ЗАХАР ЛЕЖАЛ В КОМНАТЕ, где его заперли, смотрел в потолок и думал, какой же отвратительный вкус у хозяина дома. На потолке была имитация лепнины, которую где-то успели помять. Без очков это не было видно, но стоило их надеть, как все проплешины сразу бросались в глаза.

Сердце еще болело. В тот момент Захару показалось, что Матвей его просто убьет. Боль, которую он ощутил, невозможно было сравнить ни с чем, что он испытывал раньше. Даже ожоги казались чем-то легким, несерьезным. Прав ли Матвей, что так поступил? Наверное, да. Захар почувствовал, что от ярости начинает терять контроль. Может, это нечисть говорила через него, а может, чувство глубокой несправедливости. Галя себя всю дорогу никак не проявляла, а тут всадила нож в спину. В спину подруге, которая могла доверять только им.

О том, что случилось возле бассейна, Захар узнал за минуту до показной истерики: уголек послушал местную нечисть и сдал крысу с головой. Она же рассказала про Стасю и Соню. Это невозможно простить. Стасе не помочь, а что с Соней – можно только догадываться. И все ради чего? Ради того, чтобы стать сажей? Каким образом она это себе представляла?

Был еще момент, который не нравился, не клеился. Темур сказал, что они следили за Андреем-с-приветом долгое время, а Вика – что ехала за Стархом. Так кто в итоге прав? Или они решили, что пророк – та самая сажа? Но Темур говорил про того, кто умеет быть незаметным, а Старх явно не такой.

Мысли метались одна за другой, сердце болело. Они забрали уголек, и Захар очень надеялся, что с ним ничего не сделают. Иначе он за себя не ручается!

Впрочем, он уже переставал ручаться. Это пугало. Впереди встреча с Андреем-с-приветом, а психика выдает изумительно неконтролируемые пируэты.

Захар потер грудь, поморщился и сел. Стены у комнаты были еще более безвкусными. Вот откуда у Темура такая тяга к нарочитому дворцовому стилю? Будто находишься в Эрмитаже, а не в жилом доме. Еще и бассейн такой глубины, что копать надоест. Пять метров!

Свежеиспеченная икотница сбежала, это Захар хорошо чувствовал. Не было к ней ни жалости, ни желания все исправить. Заслужила. Он, может, и не любил Наума, но никогда не желал тому смерти. Он готов был с ним подраться просто потому что, но так, чтобы не осталось синяков и ссадин. Алине Наум был важен, он был словно ниточка, связывающая Лапу с ее прошлой жизнью, до всех смертей и сажи. Теперь остался только Старх. А Старх – сажа.

Так, оказывается, просто сделать из человека нечисть, достаточно очень сильно захотеть, чтобы душа, которая пустила в себя червоточину, вышла в абсолют, завершила переход.

– Захар, – за дверью раздался голос Алины.

Он подошел, сел рядом на пол и угукнул.

– Ты как?

– Сердце болит, – признался Шумнов, – а так в порядке.

– Что он сделал? Как? – Судя по шороху, Алина тоже села у порога.

– Дар у него такой. – Захар цокнул языком. – Может взять сердце в заложники и, когда что-то идет не по его плану, использовать это в своих интересах.

– Я ключи стащила, – прошептала Алина, и Захар услышал, как щелкнул замок.

Он чуть не выпал в коридор – не ожидал, что дверь так резко откроется. Алина быстро юркнула внутрь и заперла замок.

– Они там так ругаются! – Лапу потряхивало, косы растрепались, глаза были огромные, как блюдца, и всё еще красные. – И из-за тебя, и из-за того, что случилось, – голос Алины дрогнул.

Захар шагнул вперед и притянул ее к себе, обнял. Получилось неловко, но почему-то показалось, что сейчас это очень нужно. Алина уткнулась ему в грудь и судорожно выдохнула.

Захар молча слушал ее дыхание, рассеянно перебирая пальцами кончик косы.

– Бабушка хочет с тобой познакомиться. – Алина вдруг хихикнула и подняла на него глаза. – Сказала, чтобы я обязательно с тобой приезжала.

– Найдем Старха и поедем, – пообещал Захар, кивнув.

Он ощущал себя очень странно. Алина обняла его в ответ, скрестив руки у него за спиной, прижалась к нему всем телом, и стало очень тепло и снова неловко. Хотелось уйти от этого чувства и просто сидеть рядом, но было нельзя. Сердце переставало болеть, казалось, что от объятий Алины иглы уходят всё дальше.

– А тебе не прилетит за то, что ты ко мне пришла? – Надо было спросить хоть что-нибудь. Он уже раздумывал, не прокомментировать ли погоду – там как раз сгущались тучи и собирался дождь. Но в последний момент решил, что это будет не просто странно или нелепо, а кринжово.

– Я думаю, они уже давно знают, – призналась Лапа. – Просто не чувствуют угрозу.

Захар напрягся. Сколько раз ему напомнили, что он опасен? За последние дни – столько, что на всю жизнь хватит.

– Эй. – Алина отстранилась и убрала со лба Захара волосы, коснулась щеки. – Они могут считать что угодно! Я никогда не чувствовала в тебе угрозу.

Захар попытался улыбнуться, получилось криво. Снял очки. Почему-то запотели линзы, как бывает, если зайти с холодной улицы в натопленное помещение.

– Ты что, кикимора? – смеясь, спросила Алина.

– Почему? – напрягся Шумнов.

– Такой же чудной. – Она продолжала улыбаться. – Ой, у тебя глаза такие интересные.

Алина зависла, рассматривая его.

Сколько раз Захар мысленно повторил, что ему неловко? Он бы умножил это число на сто.

– Почему интересные? – Он надеялся, что Алина не заметит, как у него краснеют под волосами уши.

– Они серо-голубые, а один будто весь голубой, у тебя гетерохромия?

– Нет у меня никакой гетерохромии. – Захар огляделся в поисках зеркала, но в комнате ничего подходящего не было.

– Может, так свет падает. – Алина пожала плечами. – Пойдем в сад?

– И тебе точно прилетит. – Захар улыбнулся.

– Переживаешь за меня? – кокетливо спросила Лапа, открывая дверь и выглядывая в коридор. – Я видела с другой стороны дома симпатичную террасу, там очень красиво растет шиповник. Осыпался только весь уже. А еще можно пройти через кухню и что-нибудь там стащить. Ты несколько часов в отключке пролежал и на обед не успел.

Алина беззаботно щебетала, таща Захара за собой по коридору. Она уже неплохо ориентировалась в этом огромном доме, так что до кухни они добрались быстро. Захару показалось, что навстречу вышел Матвей, сердце тут же фантомно заболело, но мозг подсказал, что у того фигура пошире, и это кто-то другой.

– Из кухни есть выход во двор. – Алина не обратила никакого внимания на чужой силуэт. – Тут вообще дом очень логично устроен.

– Только совсем нелогично оформлен, – проворчал Захар.

Алина улыбнулась, но ничего не сказала.

На кухне было пусто, на плите что-то шкварчало. Лапа немного замешкалась, пытаясь понять, где можно найти что-нибудь съестное, но не такое, чтобы нужно было готовить. Захар приметил холодильник и сунул туда нос.

– Сальчичон, какой-то сыр и остатки салата, – прокомментировал он.

– А я хлеб нашла, – сказала Алина, хлопнув дверью какого-то шкафчика.

Сидеть на террасе, вдали от посторонних глаз, уплетать бутерброды и запивать их морсом, который они также нашли на кухне, – это лучшая награда. Захар молча жевал, украдкой поглядывая на Алину, которая больше интересовалась растительностью вокруг. В тишине сада она тихо что-то напевала себе под нос. Захар никак не мог узнать мелодию, но это было что-то очень знакомое.

– А что это? – не выдержал и спросил он.

– А? – не поняла Алина.

– Мелодия, которую ты напеваешь, – мне кажется, я ее знаю.

– Когда прабабушка была еще жива, она пела мне ее у колыбели, – сказала Алина и села прямее.

Наконец-то пошел дождь, и воздух в саду наполнился густым ароматом зелени. Пахло свежестью и цветами.

– Я плохо помню прабабушку. – Алина вытянула руку под дождь. – Только то, что, когда ее не стало, у мамы разладились отношения с отцом. Дед умер, а бабушка закрылась в себе. Прабабушка будто была связующим звеном в нашей семье. Интересно, что я долго не могла вспомнить эту мелодию, а сейчас она так легко пришла. – Алина посмотрела на Захара. – Влюбилась.

– В нашей семье не принято было говорить слово «люблю», – признался парень, не уловив ее намека. – Как и «молодец, я тобой горжусь».

Алина подсела ближе, коснулась коленкой его ноги.

– Все достижения обнулялись. – Он не планировал откровенничать, но почему-то сейчас, когда он услышал мелодию, разворошившую в душе все самые теплые детские воспоминания, которых осталось очень мало, захотелось поделиться тем, что не отпускало. – «Мама, я занял второе место на Олимпиаде!» – «А почему не первое?»; «Мама, я топ-десять продаж». – «А почему не топ-один?»; «Мама, я защитил диплом и сдал ГОСы». – «Но не на пять. До сих пор не нашел девушку, не нашел друзей. По переписке – не считается, вы с ним ни разу не пересекались».

Он повернулся всем корпусом к Алине, та слушала серьезно. Она его понимала.

– Мама, я жизнь положил, чтобы добиться хоть чего-то, на что ты скажешь: молодец, я тобой горжусь.

Захар взлохматил обеими руками волосы и шумно выдохнул.

– Я так устал от самого себя, – сказал он. Это признание далось тяжело. – От одиночества. Пытался охватить разом все: и одобрения мамы добиться, и свою собственную жизнь устроить. Теперь вот стараюсь быть хорошим, чтобы не судачили за спиной. И это тоже получается так себе. Вырос не пойми кем.

– Ты вырос хорошим человеком, Захар. – Алина приподнялась, положила руки ему на плечи. – Но уж очень нелюдимым.

Она не дала возразить, притянула его к себе и поцеловала. Захар вздрогнул, не понимая, что делать, положил руки ей на талию. Алина села к нему на колени, не переставая целовать. Запустила пальцы в волосы, вызывая новую волну страха и мурашек.

До него доходило как до жирафа. Она сказала, что вспомнила песню, что влюбилась. В него влюбилась!

Захар отстранился, чтобы вдохнуть, снова снять мешающие очки и поцеловать уже самому. Алина льнула к нему, вкладывая в поцелуи всю нежность и любовь, на которую способно девичье сердце. Ей было все равно, что он сажа, что он, по мнению дум, опасен. Им сейчас вообще было плевать на чужие мнения, сейчас в мире остались только они одни и терраса, отрезанная от всех проливным дождем.

Холодало, Захар заметил, что Алина начинает дрожать. Надо было возвращаться в дом, а так не хотелось разрушать это ощущение. Сегодня он впервые почувствовал, что он не одинок, сегодня его впервые выслушали и поняли.

– Влюбилась, – шепотом повторил он.

Алина уткнулась лбом ему в плечо.

– Пойдем в дом, – все так же шепотом сказал Захар.

Они быстро перебежали сад под дождем и зависли на крыльце, чтобы подарить друг другу еще поцелуй. Где-то на террасе остались бутерброды и салат. Ну и ладно.

Дверь в дом медленно открылась, и на пороге появился Темур. Он спокойно посмотрел на Захара и Алину, кивнул: мол, проходите.

Захар чувствовал, что его начинает распирать от смеха. Алина рядом уже начинала глупо хихикать. Темур молча закрыл дверь.

– Мы нашли, где Старх, – сообщил он, взглянув на Захара, и тому резко перехотелось смеяться.

– Где? – спросил Шумнов.

– Очень интересное место. – Темур покачал головой, достал из кармана черный уголек, протянул его Захару. – Матвею не говори, он хотел его разбить.

Захар кивнул, взял уголек и почувствовал, как тот нагрелся. Приятное ощущение.

– Алина. – Темур посмотрел на нее. – Поедем к твоей бабушке в гости. Какие дороги до деревни знаешь?

– Там одна дорога, – севшим голосом сказала Алина.

– Плохо. – Темур покачал головой.

Захар обнял дрожащую девушку. Ее всю трясло, но не от холода, а от страха за бабушку.

– С бабушкой все хорошо? – Она чуть не плакала.

Темур неопределенно мотнул головой, Захар нахмурился. Что-то этот дум недоговаривал. Можно было попытаться надавить, но он опасался, что прибежит Матвей и снова погрузит его в пучину боли.

– С бабушкой все хорошо?! – срываясь на истерику, повторила Алина.

– Да, – сказал Темур, а Захар ему не поверил.

* * *

Лежать на земляном полу было холодно и страшно неудобно. Все тело затекло, а переменить положение не получалось, мешали связанные руки. Как именно тут оказался, он не знал – в памяти почти ничего не осталось. Только обрывки: аэропорт, самолет, машина. Голоса, казавшиеся очень знакомыми, и постоянно повторяющиеся на одной ноте фразы:

– Да, другу не очень хорошо, нормально-нормально, я справлюсь.

Их говорил человек, который сделал выезд невыносимым испытанием, побоищем. И теперь притащил его в место, из которого трудно оценить обстановку. Старх пытался вернуть контроль над сознанием, но то ли от удара, то ли от нестерпимой вони мир расплывался.

Там, где его бросили, пахло землей, плесенью и деревом. Глаза вроде привыкли к темноте, но понять, что вокруг, все равно было невозможно. А убийца куда-то ушел и не появлялся.

Старх вдохнул полной грудью, закашлялся. Показалось, что снова запахло тем газом, который пустили в хостеле. Или то был не газ. Память подводила, мастер не мог точно сказать, сколько человек тогда погибло. Била под дых мысль о том, что выезд был спонсирован и за все, что случилось, придется отчитываться.

От газа хотелось уползти, чтобы не дышать им. Снова плыло восприятие. Невозможно было даже воспользоваться даром, не хватало информации, не хватало сил.

Он всех подвел. Проваливаясь в очередное забытье, Старх думал лишь о том, что его талантливые ученики не заслужили такой катастрофы.

В следующий раз он пришел в себя уже не один. Кто-то сидел неподалеку и, кажется, плакал. Тихие всхлипы раздавались совсем рядом. Хотелось протянуть руку, коснуться, но его так крепко связали, что пережали все сосуды.

– Кто здесь? – тихо спросила девушка.

Это был точно девичий голос, от долгого молчания и слез он немного осип, но все равно был похож на…

– Соня? – Старх попытался сесть, потерпел неудачу и снова завалился на бок.

– Старх! – Соня быстро нашла его в темноте.

Старх почувствовал, как она ощупывает сначала ноги, потом меняет направление.

– Ты связан, – быстро заключила Соня и стала пытаться разобраться с путами в темноте. – Тут стяжки или что-то типа того. Пластик.

Она прошипела, видимо, порезалась о стяжку. Стала ощупывать карманы Старха, тот замер. Из джинсов она достала маленький складной нож, который всю поездку пролежал без дела. Как она узнала? Старх ведь никому его не показывал, бросил в карман и сам забыл.

– Ты очень громко думаешь. – Соня пыталась распилить стяжку так, чтобы не поранить мастера. – Особенно когда нервничаешь. Даже наушники не помогают.

– Ты слышишь чужие мысли?

Стяжка треснула и распалась, Старх почувствовал, как мышцы натужно пытаются вернуть руки на место. Кололо все тело, и хотелось поскорее размяться.

– Не брыкайся, ноги тоже связаны. – Соня держала на нем руку: то ли боялась потерять его в темноте, то ли ей так было спокойнее.

Со второй стяжкой она расправилась быстрее. Старх подтянул ноги к груди, стараясь не задеть Соню, выгнул спину и услышал, как захрустел позвоночник.

– Фига ты дед, – выдала девушка.

– После тридцати резко начинаешь разваливаться. – Старх попытался нагнуться вбок, чтобы расправить грудную клетку, и задел какую-то полку. Звякнули банки.

– Мы в погребе? – предположила Соня.

Старх протянул руку в темноту, нащупал еще одну полку, на ней банку.

– С моей стороны тоже полки, – сообщила Соня, ее голос заметно отдалился. – Тут достаточно много места. Жаль, телефон забрали, там фонарик. У тебя в кармане, случайно, не найдется фонарика?

Старх улыбнулся и покачал головой, и только потом вспомнил, что в темноте этого не видно. Но Соня и не ждала ответа. Она звенела банками на полках. Пока не добралась до самого Старха.

– Лестницы нет, – заключила она.

– Убирают, видимо. – Старх поднял руку, но до потолка не дотянулся, подпрыгнул и больно ударился пальцами о балку. – Тут метра два.

– Ты можешь меня поднять, а я пощупаю потолок, – предложила Соня.

– Если ты залезешь на плечи, то даже выпрямиться не сможешь, – заметил Старх.

– Не на плечи.

Он сомневался, что сумеет достаточно долго удерживать вес тела на одних руках, но предложение Сони показалось ему дельным.

– Извиняюсь. – В темноте он нащупал девичью талию, затем подхватил Соню под ягодицы и выпрямился. Она оказалась легче, чем он думал.

Сверху посыпался какой-то мусор, пришлось опустить голову, чтобы в глаза не попало.

– Ай!

– Что случилось?

– Занозу посадила, тут просто ужасные бревна. Над нами ничего.

Старх медленно шел по периметру погреба, пока Соня прощупывала над собой потолок. С каждым разом двигаться становилось все сложнее. Да и сама она все чаще опускала руки на плечи мастеру – до того сильно затекали мышцы.

– Кажется, нашла, – сказала она, когда Старх уже готов был молить о пощаде. – Тут доски иначе лежат – будто дверь или люк.

Старх почувствовал, как Соня уперлась в него ногами, пытаясь поднять что-то наверху.

– Заперто. – Она выдохнула и повисла у мастера на руках.

– По крайней мере, нашли, где тут вход. – Старх опустил ее на землю и пошатнулся.

– Все в порядке? – Соня схватила его в темноте, не давая упасть.

– Чувствуешь? – Старх принюхался.

Соня тоже втянула носом воздух.

– Будто кто-то сдох, – подметила она.

– Они снова пускают какой-то газ. – Старх готов был поклясться, что это тот же самый запах.

– Так же решил и Андрей-с-приветом, – ответила Соня.

По голосу Старху показалось, будто она содрогнулась.

– Я не спросил, – вдруг опомнился мастер. – Как ты здесь оказалась?

– Нас сдали, – сухо пояснила Соня. – Стасю убили. Меня он привез в какую-то деревню и бросил сюда. Я всю дорогу была в полной дереализации. Образы, мысли – все смешалось в кучу.

Соня вдруг подошла слишком близко, буквально врезалась Старху в плечо и замерла.

– Он отрубил Стасе голову.

Старх обнял Соню за плечи, стараясь никак не показывать тот хаос, который всего от одной фразы родился у него в душе. Если бы он мог видеть больше, если бы мог предсказывать не исход, а будущее, быть настоящим пророком, а не его тенью. Смог бы он тогда спасти этот выезд?

– Не вини себя, – тихо сказала Соня.

Старх удивленно моргнул.

– Ты опять слишком громко думаешь, – пояснила она. – А дар… Мне кажется, его можно развить. Ты бы знал, что Захар вытворил за те два дня, что я с ним была. Было в нем что-то от демиурга.

– Слова-то какие знаешь! – Старх хихикнул. – Ваше поколение такие уже не использует.

Соня фыркнула. Про демиурга она, конечно, загнула, Захар не создавал новых миров, он очень активно пользовался ресурсами родного.

– Он управляет нечистью. – Соня так и осталась стоять в объятиях Старха, тот чувствовал, что девушка уже начинает терять терпение. Напряжение пересилило желание поделиться с кем-нибудь своей болью.

Старх отпустил ее, но не отошел.

– Сначала это было просто на уровне «пообщался, посмотрел», а потом он стал отдавать ей приказы, – продолжила Соня. – Поэтому, думаю, ты разовьешь свой дар.

Старх улыбнулся, снова забыв, что Соня его не видит.

– Значит, и ты сможешь развить свой.

– Еще больше голосов в голове я не вынесу. – Старх почувствовал, как она потянулась к наушникам.

– Возможно, ты сможешь их заглушать и не надо будет постоянно от всех прятаться.

– Я не от всех прячусь, – задумчиво проговорила Соня. – Я всех прячу от себя.

Старх ее не понял, но переспросить не успел. Сверху послышались шаги, щелкнула задвижка, откинулась крышка люка. Ослепило ярким светом, пришлось отступить и прикрыть глаза. В пол ткнулась деревянная лестница.

Когда глаза привыкли к свету и Старх увидел, кто к ним спускается, внутри все сжалось и застонало.

– Самое страшное предательство, – с горечью произнес Старх, – это предательство близкого.