Делать из меня шахтёра Кабан принялся с самого нашего прибытия на Минаевскую шахту и первым делом он отобрал у меня дробовик, сунув взамен кирку.

– Это – наше всё! – Подтверждая свои слова, Кабан погладил ручку кирки: – С ней ты теперь и спать и есть будешь. Держи! – протягивает он её мне так, словно в его руках лежит не грубая железка на палке, а наградной клинок, который я должен поцеловать, опустившись на одно колено.

И понеслось…

Сначала мне всё нравилось. Мы целыми днями бродили вокруг «Паучей пещеры», осматривая глыбы, в изобилии валявшиеся здесь. Большая часть была порожняком – кусками базальта и иными скальными породами, что были выбиты из окрестных скал Катастрофой, но, пусть и редко, мы всё же натыкались на куски кремния, меди и хромитов, и вот тогда мне приходилось браться за кирку.

Мозолей я набил – жуть. Если бы не аптечка, то не знаю, что и делал бы. Но шли дни, залеченные мозоли заживали, покрываясь коркой, а кирка всё лучше и лучше лежала в руках, да и в раздражённом прежде ворчании Кабана, нет-нет, но стали проскальзывать одобрительные нотки.

Так шло две недели – до тех пор, пока он не посчитал, что я готов к более серьёзным делам. И первым таким делом стало посещение «Паучей пещеры», богатой золотом и медью.

Ну что вам сказать…

Та вылазка, первая для меня и не-знаю-какая-по-счёту для Кабана, оставила в моей памяти обрывки света, пляшущего по грубым стенам, короткие забеги от одной рудной глыбы до другой и пауков.

Они здесь были чудовищно огромными и белыми. Последнее ясно – без света, в абсолютной темноте, они и не могли быть иными, ну а вот первое – я про их размеры, это напугало меня до… До крайности, если говорить без мата.

Вот только представьте – рубите вы глыбу, подбирая с пола выбитые киркой куски руды – и вдруг – скрежешчущие шипение. Вскидываете фонарь – в нескольких метрах от вас стоит многоногое белёсое создание, задирая упитанное, полупрозрачное брюшко выше вашей головы.

Не знаю, подумали бы вы, но первая, навсегда отпечатавшаяся в моей голове мысль, была проста: «Нет! Я не хочу быть его обедом!». Вторая, ещё более простая, была краткой: «Бежать!».

Сдвоенный грохот вертикалки – Кабан играл роль боевого охранения, и тварь, издав скрипучий полу-визг, полу-стон, замирает на каменном полу, широко раскинув суставчатые лапы.

Оттираю пот, а Кабан, продув стволы, улыбается во весь рот, перезаряжая ружьё.

Убил бы его за эту улыбку!

По Паучей он гонял меня почти неделю приучая ориентироваться к каменных ходах и не впадать в панику от каждого шороха. Экзаменом, преодолеть который я должен был перед следующим этапом моей дрессировки, стало его поручение выйти из пещеры иным путём. Говоря проще – не через вход.

В этом – то есть в том, что такой выход есть, я был уверен – ну не тот он был человек, чтобы ставить перед своим учеником заведомо невыполнимую задачу. Но покрутиться мне пришлось изрядно, прежде чем я, проходя мимо одного из коридоров, не учуял свежую влагу, в которой явно сквозило тиной. Понятное дело, что в каменном лабиринте такого запаха не может быть в принципе! Вот я и двинулся куда-то туда, откуда на меня накатывали такие притягательные ароматы верхнего мира.

Долго расписывать этот проход не буду – ничего там интересного не было. Ну отогнал пару крыс, швырнув в них камень, ну пальнул разок в паука из обреза, выданного мне Кабаном – что тут такого? Самое обычное дело, особенно после недели блуждания здесь. Всё было даже слишком просто – прошёл извилистым ходом, вышел к небольшому прудику, на дальнем конце которого что-то приглушённо мерцало, подошёл поближе, нырнул, обходя скальный выступ и раз! Невесть откуда взявшееся течение повлекло меня прочь оставляя за спиной Паучью со всеми её богатствами и обитателями.

Что же до Кабана, то он, дремавший на другом берегу, и ухом не повёл, когда я выбрался из реки. Молча налив водки, и не слушая мои слова, лившиеся из меня точь-в-точь как вода с одежды, он выпил с полстакана, протянув остаток мне.

– Жив же, – пожал он плечами, убирая и бутылку, и стакан в рюкзак: – Выбрался, а значит толк из тебя будет. И не злись – жизнь, она такая, и хуже фортеля выкидывает.

Следующим этапом обучения, или, вернее сказать, уже практики, стали ходы знаменитой Минаевской шахты. Бродя со мной по тёмным штольням, Кабан учил меня искать выходы руды, а найдя – отбивать пустую породу, высвобождая на свет полосы самородного железа, меди, хрома, и всего иного, полезного и ценного в этом мире. Так, совместно бродя и добывая руду, прошла ещё неделя, а может и две – время в темноте течёт иначе, чем на поверхности, а когда и это прошло, то Кабан, вручив мне пару новых кирок, молча кивнул на вход шахты, чтобы минутой спустя свернуть за угол надшахтного здания главного ствола.

Описывать как я следующие недели бил руду, добывая уголь, медь и всё прочее не буду. Нет в этом ничего интересного. Скучно, пыльно, монотонно и хорошо думается. Вот я и думал – сопоставлял известные факты, строил и опровергал гипотезы, спорил сам с собой, или с Тоддом. В своём воображении, разумеется.

Не думаю, что кому-то описание подобного будет интересно.

Интереснее будет поделиться с вами байками, которыми меня потчевал Кабан как за время моего обучения, так и после, когда он, навещая меня, притаскивал мне еду, воду и новые кирки, забирая на продажу добытые мной самородки.

Должен заметить, что мир Нового Кастура, несмотря на свою относительную юность, успел обзавестись своим фольклором, с частью которого, в основном с байками, мне удалось познакомиться.

Ну а теперь я делюсь ими с вами.

Итак.

Байка первая – «Сказ о вечной кирке»

– Было это перед катастрофой. За месяц, может самую малость больше, – Серёга Кабан приподнялся, подбрасывая пару веток в костёр.

Мы сидели неподалёку от входа в Паучью пещеру, отдыхая после вылазки, принёсшей нам хорошую долю меди и золота. Медь я забрал себе, а вот золото, выломанное из обновившихся после Актива кусков пород, взял Кабан. Но я не был в обиде. Мне и меди хватит, благо из неё, в отличии от мягкого золота, можно было наделать патронов, бывших для меня куда как более ценными, чем средства на моём счету.

– Ходил тут старатель один, Михой его звали. Миша-Хомяк. Жадный очень был. Ну, или, как он сам говорил – запасливый. Тащил на склад всё. Вот помню – одной оленины у него кусков с двести было. Три стазис камеры забил. И ладно бы готовил и ел. Ну, или продавал. Так нет. Просто натаскал и всё.

В котелке, висящем над огнём, начала закипать похлёбка и Кабан, поведя носом одобрительно поморщился: – Погоди. Пену не снимай, пусть с ней, того, побурлит. Горчинку даст, уххх, – потянувшись, он прижмурился, предвкушая обед: – Страсть, как люблю. С горчинкой. Перца-то теперича нет. А это не нужно, – добавил он, увидев у меня в руках банку тушёнки, содержимое которой я хотел вывалить в котелок: – Лишнее это. Кабаньи сердца с грибами и так хороши будут. Нечего хороший вкус химией перебивать.

Кивнув, убираю банку в рюкзак, продолжая помешивать наше варево, поверху которого появляется неопрятная бурая пена. И это он любит? Хм… А с виду вполне нормальный человек. Впрочем, за время своих путешествий, я и не такое видел. Вот тут же рыбу, к примеру, взять. Протухшую. Меня от одного запаха выворачивает, а местные, что на одной из планет нашего Пузыря живут, так для них эта гадость наипервейший деликатес.

– Всё наш Хома разбогатеть мечтал, – глядя на бурлящую похлёбку, продолжил Сергей: – Хомяком, мы его, сам понимаешь, за глаза звали. Он-то себя инвестором считал. Где-то слово это увидел и всем, при случае, талдычил, что мол главное, это правильно и в нужный момент, вложиться. Вот тоже самое мясо. А ну как олени передохнут? А тут и он, со своими запасами. Ну не бред же. Что олешкам станется? Ладно, – поёрзав, Кабан поудобнее устроился, приваливаясь спиной к скале:

– Это я так, для образа говорю. Что б ты понимание имел, что Миха за человек был. Так вот… Эээ… Ааа, вспомнил. Вот когда кристаллы из земли попёрли, он, да как и все мы, внимания на них не обращал. Ну лезут и что? Всё одно продать нельзя. Кому нужно то, что под ногами везде валяется? А об их свойствах он прослушал, он тогда в хате сидел, железо рубил, когда умники про это рассказывали. Ну а вылез – и охренел. Народ по полям-лесам рыщет, все, даже самые мелкие, собирает. Он, значит, к нам – мол, чё за дела, народ?! Ну мы ему и пересказали, то, что по ящику объявили. И что умники, и что дикторы. Приукрасили малость, а как иначе? В общем, загрустил наш Хомячок конкретно. Как же это?! Вот оно, богатство, под ногами валялось, руку протяни, а всё мимо носа прошло.

В костре сухо щёлкнул кусок угля, раскалываясь на части и Сергей озабочено повёл носом, втягивая в себя аромат нашего варева:

– Ты, парень, уши не развешивай, мешай давай. Подгорит – я тебе весь котелок на чайник надену.

– Да мешаю я, мешаю, – бурчу в ответ, помешивая похлёбку: – Мож сдвинуть? Почти готова, пусть так, спокойно, дойдёт.

– Ну… Ну, сдвинь.

– А дальше-то что было? – переместив котелок к краю поперечной палки, продолжаю помешивать густое, полное хорошо разварившегося мяса, содержимое.

– Дальше… Дальше вот что было. С неделю, ну почти, ходил наш Хома сам не свой. Понятно, почему. А вот после его и осенило! Мол кристаллы те из-под земли прут? Как грибы после дождя? Так значит у них и грибница есть!

– Чего?! – Не поверив услышанному замираю, переводя взгляд на Кабана: – Грибница? У кристаллов? Что за бред?

– Он самый, – расплывается в улыбке тот: – Хомяковской выделки бред. Прут же? Как грибы? А вдруг есть? В общем, вбил он себе это в голову накрепко. Хрен переубедишь, да и не пытались мы. Его дело – во что верить. А он и верил. В грибницу – материнский кристалл невообразимых размеров, от которого те, что на поверхность выползли, и отпочковались. Ну а раз он, или она есть, – подмигнул Кабан мне: – То, значится, это выкопать можно. Но вот беда! – Прищёлкнул рассказчик пальцами: – Глубоко кристалл тот. Долго копать, а кирки наши того, – кивнул он на свою, с изрядно побитым клювом, что лежала рядом: – Снашиваются быстро.

Киваю. Да, что есть, то есть. Я без пары и не хожу – обидно будет если найду жилу, а кирка хоп! Или ручка лопнет, или клюв треснет.

– Уж не знаю, никто не знает, что он сделал, да и как, – продолжил Кабан, прищурившись глядевший куда-то в огонь:

– Но кирку, что не ломалась, смастерил. Вроде потом, на том месте где он работал, видели и порошок титановый, и куски хитина, и, ну как без этого, осколки кристаллов. Сам-то я той кирки не видел, далеко был, но мне рассказывали, что Хома наш тут всех обошёл. Чудо, натуральное, сотворил. Камень – любой, что базальт, что обсидиан, резала как масло. Руду, тот же титан, на части колола словно орехи. Народ наш, за ним, стаей ходил – всё просили рецептом поделиться. Как это – с виду обычная кирка, а эвон вон чего, может.

– И не поделился? – сняв котелок с огня, достаю миску из рюкзака: – Зажал?

– Ну, можно и так сказать. – Сергей протягивает мне свою миску, скорее даже небольшой тазик: – Ты мне сверху, с пенкой прежде клади. Затем себе. Себе только перемешать не забудь, что б густота поднялась. Ну а что в твою не влезет, обратно мне. Неча крыс такой вкуснотенью кормить.

Кивнув, всё одно я столько не сожру, наполняю наши тарелки. Если эту тару так назвать можно.

– Погоди, – поставив свою на землю, Кабан принимается копаться в рюкзаке: – Во, держи, – протягивает он мне нечто округлое, завёрнутое в бумагу.

– Ого! Крысбургер? – Развернув бумагу принюхиваюсь к булке, из которой торчит жареная крысиная задница: – Свежий даже?

– А то. Дня, – морщит он лоб: – Три. Ага. Точно. Три дня назад, в туннелях брал. Шёл с болота, с хабаром, дай, думаю зайду. Ну вот и взял. Ладно! Приятного! – Тянется он к миске, но я перебиваю.

– Погоди, Кабан. А с киркой той что? И с Хомяком? Выкопал он свой кристалл?

– Да что с ним… Да ничего. Ходил народ за ним, просил, но Хома наш лишь отмахивался – мол вот выкопаю грибницу, так сразу всем всё и расскажу. А пока мне конкуренты без надобности. Ну а после раз, – повёл рукой рассказчик:

– И пропал. Говорили, что кто-то видел его подле второго входа в Минаевскую. Ну того, что на второй ярус ведёт. Там прежде тихо было – народ никель да хром бил. Это сейчас туда гадости понабежало – кровососов матёрых, да трупоедов-переростков. А до катастрофы хорошее место было, да. В общем, – он взял было в руки свой тазик, но тотчас поставил на место, принявшись копаться в рюкзаке:

– Те, кто туда после спускался, говорили, что видели ещё его следы – пробитый вниз проход. Ща он зарос, конечно. Но, – Кабан встряхнул флягу у головы:

– Но говорят, что если там, на втором уровне, лечь на пол и прислушаться, то можно услыхать стук кирки, словно кто-то ход бьёт. Тихонько так – стук… Стук… Может байка, может нет, не знаю, давай лучше примем по маленькой. – Отвернув крышку он приложился к горлышку делая небольшой глоток и передал водку мне: – Прими, всё пищеварению поможет.

Байка вторая – «Жуки-серуны»

– А ты в курсе, что жук, – Кабан кивнул на ползущего по своим делам, жука: – Если его напугать, то он серой гадит?

– Да ну тебя, – оттерев со лба пот примериваюсь к стене, где разведанная мной жила уходит под порожняк: – Харе врать.

– Я?! Вру?! Ну, не верь, коли так думаешь. Но – послушай.

– Гони, – взмах, и кайло, удачно попав клювом, сбрасывает к моим ногам приличный кусок породы.

– Я тоже не верил, – усаживается он на корточки в отдалении от меня, не желая попадать под летящую в стороны пыль и крошку: – А вот как-то иду, день не задался, ничего не накопал, а тут – жук. Ну я на него и рявкнул – «Ах ты такой-сякой! А ну прочь пошёл, пока кайлом не пере…!». Жук, аж подпрыгнул на месте, да и дёру. А на полу, там, где он был, кусок серы с кулак лежит. Вот честно.

– Врёшь. – Ещё один, отпавший от моих ударов, кусок породы, наконец обнажает толстую полосу самородной меди, уходящей вглубь стены: – Не бывает такого. Не верю.

– Да я и сам не верил. Нашим рассказал – насмех подняли. Все. Кроме Стаса Белого. Он, как услышал, задумался. А после, как я точно знаю, стал жуков ловить. С десяток, почти, поймал и в загончик из мешков с песком, посадил.

– И что? – Самородки меди падают к моим ногам, моментально оказываясь в рюкзаке.

– А то. Посадил он их и орать на них принялся. Пугать, то бишь.

– И как? – Слушая его, отбиваю породу вокруг жилы, сплёвывая ставшую тягучей от каменной пыли слюну.

– Ты хоть респиратор надел, – в голосе Кабана слышно неодобрение: – Чего лёгкие за зря портить?!

– На Сейфе отлечусь. Так Стас то что? Ну – пугать стал, и?

– А то! Приподнялся конкретно. Мешками стал серу Гоше в Коровке, да Пороху, что рядом там, таскать. И всё бы хорошо было, но перестарался.

– Это как?

– Слишком сильно запугал. Наорал, ногами сильно топал – они ж через пол чувствуют, а жуки раз и – хлоп, хлоп, хлоп, позеленели.

Стресса, видно, не пережили.

Раздулись, ну Стаса радиацией и накрыло.

Мы ж не биологи, чёрт его знает, что там у них с биологией.

– Это точно, – перекидываю в рюкзак несколько кусков руды. Что ж. Неплохо. Хорошую я жилу нашёл, считай слитка на три набил.

– В общем, – продолжил Кабан: – Белый на рес ушёл. А когда оклемался, то сюда, – похлопал он рукой по скальному полу: – Не ногой. Говорил, что мол наелся и шахт, и пещер. Вроде как на Побережье ушёл. Я слыхал, не знаю, врут может, он там токсичных пауков приручить пытался. Но думаю, – поднялся он на ноги: – Брехня это. Лады, Сэм. Пойду я. Я ж за углём шёл, да вот тебя увидел, и засел. Давай, удачи.

Байка третья – «Просветление»

– А ты знаешь, что такое – просветление? – Сергей Кабан, взваливший на себя роль наставника молодого горняка, то бишь меня, и совершенно безвозмездно, появился из темноты именно в тот момент, когда я решил сделать перерыв в работе киркой.

– Просветление? – Кирка попалась ухватистая, порода шла быстро, обещая вот-вот открыть жилу хрома, по всем признакам гулявшую где-то в стене, и я был не против передохнуть, давая роздых рукам и слушая словоохотливого товарища.

– Просветление, это когда духовно развиваешься, поднимаешься вверх и…

– Ты лучше присядь, – покопавшись за пазухой Кабан вытащил и протянул мне нечто округлое, завёрнутое в бумагу.

– Крысбургер? – Принюхиваюсь, не разворачивая. Точно он.

– У тебя что? Склад неподалёку? Или опять в туннели бегал?

– Ну бегал, чего такого?! Слитки там лучше идут. С руками отрывают.

– Угу, и бонусом бургеры дают, да? – Ещё раз понюхав, убираю крысбургер за пазуху: – И я даже знаю, кто там тебя подкармливает. А, Кабан? Я верно догадываюсь?

– Отстань! Я к тебе о высоком поговорить пришёл, о…

– О просветлении. Помню, уже ответил.

– И неверно!

– Да ну?! – Услышать такое мне, бывшему порученцу гранд инквизитора, было, по крайней мере странно.

– Ну да, – уверенно кивнул он: – Твоя беда – ты никак думать, как шахтёр не начнёшь, понимаешь? Тебе надо всё прошлое забыть, пустить мысли по кирке и тогда порода сама раскроется. Во.

– Сам придумал, или подсказал кто?

– Подсказал. – Не стал выдавать очевидное за желаемое Кабан, присаживаясь на корточки: – Был тут у нас один… Просветитель. Отец Олень.

– Олень? Чё, вот так прямо – олень?

– Не. Он был О-лен. С ударением на «О».

– Ааа…

– Но мы его оленем звали. Не обижался.

– Смирение качал. Ну, типа с терпением сносил ваши шутки.

– Ааа… Ну да. Сносил и носил тоже. Руду он таскал хорошо – жилистый был, крепкий.

– И чего он тут забыл?

– Говорил – обет дал. Храм подземный построить своими руками. Вырубить, то есть и в нём молиться. Мол – молитва крепче Актива. Не допустит она, чтобы Храм поглотило.

– Чуда желал значит. А это уже гордыня, – неодобрительно качаю головой: – Грех.

– Ну… Он по-другому считал. А нам-то что? Нам пофиг. Показали ему место, – Кабан хмыкнул: – Там, где, значит, порода помягче, кирок дали, еды, воды, ну и ушли. Недалеко, правда. Интересно было – что выйдет.

– Погоди, – быстро пробегаю по карте шахты, накрепко отложившейся в памяти за всё это время: – Так мягче всего… Это ж у Паучьей?! Там да, пещера большая и, по кругу, ход вверх, к ещё одной пещере – вот она с Паучьей и граничит.

– Тогда её не было. Ну той, что наверху.

– Кабан?!

– А что я? Олен же хотел красиво и быстро?! Вот мы и помогли.

– Так… И что дальше?

– А что? Да ничего. Он, как тот зал увидел, так сразу наверх полез. Говорил, мол вот там, наверху, он и вырубит Храм свой. Что бы нас, сверху окро… окоро…

– Окормлять.

– А… Ну да, как-то так. А мы что? Мы дробовики зарядили, свет вырубили и ждём. Дежурства организовали – ну не звери же мы, не можем человека вот просто так бросить.

– А он?

– А что он? Копает. Песни свои поёт и роет. Как экскаватор, точно говорю.

– Не песни, псалмы.

– Да не важно, – отмахнулся Кабан: – Хреново пел он. Голос дребезжит, фальшивит и слова не по-нашему. Лучше б музыку какую с собой взял, а так – тоска смертная. В общем – копал, копал и докопался. Пробил дырку, ну, в Паучью, а оттуда, на него, морда паука. Старого. На стук, не иначе, приполз. Интересно стало – а что это там стучит?!

– Ну и сволочи же вы!

– Да мы-то тут при чём?! Сам он всё. В общем, посмотрели они друг на друга, а затем и рванули. Каждый в свою сторону.

– Погоди. Я ещё понимаю Олена, такую страсть увидишь – драпанёшь что есть мочи. Но паук-то чего рванул?

– А ты сам прикинь, – прищёлкнул он пальцами: – У тебя дома вдруг появляется дырка в стене, пахнет оттуда вкусно, ну, ты голову засовываешь, а там… Ну пирог! Смотрит на тебя, глазами лупает и вдруг как заорёт!

М-да…

Моё воображение немедленно нарисовало запотевшую кружку пива, которая, стоило мне только протянуть руку, взвыла, оскалив проступивший прямо на стеклянном боку, рот.

Блин.

Такое увидишь – трезвенником до конца дней станешь… Бррр… Избавь меня Творец от подобного!

– Вот! – Увидев мою реакцию рассмеялся Кабан: – Прочувствовал.

– Ага. Паучок-то как? Не околел?

– Не, – отмахнулся он: – Мы после лазили – камни, ну те, что со стороны Паучей, все исцарапаны – видно он задний сразу всеми дал. Но крови нет. Куски хитина – да, но без крови.

– А отче?

– Да что с ним будет. Выскочил на поверхность, мы его только там догнать смогли, ну, отпоили, успокоили, в он и говорит – ему, там, внизу, просветление явилось.

– Снизошло.

– Накрыло его, в общем. Говорит, что понял – Храм в горах строить надо. Собрался и ушёл.

– В горы?

– Вроде как. Говорят, его на Болоте видели – с Лешим дискутировал о вере.

– М-да… Нашёл с кем. Леший же практически немой – не любит разговоры разговаривать?

– Ну… Не знаю, – поднялся он на ноги: – Пойду я, мне железа нарубить надо, сталь оружейную заказали. А что до просветления, то ты, если этого своего совершенства ищешь – обращайся. Я такое местечко знаю – там и пауки, и плотояды, мигом просветлят так, что будешь по шахте без фонарика бегать.

Тоже поднимаюсь на ноги:

– Не, Сергей, спасибо. Мне и так неплохо. И вот ещё…

– Что?

– Женился бы ты на той поварихе. Чего неясно? Нравишься ты ей, вот крысбургерами и подкармливает.

– И мне она того, – через силу признался он: – Нравится. Я уже думал, но…

– Что но?

– Да светло там слишком. День похожу и всё, глаза болят – сил нет. А она, – вздохнул Кабан: – Она темноты боится. Так что – увы.

– Компромисс найди.

– Не, – покачал он головой гладя стену шахты: – Я лучше здесь. Тут и тепло, и не капает и, самое главное – темно.

Но всё имеет свойство заканчиваться и мой подземный срок не стал исключением.

В тот день, или ночь, на часы я давно перестал смотреть, Кабан, подойдя ко мне, не стал травить байки, или пытаться заговорить.

Ну молчит и молчит, мне-то что? Я своим привычным делом занят – отбиваю порожняк вокруг неплохого такого куска железа. Вернее – руки работают, вбивая клюв кирки в заметные намётанному глазу трещины.

Голова же работает по-своему. Разложив перед собой известные факты, она день за днём пытается собрать этот пасьянс, победа в котором откроет более-менее истинную картину происходящего.

Должен заметить – я изрядно преуспел в этом деле и общая картина, хоть и с лакунами, ну куда же без них, сложилась где-то за день до появления Кабана в моей штоленке. Прежде чем двинуться дальше замечу, что получившееся меня не радовало от слова совсем.

Но – обо всём по порядку. Дойдёт и до картины время.

Отбитая порода обнажает самородок и я, ударов по нему киркой плашмя, с удовлетворением чувствую, как он поддаётся. Ещё удар и клюв кирки, цепляется за его бок.

Рывок!

Выскочивший из каменного плена кусок руды плюхается, вертясь, на пол, чтобы секундами позже замереть подле ноги Кабана.

Странно, но одобрительного ворчания не следует. Более того! Поднявшись на ноги, Кабан отпихивает его прочь, поманив меня к себе.

Ну что тут делать, подхожу.

– Пошли, – развернувшись он начинает идти прочь, вынуждая меня последовать за собой.

Шли мы не особо долго – больше плутали, продираясь сквозь узкие щели, в которых, если верить толстому слою пыли, уже давно не ступала человеческая нога.

– Вот, – всё так же немногословно, совершенно непривычно для него, Кабан кивает на небольшой валун, отливающий слабой голубизной в свете фонаря.

Киваю, и, не тратя зря слов – раз он так, то чего мне языком молоть, принимаюсь рассматривать камень.

Ага. Вот тут, вроде как, точка напряжения.

Примерившись бью киркой раз, другой, третий… На пятом ударе мои усилия приносят свои плоды – по телу странного валуна начинает змеиться трещина. Опускаю кирку, снова принимаясь разглядывать минерал.

Ясно.

Бью поочерёдно по нескольким местам и трещина, воодушевлённая моей поддержкой, ширится, раскалывая камень на части.

Хм… А это что?

На свежем расколе серебрятся крупные градины руды. Странно, такого я ещё не видел. Выламываю парочку.

– Это титан, – подаёт голос Кабан: – Редкий, зараза. Считай – ты царь-камень одолел, ну а коли так, то мне тебя здесь держать более незачем. Готов ты! В смысле – как шахтёр состоялся.

– И что дальше? – Выковыряв все градины протягиваю их ему, но Кабан отодвигает мою руку: – Себе оставь – пригодятся. А дальше, – вздыхает он: – Всё. Нет никакого дальше. Сам теперь. Хочешь – здесь копай, хочешь – иди на все четыре стороны.

– Вот так сразу – и на все четыре? Лопну же? – Пытаюсь пошутить, но мой наставник, не приняв шутки, лишь качает головой: – Нет, Сэм. Баста. Нечему мне тебя учить. Дальше – сам.

Снаружи шёл дождь и Кабан, шедший первым, немедленно прянул назад, в здание, стоило лишь нескольким каплям ударить его по лицу.

Ну а я, отойдя от двери, стоял задрав голову и закрыв глаза. Прежде я не особо любил дождь – чего хорошего в падающего сверху воде, холодные струйки которой так и норовят проскочить вам за ворот? Но не любил дождь прежний я. Сейчас, после почти трёх месяцев пребывания под землёй, я им наслаждался.

Тяжелые капли, бившие по лицу, не только смывали въевшуюся в кожу пыль, нет – мне казалось, что эти удары проламывают саму корку моей души, выпуская на свободу нечто лучшее, скрытое до времени в каждом из нас.

Вспышка молнии бьёт по глазам сквозь сомкнутые веки, и я улыбаюсь, радуясь этой позабытой боли. Рокот грома – он, прокатившийся где-то совсем рядом, сбивает разбитую каплями корку, окончательно высвобождая новую, пришедшую в согласие саму с собой, сущность.

Что ж…

Надо действовать, а значит, первым делом навестить Михалыча. Он особист, а они, как и инквизиторы, бывшими не бывают.

И даже лучше, что он особист – вот уверен, поймём мы друг друга с полуслова. Только слова надо верные подобрать – закостенел он после Катастрофы. И мне, выходит, корку эту ломать. Ну да ничего – справлюсь. Ломать – это мой конёк, точно вам говорю.

Кабан, всё это время он следил за мной, не скрывая своего неодобрения, поморщился, ещё на шажок отступив вглубь здания.

– Может это, Сэм? Ну, ко мне пойдём, на второй этаж, а? Чайку замутим, водочки примем – ну куда ты в такой дождь пойдёшь? Байки, опять же, расскажу. Тебе же они нравятся ведь?

– Нравятся, Сергей. Очень, – я киваю, и он расплывается в улыбке, считая, что смог меня уговорить остаться.

– И рассказчик ты первостатейный, но – прости. Надо.

Улыбка покидает его лицо, но Кабан всё ещё не готов сдаться:

– Да ладно тебе, Сэм. Дождь же. Пережди у меня, а завтра двинешь.

– Прости, – пячусь прочь: – Надо.

Ненавижу это слово. Такое короткое, но какой же властью оно обладает!

Надо – и люди, покинув объятья любимых прутся чёрт его знает куда, чтобы сложить головы не пойми за что.

Надо, надо, надо – всего четыре буквы, а миллиарды людей приводят они в движение каждый миг.

Надо – и я, вынужденно прыгаю в кресло пилота, спеша исполнить нечто, крайне, дьявол его побери, нужное. Кому-то.

Не мне.

Ненавижу это слово.

– Мы увидимся, Кабан! Обязательно! Гадом буду! Увидимся!

Он, вымученно улыбаясь, машет мне рукой, а я вспоминаю старую мудрость, утверждающую, что уходящий уносит с собой лишь четверть грусти, оставляя две трети провожающему.

– Так! – Командую сам себе, когда стена, ограждающая владения Минаева, остаётся за спиной: – Отставить грусть, инквизитор! Влаги кругом и так полно! Сейчас – ка-а-ак ввалимся в Бар! И все там – да ка-а-а-ак охренеют! А после, обсохнув, к Михалычу! Во он удивится, когда я дверь, с ноги, открою! А нечего было разрешать – мол всегда, в любое время, рад буду! А вот и проверим – насколько рад-то он будет!

Однако, когда я добрался до Бара, моё настроение, несмотря на все тренинги по самоконтролю, исчислялось исключительно отрицательными числами. Ага, а вы попробуйте три с лишним часа брести под проливным дождём, с трудом выдёргивая ноги из раскисшего грунта. Если не пробовали подобное на своей шкуре – испытайте обязательно.

Только в соло исполнении – окружающим-то за что страдать?!

В общем, вернулся я в Солар-сити далеко не в лучшем настроении. Помощь дяди Бори, собственноручно смешавшего мне джин-тоник, была кстати, но даже после второго стакана, меня всё ещё потрясывало и перед Михалычем я предстал не в самом своём лучшем виде.

– Эххх… И что шахты эти с людьми делают! – Покачав головой он подошёл к шкафу и менее чем через минуту на столике появилась тарелка и пара бокалов – один с коньяком, а вот второй содержал в себе джин-тоник, подчёркивая внимание Михалыча к моей персоне.

Начали мы, как водится, за жизнь. Обсудили последние новости Солара, сошлись во мнении, что Гоша – гад и куркуль, не высказывающий должного уважения хорошим людям, я рассказал несколько баек, услышанных от Кабана, ну а затем, когда бокалы, полученные от дяди Бори в третий раз, стали показывать дно, я перешёл к главному.

– Михалыч, а вот ты стену построил, а что…

– Ух, парень! – Он откидывается на спинку кресла: – Ну это да… Работа была – жуть, какая тяжёлая! Мы эту стену, – он прерывается, делая глоток коньяка: – Долго, в общем, строили. Если б не те предатели из ЧеЗед – гораздо быстрее б закончили! Ну да чего там, – новый глоток: – И без этих крыс сделали.

– А стену ты делал – под размер Купола? – Отпиваю немного своего коктейля.

– Да! Эх… Сэм! Жаль тебя тогда здесь не было! Такая движуха была! Люди, машины, все снуют, по руинам рыщут, припасы собирают! Эх! – Он снова приложился к бокалу: – Вот тогда -да! Жизнь была! Ключом била! А сейчас… Сонное царство!

– И Купол сейчас меньше, – вижу, как он хмурится, но продолжаю, чувствуя, что иду по тонкому льду.

Ну!

– Михалыч? А тебе не кажется, что мы – люди, проигрываем эту войну?

Крак!

Лёд подо мной лопается, и я с головой проваливаюсь в ледяную воду.

– Никогда! Слышишь! – Михалыч вскакивает на ноги, но тотчас падает обратно в кресло, принимаясь шарить в ящиках стола:

– Никогда! Не смей! Так! Говорить!

На меня смотрит чёрный зрачок его пистолета. Да-да, того самого, что я притащил с кладбища – с дарственными надписями и синими пулями.

М-да.

Ожидаемо, но я надеялся избежать этого поворота.

Поднимаюсь на ноги, осторожно ставя бокал на край стола.

– Вон отсюда! – Михалыч передёргивает затвор: – Ты… Ты тварь, хуже ЧеЗеда! Вон! Охрана!

В комнату влетают его охранники – те самые, что волокли его с кладбища.

– Изгнан! – Следует кивок в мой адрес: – Дежурным – огонь открывать на поражение!

Качаю головой – ого! Даже так?

Нет, не стоит думать, что обитатели Солар-сити как-то прореагировали на произошедшее. Ну ведут кого-то к воротам. Ну держат на прицеле – да пофиг! Своих дел хватает. В общем – никакого гнева народных масс не последовало.

Да и ладно.

Оказавшись за стеной полной грудью вдыхаю напоенный ароматами полевых цветов воздух.

Свободен! Теперь надо мной не довлеют никакие обязательства – могу идти куда угодно, благо руки-ноги целы.

– Куда двинешь, Сэм? – Один из охранников протягивает мне мой ствол.

– Не знаю. – Пожар плечами, забрасываю его за спину: – Ещё не знаю. В Коровку, наверное. Там пока покручусь.

– Мы с Михалычем потолкуем, – кивает второй: – Он мужик отходчивый, но тебе тут, – следует кивок на ворота: – Лучше не появляться. Давай, Поп, – хлопает он меня по плечу: – Нос не вешай – отойдёт он, нормально всё будет.

– А я и не вешаю, – отвечаю ему улыбкой: – Чего нос вешать, если не ведут вешать? Удачи, мужики!

Развернувшись, перехожу на привычную рысцу, спеша добраться до Радио, что перенесёт меня ближе к Коровке.