ПЕРВЫМ, ЧТО ПОДУМАЛ ЗАХАР, когда продрал глаза, было: «Какой ненавистник человечества придумал ранние подъемы?» За окном темно и холодно, голова шальная, сон никак не хочет отойти, а от желания без конца зевать скоро рот порвется. Но надо было вставать, потому что о раннем подъеме говорил не только дядя Костя, но и Старх, когда они еще в автобусе ехали. Спать до обеда в здешних местах – непозволительная роскошь.

На улице уже слышались голоса. Захар встал, споткнулся о рюкзак, который вечером бросил и даже не стал разбирать. Залез в шкаф, куда спрятал сумку, и задумался, что делать дальше. Неплохо бы разложить вещи, чтобы все было на виду. Тем более что и взял он немного.

Так казалось, пока вещи не заполнили весь шкаф и тумбочку. Сумка отправилась под стул, а рюкзак – на стул. Другого места для них в комнате не нашлось. Ящик у тумбочки так страшно скрипел, что Захар представлял, как под этот звук вместо будильника просыпается вся деревня. Осталось умыться, и можно показывать свету свое недовольное, невыспавшееся лицо.

Дядя Костя сидел за обеденным столом и пил чай. Когда Захар пожелал ему доброго утра, он подпрыгнул и чуть не поперхнулся.

– Ну и тихий ты, парень. – Дядя Костя покачал головой. – Я думал, ты спишь еще, как раз собирался будить идти.

– Да нет, я где-то полчаса назад встал, – сказал Захар. – А где здесь розетка? Телефон поставить на зарядку.

– Связи тут все равно нет. – Дядя Костя махнул в сторону холодильника.

– А мне камера и заметки нужны, – ответил Захар и с сомнением осмотрел розетку.

– Втыкай-втыкай, – сказал наблюдавший за ним дядя Костя. – Не коротнет, не боись. Ты там полчаса в окно смотрел?

– Чего? – не понял Захар.

– Тихо было, как в гробу, – пояснил дядя Костя.

– Вещи разбирал.

– Тихий парень. – Дядя Костя покачал головой. – Иди давай, там все ваши уже собрались.

Дядя Костя ошибся. Возле общей трапезной стояли только Старх, всем своим видом показывающий, что он мечтает только спать, Софья, которая снова нацепила наушники и фотографировала какой-то невзрачный кустик. И Алина.

Алина почему-то снова нервничала. Постоянно теребила кончик косы и что-то тихо рассказывала Старху. Тот слушал внимательно и сосредоточенно.

– А потом ночью она… – разобрал Захар, когда подошел поближе, – схватила меня за плечо и сказала, что мои предки что-то отсюда забрали. Поэтому деревня стала умирать.

– Больше ничего не сказала? – тихо уточнил Старх.

– Мне показалось, что ночью она ходила и говорила, что плохих привезли. Так странно. Мне теперь страшно ей вопросы задавать.

Старх задумчиво кивнул. Улыбнулся, увидев Захара, и поманил к себе.

– В трапезной у нас будут проходить завтраки, обеды, еще здесь хорошее место для мастер-классов.

Захар кивнул. Стали подтягиваться и остальные участники лагеря. Лица у всех отнюдь не горели желанием еще дней девять вставать так же рано и тащиться на холодную сырую улицу.

Только у Ясны лицо было выспавшееся, словно ранние подъемы – неотъемлемая часть ее жизни.

– Хоть кто-то рад, – проворчал Наум, когда Ясна резво проскакала мимо него.

– Мне нужны зубочистки, – проныл Миша. – Воткну в глаза, а то закрываются, не могу.

Старх дождался, когда все соберутся, снова повторил назначение трапезной и добавил:

– На кухне у нас будут дежурные. Главный повар – Евдокия Микулишна. Она вам сегодня завтрак приготовит. Но с обеда ей нужны будут дополнительные руки. Мы, как гости деревни, угощаем и хозяев. То есть обедать будем за общим столом со всеми.

Захар не понял, как к этому относиться. Гораздо комфортнее было бы поесть в доме, можно даже в компании дяди Кости. Последний раз он вот так со всеми только в институтской столовке питался. Так себе там было меню.

– Распорядок дня сегодня простой, – продолжал Старх. – Мы распределяемся на дежурство. Я крамольно перемешаю всех, не дам вам выбрать себе пару.

Стася и Лана недовольно скривились. Они умудрились накраситься и даже соорудить замысловатые прически из кос.

– Дальше – знакомство. Будет лагерная свечка. – Старх стал сворачивать инструкцию. За ним открылась дверь в трапезную, и показалась Евдокия Микулишна.

– А почему «трапезная»? – спросила вдруг Ясна. – Я не вижу тут храма или церкви.

– Когда-то она была, – сказала Евдокия Микулишна. – Но до наших дней не сохранилась, а название вот прицепилось. Проходите на завтрак.

В нос ударил запах пшенной каши и масла. Как бы это место ни называли, а ходили сюда именно трапезничать. В центре стояла огромная белая печь, вокруг которой расположились длинные столы со скамьями.

Места было немного; большое снаружи здание внутри казалось совсем крошечным. Приходилось тесниться между столов. Уменьши их кто вдвое, и трапезная только выиграла бы.

Лана и Стася успели возмутиться заусенцам на старых скамьях. Такими легко посадить зацепки на брюках. Да и просто порвать ткань.

Остальные еще не настолько проснулись, чтобы критически оценивать все, что им не нравится.

На столе выстроились старые керамические тарелки со странным клеймом, но без сколов и трещин. Захар отметил, что они отличаются высотой, узором и даже объемом. Видимо, это было все, что осталось от старых наборов, – а остальное уничтожили безжалостное время и не очень ловкие руки кухарок.

Чай разливали в граненые стаканы, тоже из разных наборов.

– Надо было дрипы с собой брать, – грустно сказала Галя.

– Чего? – не понял Миша.

– Кофе везти надо было, вот чего, – пояснила Галка и раздраженно дернула плечом.

– Никогда не ела кашу из печи, – прошептала Ясна.

Все закивали.

Захар ненавидел каши. Все самые неприятные воспоминания из детства были связаны с кашами, щами и рыбными котлетами. Хуже всего была манная каша, в которой обязательно попадались мерзкие комочки. Овсяную и пшенную еще как-то можно было стерпеть, но манную… Каково же было его удивление, когда мама как-то вместо каши приготовила на манке запеканку, и это оказалась лучшая запеканка в его жизни. Правда, кашу это не реабилитировало.

Каша из печи была томленая, немного пряная и такая вкусная, что Захар готов был перечеркнуть все свои прошлые убеждения и записаться в фанаты каши. Возможно, свою роль сыграло и то, что с прошлого дня он ничего не ел. На голодный желудок обычная еда казалась божественным даром. Стучание ложек рядом только подтверждало его мысли.

Сразу после завтрака Старх принялся распределять роли.

– Сегодня дежурными по кухне будут Захар и… – Он сделал паузу, выбирая, кого отправит в компанию к парню. – Алина.

– Я думала, я буду заниматься мастер-классами, – возмутилась она.

– Отвлекись, – коротко велел Старх. – Завтра дежурят Лана и Наум. О распределении в другие дни сообщу дополнительно.

Алина явно была недовольна, что в первый же день ее отправили мыть посуду. Она высказала свое возмущение Галке, а та быстро кинула тарелку с ложкой в таз для мойки и убежала гулять – боялась, что ее сейчас тоже привлекут к работе на кухне. Захар был бы рад не заниматься общественно полезным трудом, но услужливый мозг снова стал подкидывать тревожные мысли, и, наверное, правильно было отвлечься на монотонное перебирание тарелок в воде под внимательным взглядом Евдокии Микулишны. В памяти всплыл комментарий дяди Кости по поводу ее дома и отхожего места, почему-то стало пробирать на ха-ха. Алина терла тарелку, сидя рядом, и не могла понять, что тут вообще смешного. Это она что-то не то сказала? Или выглядит нелепо?

Захар снова хихикнул, и Алина не выдержала, пихнула его в бок.

– А? – Он удивленно посмотрел на рассерженную девушку. – Я же молчал.

– Ты громко думал! – огрызнулась Алина.

– А, ты про это, – сообразил Захар. – Это дядя Костя вчера шутку рассказал, вспомнилось.

– Что за шутка? – оживилась Алина.

– Тебе не понравится. – Захар махнул рукой и случайно облил Алинину кофту. – Она такая, про всякое неприятное.

– Не знаю, что может быть неприятнее мокрой одежды, – мрачно заявила Алина. – Ты домывай, а я пойду переоденусь.

Захар готов был поспорить, что она рада поводу сбежать с дежурства. А он рад был остаться один.

Мытые тарелки он сложил в одну сторону, стаканы – в другую. В процессе выяснил, что стол, который Евдокия Микулишна выделила им для работы, шатается, потому что одна ножка короче остальных. Захар нырнул под столешницу – посмотреть, можно ли что-то подложить, увидел чурочку, которая раньше подпирала ножку, а теперь вылетела и лежала под лавкой. Забыв, что он еще под столом, Захар резко встал, ударился головой о столешницу, подхватил рукой чуть не улетевшие очки. Стол подпрыгнул, повинуясь инерции, и вся посуда посыпалась на пол. От звона в ушах после Захар не слышал ничего, только в ужасе таращился на осколки посуды, держась за дужки очков. Сейчас на шум сбегутся, дадут ему по шее и отправят пешком обратно в Архангельск, вот и весь лагерь.

Открылась дверь, и в трапезную зашла переодетая Алина. Сначала она увидела ошалевшего Захара, потом – гору битой посуды.

– А это как? – с трудом выдавила из себя Лапа.

– Стол случайно опрокинул, – сказал Захар.

– А когда?

– Только что.

– Как? Ну то есть… – Алина подошла ближе. – Это какой грохот должен был стоять! Я ничего не слышала.

– Звукоизоляция, – предположил Захар.

– В доме, где в щелях ветер гуляет? – с сомнением переспросила Алина, повысив голос. – Нет, ты как вообще это учудил?

– Стол опрокинул, говорю же! – На этот раз Захар не постеснялся тоже повысить тон.

– И что нам теперь делать? – Алина все больше распалялась. – Ты всю посуду побил!

– А я знаю? – орал ей Захар.

Дверь снова открылась, и вбежал встревоженный Старх.

– Что случилось? Вы чего тут голосите? По всей деревне слышно.

– Этот бедолага посуду побил, – ответила Алина, махнув рукой. – Еще и непонятно когда. Буквально на две минуты отошла переодеться.

– Смотрю, стол тоже перекурочил. – Старх осмотрел место происшествия. – Собирайте осколки, я пойду с хозяевами договариваться.

Алина все еще театрально вздыхала, но тоже подключилась к сбору.

– Будь осторожен, а то еще поранишься, – сказала она.

Именно в этот момент Захар неловко схватил один осколок и полоснул им себя по пальцу. На пол тут же капнула кровь.

– Ты откуда такой ловкий? – закатив глаза, спросила Алина.

– Из Москвы.

– И чем вы там в Москве занимаетесь?

– Я книжки пишу, – сказал Захар, а потом задумался. А чем он вообще занимается?

Слоняется туда-сюда, проедает роялти, которые пока капают исправно, но скоро первая книга перестанет так хорошо продаваться, а новую он даже не начал писать. Обещал сдать текст, а в итоге мотался по клубам, мероприятиям, теперь вот в лагерь вообще отправился. Может, это не вдохновения нет, а просто дурная голова не дает начать работать? Может, он просто дебил?

– Эй, писатель, – позвала Алина. – Палец забинтуй, а то кровью истечешь, накапал уже целое болото.

Захар порылся в кармане, нашел какую-то салфеточку и обмотал порез. Алина посмотрела на это как на настоящую катастрофу и снова куда-то убежала. Вернулась с маленькой косметичкой, полной всяких лекарств и бинтов.

– Убирай эту гадость, – велела она и осторожно размотала ему палец, отбросила салфетку и быстро стала обрабатывать рану.

Захар отвернулся, почувствовав, что закружилась голова, а к горлу подступил ком. Тошнота мешала нормально думать и туманила зрение. С пола послышался звон, на который Алина не обратила никакого внимания.

Странное существо, смесь крысы и собаки, обнюхивало осколки и накапавшую лужицу крови. Ткнулось туда носом, лизнуло и, радостно заключив: «Свой», убежало куда-то за печку. Захар так и остался стоять и смотреть в тот угол. Алина закончила обработку, собрала косметичку и вернулась к осколкам.

– Ничего себе! – Ее возглас вернул Захара в реальность. – Пока мы с твоим пальцем возились, тут уже успела крыса какая-то пробежать.

Захар подошел ближе и посмотрел на следы, которые неровной строчкой уходили за печку.

– Какая-то хромая крыса. – Алина скривилась.

– Мне надо подышать, – сипло сказал Захар и, снося на ходу лавки, пошел на улицу.

Утренний воздух помог прийти в себя. Палец пульсировал, а в голове был только хаос, разбитая посуда, странное существо и одно слово: «свой».

Деревня оживала, где-то орал петух и квохтали куры, с холма открывался невероятно красивый вид на реку. Но все это заботило Захара в последнюю очередь. Он надеялся, что видений больше не будет. И так с трудом отстирал простыню от сажи, теперь вот это.

– Ты какой-то бледный, – подметила Ясна, проходившая мимо.

– Порезался. – Захар махнул замотанной рукой.

Ясна понимающе покивала и посмотрела в сторону трапезной:

– Странное место.

– Почему?

– Здесь не могло быть церкви, – со знанием дела сказала она.

– Почему? – снова спросил Захар. – Холм, река, вполне могла когда-то стоять. Как будто в таких местах их и строили.

Ясна покачала головой, но продолжать мысль не стала.

– Сам догадаешься, – глухо сказала она.

Захару показалось, что голос прозвучал другой, не такой высокий, как у Ясны. И на месте этой серой девушки стоит другая, выше, спину держит прямо, а волос черный и невьющийся. Но стоило скрипнуть двери трапезной, как наваждение сгинуло.

– Я все убрала, – сообщила Алина, выходя на улицу. – Не знаю, куда девать всю эту гору, придумай сам.

Отряхнувшись, она пошла от трапезной. Захар смотрел ей вслед, а в голове было пусто.

– А что случилось? – спросила Ясна.

– Посуду разбил, – ответил Захар.

– Всю? – удивилась Ясна.

– Тарелки.

– Столько поколений пережили, одного тебя не вынесли, – хохотнула Ясна, и снова не своим голосом.

– И без тебя тошно, – бросил Захар, отхмахнувшись, и пошел в другую сторону.

До обеда еще было время погулять и хотя бы просто привести чувства в порядок.

– Там, где поют о смерти, не могла стоять церковь! – крикнула ему вслед Ясна.

Он обернулся, но рядом с трапезной уже никого не было.

* * *

Разговор был тяжелый, сначала он выслушал выговор от Акулины Игоревны, потом от Евдокии Микулишны. Хотелось одного – сбежать в домик к Стефану Ивановичу, который – единственный из этой компании – был глуховат и не особо разговорчив. Но женщины не отпускали. Они пропесочили сначала Захара, потом Алину, потом и самого Старха.

– А, этот, – внезапно в разговор встрял дядя Костя, которого Старх до этого не замечал. – Ходит тихо, ни одна половица не скрипнет. И посуду разбил тоже тихо. Судя по рассказу уважаемого, там грохот на всю деревню стоять должен был. А я вот ничего не услышал. А слух, чай, не пропил еще.

– Тихо ходит! – Евдокия Микулишна всплеснула руками. – И такого ты мне в кухню отправил?

– Погодите, – не понял Старх. – А что не так с человеком, который тихо ходит? Ему топать надо было, что ли?

– Она вообще без звука ходит, – заговорщически проговорил дядя Костя. – Ни шороха, ни вздоха.

– Человек ходит со звуком, а нечисть ходит тихо! – резюмировала Акулина Игоревна.

– И вы мне поэтому молодого парня сразу в нечисть записали, – устало заключил Старх. – Еще что расскажете? Может, я еще кого вам привез?

– Привез! – возмутилась Акулина Игоревна. – Дуру свою городскую.

– Это какую? – уточнил Старх.

– Лапу. Они когда уезжали, зарекались сюда возвращаться. Слова последние забрали. А она нарушила зарок, дура!

Акулина Игоревна сплюнула, и все трое перекрестились.

Старх резко встал и подошел к хозяйке, та ойкнула и отступила.

– Вы можете жить по каким угодно правилам, – зло прошипел Старх. – Можете мне говорить что угодно, но моих подопечных не смейте ни трогать, ни оскорблять.

Под его взглядом Акулина Игоревна как-то вся сникла и съежилась. Дядя Костя и Евдокия Микулишна молчали, опасаясь влезать.

– Я вас услышал, – сказал Старх громче. – Свою цену назвал, вы согласились. Все остальное, – он оглядел каждого в комнате, – это лишь ваша фантазия и ваши домыслы. Отстаньте от Алины и Захара. Они просто несчастные дети, которые не могут себя найти, а вы их уже записали в нечисть.

– Только одного, – поправила Акулина Игоревна. – Тихий шаг – признак иной сути. Тут не спутаешь. Вот проверь его вещи, найдешь пятно сажи, сразу все поймешь!

Старх вздрогнул и машинально провел рукой по шее.

– Оставьте его в покое, – еще раз повторил он и вышел.

Очень странный разговор. Очень странные люди, не менее странная деревня. Если бы не просьба Алины, он бы сюда ни за что не сунулся. Еще и комментарий этот про сажу…

Дома снились тяжелые, мучительные сны. С человеком, у которого на руке был наколот глаз. Еще у него было родимое пятно на шее, а радужки светлые-светлые, почти белые. Как у рыбы. Этот человек постоянно мерещился Старху на улице. Казалось, что он стоит возле двери в студию и хочет зайти, но не может, его не пускают.

Этот же человек мерещился ему каждый раз, когда случалось что-то ужасное. Старх отогнал воспоминание о той бабке и автобусе.

А еще этого человека постоянно сопровождало одно и то же – черная, невозможно прилипчивая сажа. И тут эти выдают про сажу. Мало того что они советуют покопаться в чужих вещах, так еще и говорят то, о чем не должны знать.

Навстречу по улице шла Алина, а за ее спиной маячила какая-то фигура. Старх прищурился, чтобы лучше разглядеть, и ему показалось, будто он видит на раскачивающейся в такт шагам руке татуировку с глазом. А на шее – большое темное родимое пятно, прикрытое воротом.

Алина подошла ближе и настороженно посмотрела на мастера.

– Что случилось? – спросила она.

– Показалось. – Старх вглядывался за спину Алины, но никого больше не увидел. – Что заметил в деревне человека, который мне все покоя не дает.

– Здесь? – со смесью удивления и ужаса спросила Алина.

– Вот поэтому и говорю – «показалось». – Старх попытался улыбнуться как можно непринужденнее.