц ожидания под стенами Адрианополя показал, что сделать это не так просто, а сведения о приближавшейся армии Грациана не вселяли в готов оптимизма. Поэтому Фритигерн первым решил вступить на путь переговоров. И, судя по реакции Валента, ухищрения его послов не пропали втуне. Для понимания событий, произошедших в роковой для римлян день — 9 августа, принципиально важным представляется вопрос о местонахождении готского лагеря. Ни один античный автор не сообщает, где конкретно произошла битва, ограничиваясь лишь общими географическими сведениями. Э. Гиббон полагал, что римская армия должна была пройти 12 миль на северо-запад в направлении к подножью гор Гема, прежде чем оказаться перед готским лагерем[110]. По мнению современных исследователей, столкновение произошло возле современной деревни Му-раткали, расположенной приблизительно в 8 милях (ок. 12 км) от Адрианополя[111]. На это указывают определенные топографические особенности местности. Однако, как сообщает Аммиан, последний марш римской армии продолжался не менее восьми часов, а следовательно, и сражение должно было состояться на гораздо большем удалении от города. Римляне выступили на рассвете (около 6 ч.) и шли до «восьмого часа» (около 14 ч. 30 мин), прежде чем увидели вражескую стоянку, окруженную телегами[112]. Это значит, что они покрыли расстояние, превышавшее 30 миль[113].

Не возникает ни малейшего сомнения в том, что римскому командованию было отлично известно, на каком удалении от Адрианополя находился готский лагерь, были известны дороги, по которым придется двигаться, и можно было рассчитать время, которое потребуется армии, чтобы проделать этот путь. И именно это вызывает вопрос, почему же римские военачальники, вопреки всему накопленному опыту и нормам уставов, заставили армию в день битвы совершить такой изматывающий марш-бросок? «Надо принять во внимание, — пишет Вегеций, — что не должно заставлять воинов вступать в открытое сражение усталыми от длинного перехода или всадников уже выдохшимися от долгой скачки; ведь много сил потерял уже тот, кто собирается сражаться после трудного пути. Чего добьется тот, кто является в боевой строй измученным? Этого старались избегать и древние, и сами войска убедились в этом как в предшествующее, так и в наше время, когда римские вожди, мягко выражаясь, по неопытности не приняли этого во внимание. Не в равном положении при столкновении оказывается утомленный и отдохнувший, покрытый потом и бодрый и свежий, тот, кто только что бежал, и тот, кто стоял на месте»[114]. Что имеет в виду Вегеций, когда упоминает «наше время»? Не есть ли это очевидная аллюзия на Адрианопольскую катастрофу, когда вожди «по неопытности» повели в бой изнуренные долгим маршем войска?

Если Валент и его полководцы заранее предполагали дать бой, то это значило, что либо они действовали как люди совершенно некомпетентные в военном деле, не желая учитывать неготовность своих солдат к немедленному столкновению с врагом, либо были настолько уверены в превосходстве своих сил, что ни на минуту не сомневались в успешном исходе сражения. Действительно, для чего нужен был такой трудный переход, после которого предстояло бы еще несколько часов вести напряженный бой? Не следует также забывать, что сражаться пришлось бы на поле, выбранном неприятелем, и, соответственно, подстраиваться под предложенный им тактический сценарий.

А если бы готы отказались принимать бой и не вышли из-за своих укреплений? Что ждало бы в этом случае римскую армию? Обоз со съестными припасами и фуражом был оставлен в Адрианополе, разбить лагерь перед вражеским станом было практически невозможно; значит, нужно было после нескольких часов ожидания в строю развернуться и двинуться назад. Но много ли еще смогла бы пройти измотанная армия, даже если бы неприятель дал ей отойти? Как можно все это объяснить с точки зрения здравого смысла? Почему, если уж решили (по каким-то субъективным или объективным соображениям) вступить в сражение, не приблизились к готам на безопасное расстояние и не разбили собственный лагерь, чтобы дать людям и лошадям необходимый отдых? В таком случае на следующий день можно было бы со свежими силами встретиться с врагом, а если бы он не пожелал вступить в бой, вернуться назад к своим палаткам.

Существует точка зрения, что демарш Валента стратегически оправдан и был вызван известием о том, что готские всадники покинули лагерь и занимаются заготовкой провианта. Эта новость могла внушить Валенту мысль воспользоваться моментом и напасть на неприятеля. Поэтому он поступил мудро, решив начать бой до прихода вражеской кавалерии. Но то ли из-за медлительности римской армии, то ли из-за оперативности готской разведки, успевшей доложить о начале движения противника и вызвать свою кавалерию, план Валента не сработал[115]. Впрочем, и это предположение не меняет сути дела: измотанной маршем армии пришлось бы штурмовать вражеские укрепления, поскольку готы не стали бы выходить из-за своих телег в поле без поддержки конницы. Риск неудачи для римлян был слишком велик. Если бы Валент чувствовал себя в силах действовать столь решительно, он не стал бы сидеть целый месяц в Адрианополе, дожидаясь подхода армии Грациана.

Все эти соображения подводят нас к мысли о том, что 9 августа римляне вообще не собирались вступать в бой и Валент до самого начала битвы рассчитывал решить дело мирным путем. Надежду на это внушило ему тайное письмо, в котором Фритигерн обещал, что готы капитулируют при виде римской армии, развернутой перед их лагерем в боевом строю. Римское правительство по-прежнему видело в готах землепашцев и солдат, а потому не стремилось полностью уничтожить их. В самом деле, что получил бы Валент в случае победы кроме титула «Дважды Величайший Готский»? Разоренные и обезлюдевшие провинции, пустовавшие земли, которые некому было бы возделывать? Поредевшую армию, которой еще долго пришлось бы восстанавливать свои силы, прежде чем она смогла бы продолжить борьбу с персами? Мир с готами разом устранил бы все эти проблемы: поля получили бы земледельцев, армия — новых рекрутов, а у услужливых царедворцев нашлись бы умение и слова, чтобы прославить и миролюбие, и удачу императора. Поэтому Валент и его военачальники были склонны принять желаемое за действительное. Неслучайно Созомен утверждает, что император расположил свои войска на поле боя без всякого плана[116]: плана действительно не было. Судьба римской армии решилась не 9 августа, а днем раньше в палатке Валента, когда ему показалось, что победа может быть бескровной.

Но какова в Адрианопольском деле реальная роль Фритигерна? Искал ли он мира с римлянами или желал продолжения войны? Нужно учитывать, что Фритигерн находился в очень непростом положении: лишенные продовольствия и окруженные двумя римскими армиями, готы однажды сдались бы на милость победителей, а предводители восстания поплатились бы жизнями за свои амбиции; он, по крайней мере, несомненно. Терять готскому вождю было нечего. Поэтому он должен был отважиться на решительные действия.

События 9 августа свидетельствуют, что у Фритигерна был вполне определенный замысел по поводу предстоящего столкновения[117]. И свою первостепенную задачу военачальник варваров видел в том, чтобы хитростью заставить римлян покинуть лагерь под Адрианополем и прибыть на то место, которое он сам выбрал для предстоящего столкновения. Последнее обстоятельство представляется весьма значимым. Несомненно, что лежащее перед готским лагерем поле было ровным и удобным для действий кавалерии. К тому же оно находилось на большом удалении от Адрианополя. Заставив Валента проделать это расстояние за один марш, Фритигерн добился существенного тактического успеха, истощив физические и моральные силы противника, еще до непосредственного контакта с ним.