Экипаж «Белого Грома» праздновал победу.
Какую?
Ооо… Их было много.
Разве не они смогли перебить абордаж Вольных, заставив подлых бандитов убраться восвояси?
И разве не экипаж Грома, жертвовал собой, спасая товарищей и корабль? А ремонт? Ремонт, проведённый в тяжелейших полевых условиях? Кто как не они, напрягаясь из последних сил, заводили аварийные пластыри, латая пробитый корпус? Чьи руки смогли разбудить уснувшие котлы? А новые винты? Вырубленные, пусть и грубо, из деревьев принявшего их хамула?
Нет. Решительно – нет! Это была победа, с большой буквы – Победа, сильных, уверенных в себе людей, для которых нет ни-че-го невозможного!
Так говорил Вельш, обходя расположившихся на отдых матросов, когда все работы были завершены. Он, казалось, был везде. Присаживался к механикам, благодаря их за службу, кланялся штурманам, обещая повышенные бонусы по возвращении, шутил с выжившими стрелками, вспоминая забавные моменты перед и при посадке.
Он был само очарование демонстрируя перед уцелевшими свои навыки обольщения, кои, в прежние времена, адресовались блестящим красоткам, из которых редко кто мог устоять перед галантным кавалером. Сегодня, прекрасно понимая, что возвращение полностью зависит от улыбавшихся ему людей, Вельш старался во всю, отыгрывая свою роль до мельчайших деталей. Да, внешне, он был великолепен – усталый, но уверенный в себе командир, который, вместо заслуженного отдыха, спустился к простым работягам, искренне, от всего сердца, благодаря их за непосильный труд. Эта маска, легко дававшаяся ему на балах и иных подобных мероприятиях, сейчас жгла его грудь гневом, да так, что камень сак был ледышкой по сравнению огнём, распиравшим Вельша изнутри.
Как? Ему, благородному и победоносному, вот так – на равных, общаться с быдлом?! Угождать им, радостно принимая в ответ неуклюжие шутки и даже, о Румус, дай мне сил! Даже шутки над собой?!
Но всё это он терпел, прекрасно отдавая себе отчёт, что без них, этих ничтожных, ограниченных примитивов, ему никогда не вернуться туда, где всё вернётся на приличествующие положению места.
Только вот – вернётся ли?
Не станут ли его люди трепать по кабакам, как они, вот так, запросто, общались с ним? На равных?
Станут! Точно – станут похваляться панибратскими отношениями с капитаном, разлагая и себя и слушателей. А то, что подобное точно не понравится другим капитанам, в этом Вельш был уверен. Он словно наяву видел брезгливо кривящиеся губы капитанов, прежде равных ему, а теперь нарочито не замечавших опустившегося на один уровень с быдлом человека.
Это будет конец – мысль, злым и надоедливым комаром, крутилась в его голове, всё то время, пока он, обходя экипаж, сохранял на лице пристойное выражение.
Ты не понимаешь? Узнают и всё! Отвернутся! Забудут! Не будут пускать в приличное общество! Станешь изгоем! – Мерзкое гудение усилилось стократно, стоило ему, сославшись на усталость, и, да будь он проклят, и – извинившись! Извинившись перед матросней! Уйти к себе.
Нет.
Допускать подобного было нельзя. Ни в коем случае!
Но и поднять корабль один, с горсткой уцелевших офицеров, он не мог. Как и довести его до дома.
Стоп!
Новая догадка, оттеснила всю стаю комаров, терзавших его душу.
Стоп! А зачем – домой?!
Мы же на территории Т'чан. Ну, Вельш, соберись! Они наши союзники, забыл?!
Всё, что тебе надо, так это оторваться от хамула, лечь на курс к Т'чану и… И всё!
Тебя заметит их береговая охрана, возьмёт на буксир и дотащит до ближайшего дока.
Тебе нужно лишь взлететь – всё! Дальше это быдло не нужно!
Избавься от него.
А офицеры? Не сразу принял эту идею он.
А офицеры тебя поддержат! Или ты думаешь, что им самим хочется от той же чаши глотнуть, а?
Последний довод был разумен и Вельш, ещё немного просидев над планом корабля, пестревшим отметками о ремонте, решился.
Выходившие от него спустя час офицеры выглядели озадаченными. Некоторые хмурились, качая головами, но таких было абсолютное меньшинство – людей Вельш подбирать умел, а что до несогласных, вернее сказать – не полностью разделивших его идею, то им, не менее прочих желавших спасти свою жизнь, не оставалось ничего иного, кроме как подчиниться воле своего командира.
Отрыв прошёл нормально.
Ну, отвалилось что-то не особо важное, ну – с сильным креном, пропахав по сочной земле глубокую борозду и вывернув пару деревьев.
Подумаешь! Мелочи!
Главное – махина «Белого Грома» смогла не только оторваться от хамула, что было встречено восторженными воплями экипажа, но и начать подъём, пусть медленно, но уверенно возвращаясь в родную стихию.
А что заплатки парят, корабль рыскает, едва-едва набирая ход – так это придирки, уверяю вас!
В этом были уверенны все находившиеся на борту, включая самого Вельша, до последнего сомневавшегося в успехе ремонта. Досконально зная свой корабль, а иначе и быть не могло, он, куда как лучше других понимал, какую смертельную рану нанесли его Грому, и какой труд, какое напряжение потребовалось испытать остаткам экипажа, сумевших поднять корабль в воздух.
Впрочем, этот успех он относил единственно себе, считая только своей заслугой возвращение машины в родную стихию.
Разве не он собрал первоклассных офицеров, воспитывая и растя их день ото дня?
Разве это не его заслуга, что они, в чьё сознание именно он вложил критерии подбора людей, смогли собрать мастеров, фактически заново собравших его – и только его борт?
А потому – всё это только его заслуга.
Его – и ни чья более. Что же до людей, то новых, после триумфального возвращения Грома домой, будет набрать проще простого.
Эти рассуждения Вельш вёл сам с собой, наблюдая уходившую вниз зелень принявшего их хамула. Оглядываться назад, на черное пятно выжженной земли, окруженное поваленными деревьями, где меж загаженных кустов горбились холмики могил, он не собирался.
Прошлого нет и не было!
Есть только сейчас и ради того, чтобы это «сейчас» было комфортным тебе – можно всё. Так он был воспитан и менять свои принципы Вельш не собирался.
– Высота двести, – доклад дежурного навигатора, асазца Руфиса, вызванного на это дежурство за свои способности к своему ремеслу, прервал размышления капитана. Кивнув в ответ, отчего навигатор расплылся в счастливой улыбке, Вельш шагнул к Сасину, напряжённо замершему подле рулевого. Мало кто знал, что Сасин, оправданно считавшийся мастером ближнего боя и прошедшим много десятков боёв, до дрожи в коленках боялся высоты. Этот страх, вернее попытка его преодолеть толкнула молодого человека в ряды абордажников, как сражавшихся на узких палубах, так и готовых ринуться в бездну, чтобы после короткого полёта оказаться на вражеском борту, прямо посреди неготовых к такой выходке противников.
Попытка вытеснить страх кровавой круговертью боя не удалась, но парня, смело бросавшегося в самую гущу схватки, приметили. Дали десяток бойцов, а когда увидели, что справился – три.
Так, шаг за шагом, и, добавим, с неизменным страхом, росла карьера Сасина, пока не привела его к Вельшу, принявшего известного своей отвагой ветерана с распростёртыми объятьями. О своей слабости он рассказал сам – в первый же вечер по прибытию на Белый Гром. Вельш же, оценив его честность и смелость, немедленно сделал новичка Хозяином Меча, избавив того от необходимости самолично бросаться в схватку, испытывая как удачу, так и никуда не девшийся страх.
– Пора, – провожая взглядом отдалявшуюся полоску зелени, Вельш легонько подтолкнул Сасина к выходу из рубки.
– Да, – чуть сгорбившись, словно готовясь пойти в атаку, тот двинулся к двери, готовясь начать воплощать в жизнь замысел капитана. Задача Мастера Меча была проста – всё, что от него требовалось, так это собрать всех свободных от вахты в одном из сегментов колбасы, где сам князь, произнесёт благодарственную речь, а Преподобный Самул вознесёт молитвы Потосу, спасшему нас от гибели.
Мысли о том, что произойдёт дальше, Сасин гнал прочь. Всё последующее, в конце концов, было не его делом. Ему сказано собрать свободных? Он соберёт. И всё. Соберёт, а сам вернётся в рубку, где, глядя на безмятежную синеву, продолжит свою борьбу со страхом, заглушая им и шёпот совести, и крики обречённых.
– Продали? Это как? Насколько я знаю, – Серж не скрывал своего удивления: – Рабство, корме долгового, уже лет сто пятьдесят как отменено.
– Ну, не продали. Подарили, сути это не меняет, – отвечаю, продолжая разглядывать знакомый, пусть и сильно изменившийся, силуэт: – Я очнулся на хамуле дяди этого, – не став ругаться, просто киваю на Белый Гром:
– Все посчитали, что я с Ледяного Круга упал. А дядя племяннику отдал. Меня не спрашивали, – торопливо поясняю, видя, как Серж приоткрывает рот, готовясь что-то сказать.
– Странно как-то, – качает он головой: – Ты должен считаться любимчиком Богов, раз выжил при таком падении. Насколько я знаю – таких берегут, считая, что на них особая милость, держат рядом, а тебя – раз, и отдали. Странно это, – он снова качает головой.
– Может он племянника любил, – пожимаю плечами: – Вот и ему отдал. Как думаешь – такое возможно? Ди разве рабство отменено? У пиратов, я слышал оно есть.
– Там рабство, вернее жесткая дисциплина только в походе. Вернулись в порт – всё, ты свободен. Можешь уйти – предупредит только старшего. Ну не понравилось тебе на борту. Поход отработал, оплату получил и свободен. Можешь к любому наняться. Это как…
Продолжить он не успевает – вахтенный, прилипший к оптической трубе, внезапно вскрикивает, отскакивая прочь.
– Командир! – Его рука, которой он указывает на Гром, заметно дрожит: – Там… Там люди… Падают.
Белый Гром, к этому моменту отошедший от хамула Тлан метров так на шестьсот, чуть качнулся, словно наскочив на невидимый камень, а затем принялся неуверенно, рывками набирать высоту, раскачиваясь с борта на борт и отчаянно травя хелиумом. Все эти перипетии меня не интересовали – прильнув к трубе я видел, как при каждом рывке корпуса с него срывались цеплявшиеся за обрывки ткани и балки люди.
Это было убийство. Именно так – иных вариантов я не видел, а зная Вельша, уже проделывавшего подобное – иного предположить не мог.
– Ты так думаешь? – Серж, наблюдавший за происходящим через вторую трубу, оторвал от окуляра бледное лицо: – Это же его люди. Его экипаж!
– А ты видишь работы по спасению? – Сложив руки на груди отворачиваюсь от происходящей вдалеке трагедии:
– Тросы там, аварийные бригады? Нет? Я тоже. Вельш избавляется от лишних. Он так уже делал.
– Но зачем? – Взгляд Сержа полон непонимания: – Это… Это…
– Может облегчает свой Гром, может – на премиях сэкономить хочет, почём я знаю. – Пожимаю плечами: – А может они, – дёргаю головой назад: – Увидели что-то лишнее, что его самолюбие оскорбило. Я не знаю.
– Знакомых видел? Если нормальные – можно попробовать спасти.
Мотаю головой: – Нет. Всех, кого я знал, он уже убил. Мне странно, что он подобное на виду у нас проделывает.
– Тут всё просто, – взяв со стола флягу, Серж вытряхивает из неё последние капли:
– Да, нас он видит, но считает, что мы – Т'чан. Союзники.
– Так вы же говорили – что тут запретная территория?!
– Да. Но подумай, – он перешёл на «ты», может от волнения – не знаю, но я продолжаю сохранять дистанцию. Успею ещё.
– Подумай, – Серж кивает на Гром: – Что увидит Т'чан?
– Ну…
– Побитого союзника, терпящего бедствие. С жертвами. Так?
Киваю. Да, именно так. Увидят, подойдут, окажут помощь. Может даже на буксир возьмут – до ближайшего дока. А что люди гибнут – да, жаль, но вон как корабль побит, чудо, что вообще на ходу.
Снова киваю, соглашаясь с его словами.
– Вот только мы – не Т'чан, – подняв руку он подзывает вахтенного: – Так. Звену один – посадка. Звену три – тревога. Взлёт по готовности. Цель – Белый Гром. Приказываю – уничтожить, – и, повернувшись ко мне, добавляет: – Это будет несложно.
К облегчению Сасина всё прошло куда проще и гораздо менее красочно, чем рисовало ему воображение. Причиной тому был Вельш, его заигрывание с остатками экипажа – стоило только матросам услышать, что князь собирается обратиться к ним с новой речью, в которой, как все были уверены, речь пойдёт о бонусных выплатах по прибытии домой, как сон, усталость и всё иное, магнитом манившее измотанных людей к койкам, мигом испарялось, сменяясь предвкушением роскошного кутежа в любимом кабаке. И Хозяин Меча всеми силами старался поддержать это настроение. Хорошо зная экипаж, он хлопал по плечу одного, отпускал сальную шуточку другому, намекая на страсть бойца к платной любви, третьему доставалось подмигивание с щелчками пальцев по горлу, обещая совместное уничтожение множества бутылок с выпивкой. Внешне разделяя радость выживших, Сасин мысленно оплакивал каждого из своих знакомых, жизненный путь которых должен был оборваться через пару-тройку десятков минут, и то, что он, своими руками отправляет проверенных ветеранов на гибель, жгло его изнутри пламенем куда как более сильным, чем огонь камней сак. Нет, против Вельша Сасин идти не собирался, понимая, решение капитана. Понимал он и то, что именно он, пользовавшийся расположением экипажа, как ни как лучше подходит для этой роли, всё это он понимал, но принять не мог. Однако – приказ есть приказ и Сасин, загнав терзавшие его мысли в самый дальний уголок сознания, старался как мог. К его счастью, если так, конечно, можно выразиться, выживших и свободных от вахт, было немного – не более четырёх десятков, что значительно упрощало его задачу.
– Ну да, – пробормотал он себе под нос, видя, как возбуждённо переговаривавшиеся люди – матросы, трюмные, стрелки и техники собираются в уцелевшем грузовом трюме: – Ну да… Жизнь – это… – Завершить полную грустной философии фразу он не успел.
– Все здесь? – Вельш, в роскошном камзоле, именно в нём князь блистал на балах, чуть поправил перевязь с кортиком, украшенным родовым гербом.
– Да, – Произнёс Сасин, с трудом выдавив из себя это короткие слово: – Все. Тут.
Слова давались ему с трудом, и Хозяин Меча уже было повернулся к выходу с палубы, радуясь, что дальнейшее произойдёт без его участия, как Вельш, в нарушение их договорённостей, придержал его за плечо:
– Останься.
– Но…
– Приказываю остаться! – Тон Вельша, эти интонации, не обещавшие собеседнику ничего позитивного, были хорошо известны Сасину.
– Сюда иди! – А вот эти слова князя, прозвучавшие как щелчок кнута, заставили Хозяина Меча вздрогнуть, несмотря на всю его смелость. Именно так, с такими интонациями, Вельш приговаривал провинившихся к смерти. Да и место, куда указывала его рука, сомнений в замысле князя не оставляло – то был самый край палубы, её неподвижной и надёжной части, лучше других уцелевшей в постигшей Белый Гром катастрофе. Стоять тут было безопасно – Вельш совсем не собирался рисковать своей жизнью, а вот далее, в шаге от того места, куда указывала его рука, шёл стык створок люка, на удивление хорошо пережившего все предыдущие перипетии.
– Сасин! – Видя, что слова не оказывают должного эффекта, Вельшь, приблизившись к замершему офицеру, легонько подтолкнул его в сторону как остатков экипажа, стоявших полукругом посреди трюма, так и к чёрной линии стыка:
– Ты же любишь их? А они – тебя, – он чуть усилил нажим и Сасин почувствовал, как давление вынуждает сделать короткий шажок вперёд: – Не дури, – быстро зашептал князь, склонив голову к нему – со стороны это могло выглядеть как беседа старых друзей, и плевать, что один из них выше рангом другого:
– Просто подойди. Не думай, Сасин, ты мне нужен. Я просто хочу, чтобы ты был к ним ближе. Они тебе верят, увидят рядом – успокоятся.
Отчасти это было верно – стоило Вельшу появиться, как шепоток, гулявший над людьми, заметно переменился – если прежде в тихом гуле множества голосов царило радостное предвкушение, то теперь здесь прочно обосновалось напряжение, смешанное с тревогой.
– Скажи им пару слов, а дальше я.
– После, как скажу, – так же тихо, не поворачивая головы, произнёс Сасин: – Могу уйти?
– Давай! – Ещё один толчок и вынужденный шаг, поставил его практически на стык палубных плит.
Да, Вельш, в очередной раз оказался прав и с этим Сасин не мог поспорить – члены экипажа, прежде пытавшиеся сохранять подобие строя, начали сбиваться в кучу, и уже послышались первые выкрики, требовавшие от капитана объяснений.
– Эй, народ! Ша! – Подняв руку он сделал шаг вперёд, ставя ногу на створки люка: – Чего раскудахтались? Сейчас князь всё скажет! Ну! Строй где?! Чего меня позорите, вислоухие!
Это возымело действие. Медленно, недовольно ворча, остатки экипажа образовали подобие строя и Сасин, скривившись при виде неровной линии, двинулся вперёд, короткими тычками придавая шеренге матросов приличествующий моменту вид.
– Капитан! – Чуть поморщившись – разномастный строй вышел так себе, он повернулся в сторону князя:
– Экипаж, свободный от вахты – построен! – Кляня себя, что не догадался переодеться в парадку – на фоне раззолочённого Вельша он выглядел гадким утёнком, Сасин, чеканя шаг, подошёл к капитану, остановившись сразу за линией стыка.
– Вольно! – Кивнув, Вельш качнул головой, принимая доклад и Сасин, двигаясь всё так же чётко, шагнул в сторону, одновременно разворачиваясь к нему спиной, лицом к строю:
– Экипаж! На речь князя… Смирно!
– Друзья! – Вельш ласково улыбнулся и Сасин, краем глаза следивший за ним напрягся:
– Мы многое пережили. Вместе. Сейчас, нам предстоит сделать последний шаг, прежде чем, мы, вместе, – запнувшись, волнение переполняло его, Вельш поднял руку, словно желая помассировать внезапно пересохшее горло, но подняв ладонь на уровень шеи – замер, резко сжав и разжав кулак.
А уже в следующую секунду створки люка пришли в движение, начав раскрываться.
– Прощайте! – Скривившись, Вельш завершил движение рукой, подняв над головой раскрытую ладонь:
– Друзья, – добавил он, помахивая ей над головой.
Его слова расслышал только Сасин, стоявший рядом. Остаткам экипажа было не до того – продолжавшие раскрываться створки двигались медленно, рывками – механизм всё же был повреждён, и люди, сброшенные с ног, сбились в многорукую, орущую от ужаса кучу.
– Друзья? – Сасин, полный негодования, развернулся к князю, рука которого уже переместилась на рукоять кортика: – Друзья?! Ты…
Прежде чем он сделал шаг вперёд тонкое лезвие коротко свистнуло, распарывая воздух и нацеливая блестящий кончик на его грудь.
– Друзья, – кончик чуть кольнул грудь Сасина, заставляя того попятиться, и немедленно отпрянув принялся чертить в воздухе сложные узоры:
– А друзья, – холодно улыбнувшись, Вельш сделал короткий шажок вперёд: – Друзья делятся всем, даже самым ценным. Так ведь? Например – жизнью, – быстрый, практически молниеносный выпад, вбил лезвие в низ живота Хозяина Меча и тот охнул, покачнувшись назад.
– Что ж, – усмехнулся Вельш, разглядывая его побледневшее лицо: – Прощайте, мой друг. Спасибо вам за подарок – ценю. – Отступив назад он потянул кортик на себя, но, встретив неожиданное сопротивление удивлённо изогнул бровь.
– Я тоже… Хочу… Подарок, – Сасин, изо рта которого текла кровь, закашлялся, покрывая роскошный камзол тёмными пятнами.
– Пу… Пусти! – Видя, как он начинает заваливаться, Вельш взвизгнул, что было сил дёргая кортик, но рука Сасина, накрывшая его ладонь, держала крепко.
– По…да… рок… Эээ… тоооо… – Выбросив вперёд вторую руку, Сасин вцепился в ворот камзола. Это усилие выжало из его тела последние капли жизни, не дав закончить фразу коротким «ты». Палуба под ногами вздрогнула, словно приходя на помощь Хозяину Меча и мёртвое тело начало своё падение, так и не выпустив из своих объятий бьющегося в истерике Вельша.
Дежурный навигатор, Руфис, заполнял бортовой журнал.
Не желая вновь становиться мишенью для капитанского гнева, он занялся этим немедленно, стоило лишь Вельшу скрыться за рубочной дверью. Будучи Асазцем, пусть и из бедного дворянского рода, он жил по пути Чести – военно-религиозной доктрины сословия воинов, где служение господину было единственно верным решением, прочерчивая чёткую границу меж теми воинами, кто находился на такой службе и всеми остальными – неудачниками, не сумевшими найти своего сюзерена. Путь Чести позволял господину много, оставляя слуге тропу терпения и тщательного, скрупулёзного исполнения своих обязанностей, обещая праведнику, достигшему конца пути либо роль господина, либо всеобщее уважение за честно выполненный долг. Первое, как прекрасно понимал сам Руфис, было неисполнимо – хоть Вельш и хорошо платил, но всех его сбережений, несмотря на аскетический образ жизни, не хватило бы и на десятую часть самого малого корабля. Но боги, как видно, были милостивы к нему, решив дать честному слуге шанс – смерть Вельша открывала новые перспективы, и Руфис, услышав доклад о гибели капитана и остатков экипажа, мысленно возблагодарил богов, поклявшись не упустить свою возможность.
Прежде всего следовало убрать ещё пару человек, занимавших на иерархической лестнице ступеньки выше. Сделать это было просто – будучи асазцем, Руфис не только мастерски владел мечом, но и был знатоком ядов – оружием, используемым на его родине куда чаще клинков – настолько чаще, что крупные феодалы имели особо приближённых слуг, пробовавших их пищу перед подачей к столу. Эта должность, особо почётная за свой риск и возможность отдать жизнь за господина, называлась Доку-Мияку и в планах Руфиса было занять эту должность, скопив за службу на борту Белого Грома сумму, достаточную для покупки должности у одного из доку-мияку, готовящегося уйти в отставку. Подобное – покупка желаемой должности, равно как и взятка, или подкуп, считалась совершенно обыденным делом, не бросая тени ни на одну из сторон.
Но сейчас ситуация стала совершенно иной и Руфис, внешне оставаясь невозмутимым, ликовал, видя, и уже ощущая себя владельцем Белого Грома.
– Вельш погиб? – На миг оторвавшись от бортжурнала, покачал он головой:
– Да что вы говорите! – Снова покачав головой, он склонился над раскрытой тетрадью, выводя чёткие строки:
Расположение: хамул Т'чан Тропы Крови.
Время: Час от подъёма Потоса, полчаса от Аскуры, полчаса и три минуты от Эстора с Тририем.
Событие: Авария в грузовом трюме номер четыре. Погиб капитан Вельш, свободные от вахты и…
Прервав своё занятие – дежурный продолжал доклад, он снова покачал головой:
– И Сасин тоже? Какая потеря! Кто бы мог подумать! Такой опытный воин, – вздохнув, скрывая тем свои настоящие эмоции, бушевавшие в груди, он продолжил запись:
и Хозяин Меча Сасин. Из старших офицеров на борту остались: – чуть подумав, он продолжил писать, красиво вырисовывая буквы по разлинованной бумаге:
Хозяин Тропы Екантус – в полном здравии;
Старший трюмный Ликий, исполняющий, – поморщившись, красота фразы была нарушена, Руфис продолжил:
Исполняющий обязанности Хозяина Воды – легкие ранения;
Навигатор первого уровня Руфий – в полном здравии;
Десятник стрелков Бун – ранения средний тяжести, на ногах;
Ещё раз осмотрев аккуратно выведенные строки, он закрыл журнал, на несколько секунд замерев совершенно неподвижно. Со стороны могло показаться, что он отдаёт долг уважения памяти погибших, но, на самом деле, его мысли были далеко. То, что погиб Сасин сильно облегчало его задачу – Хозяин Меча был опытным бойцом и Руфий не строил иллюзий кто одержит верх, сойдись они в честной схватке.
Значит – яд.
А вот с его запасами у него было плохо. Не предполагая подобного исхода, он взял с собой самую малость – так, на всякий случай, и сейчас корил себя за такую непредусмотрительность. С другой стороны – боги были явно на его стороне, убрав опасного противника, позволяя сохранить ценные вещества для оставшихся в живых. Оставшиеся, что Екантус, что Ликий, особой угрозы не представляли. Толстяк Екантус был совершенно никаким бойцом, считавшим размахивание мечами и прочими железками занятием, недостойным настоящего мужчины.
– Мужик должен работать головой! – Любил повторять он каждый раз, когда видел Руфия, прибывшего на вахту с длинным кинжалом за поясом: – Думай, головой работай, парень! А железки и прочее – дуболомам Сасина оставь, всё одно от них толку ноль.
Что же… По тонким губам навигатора скользнула, мигом исчезнув, улыбка – посмотрим, как ты запоёшь, когда я вскрою тебя от паха до горла. Такой удар назывался «Прыжок сверчка» и нанести его следовало в самом начале схватки, убивая противника прежде, чем тот успеет занять боевую стойку. «Прыжком Сверчка» Руфий владел в совершенстве и не раз успешно его применял – ровно до тех пор, пока его противником не оказался сын слуги важного и влиятельного господина, не пожелавшего смириться со смертью наследника. И это несмотря на то, что их дуэль проходила по всем правилам, что засвидетельствовали оба секунданта. Так нет же! Убитый горем отец поклялся использовать все возможности чтобы отомстить Руфию, совершенно наплевав на освящённые годами традиции. Ждать его мести навигатор не стал, предпочтя неизбежной смерти бегство, которое, в конце концов и привело его на борт Белого Грома.
Со старшим трюмным, Ликием, ослабленным травмами, полученными при повторном запуске котлов, так же не должно было возникнуть каких-либо проблем. Смочить бинты ядом было минутным делом, а дальше всё сделает чудесное снадобье, за неделю – десять дней сведя в общем-то хорошего человека в могилу. А дальше просто. Торжественные похороны, тело – за борт и… С трудом сдерживая восторг Руфий нежно погладил переборку – дальше всё! Прибыв на Т'чан, Перен, или ещё куда, он предъявит бортжурнал, заявив свои права на Белый Гром будучи старшим на борту. Всё строго по Уставу – не подкопаешься, благо журнал, его рука скользнула по обложке, благо журнал – вот он, и оформлен совершенно правильно.
– Курс? – Прогнав из головы лишние мысли он развернулся к рулевому.
– Восемнадцать! Возвышение семь!
– Так держать! По достижению высоты в восемь сотен – набор прекратить!
– Есть!
– Остаёшься за старшего! Вернусь через четверть часа!
– Есть! – Рулевой, исполнив требование устава чуть помолчал, а затем, пользуясь тем, что кроме них в рубке никого не было, негромко спросил:
– Руфий… Ты за меня помолишься? За наших и… И капитана?
– Конечно, – подойдя к рулевому, Руфий положил руку на его плечо:
– Помолюсь. За всех… Такие потери… Не знаю, как Екантусу скажу – сам же знаешь, как он дружен был и с Вельшем, и с Сасиным. Ты за курсом следи. Сейчас от тебя зависят жизни всех на борту.
– Да… – протянул было рулевой, но немедленно вытянулся по стойке смирно, осознав, что именно сказал Руфий: – Так точно, господин Первый Навигатор! Приложу все усилия!
– Так-то лучше, – ободряюще улыбнувшись, Руфий выскользнул из рубки на ходу примеривая на себя сладкий титул «Капитан Корабля».
В часы, когда хозяин особняка предавался медитации, жизнь в огромном доме замирала. Со стороны можно было подумать, что здание покинуто – не горел свет в окнах, не было слышно привычной трескотни дворников и садовников, даже флаги с гербами семьи, шумно хлопавшие своими полотнищами на ветру, предпочитали не раздражать слух своего господина. Единственным исключением, дозволенным самим Пежином, был камин в главном холе его гнезда. Огню, щедро подкармливаемому идеально сухими поленьями, дозволялось всё и пламя, словно подчёркивая свою значимость, с удвоенной силой принималось пожирать древесину, особо громко щёлкая пережёвываемыми поленьями. Причина такой милости была хорошо известна всем обитателям особняка – в древние времена, когда человечество, очнувшись от своего сна, обнаружило себя на хамулах, в те стародавние времена, семья Пежина была Хранителем Огня, сберегая кусачее богатство и радушно делясь им со всеми нуждающимися. Так, по крайней мере, утверждала семейная легенда, мудро умалчивая, что именно огонь стал основой благосостояния рода, и именно благодаря торговле им предки нынешнего господина смогли начать свой подъём по пирамиде власти.
Пламя в камине было символом, несмотря на смешки недоброжелателей, считавших подобное пережитком, но именно оно, сохранённое с самых первых дней, и не гасшее никогда, а именно так утверждала семейная легенда, было тем самым стержнем, на котором держалась вся большая семья.
А ещё оно помогало Пежину думать.
Усевшись на ковёр перед камином, и встряхнув небольшую пирамидку из колокольчиков, звон которых означал начало медитации – традиция, привнесённая в семью его прадедом, неизвестно где нашедшим сей забавный артефакт, не имевший отношения ни к одной из известных ныне культур, Пежин протяжно выдыхал, произнося нечто навроде «Уууеееех-хуууу…», после чего на особняк опускалась госпожа Тишина. Этот вздох, в отличии от колокольчиков, был хорошо известен всем. Именно так начинали свои медитации жрецы Румуса, жившие на Асазе с самой древности и достигшие невероятных успехов в общении с богами. Да, общественное мнение полагало именно так – жрецы монастыря Дзе-Ку общаются с богами, редко, но донося их откровения до обитателей суетного мира вокруг. Но когда такое случается – горе тому, кто дерзнёт пойти против воли богов. Так, например, произошло с вождём Асазцев, решившим напасть на Перен. Боги, и прежде всего жёлтый Потос с белым Урукисем, устами жрецов отговаривали его от задуманного. Вождь, имя которого после разгрома, было стёрто из истории, не послушался. Ну а результат известен всем.
Предсказали жрецы Дзе-Ку и открытие Т'чана, описали его историю – с войной против клана Азтак, и дальнейшим плодотворным сотрудничеством. Всё это, а также некоторые мелкие откровения, которые можно было получить, сделав достойное пожертвование, подняли авторитет жрецов на недосягаемую прочим храмам высоту, превратив их в идолов, чему сами они не были против.
Но, вернёмся к хозяину особняка.
Восстановив дыхание после протяжного, опустошившего лёгкие, вздоха, Пежин, в нарушение традиций, встал с ковра и сняв с верхней полки камина небольшой кувшинчик, чуть полил содержимым потрескивавшие в огне поленья. Пламя, прежде весело резвившееся по древесине, сначала отступило, но после, распробовав подарок, накинулось на пищу куда как с большим аппетитом, выбросив вверх тёмно сизое облачко.
В кувшинчике было масло дерева Начуз, произраставшего только в окрестностях монастыря и объявленного жрецами священным даром богов. Причина была проста – смола Начуз, разбавленная жиром рыб, разумеется тоже священных, обитавших в не менее священном пруду, эта смесь, будучи вылитая на огонь, рождала уже упомянутый выше дым, вдохнув который сознание жреца воспаряло к краю Великой Тропы Богов, а там, если везло, можно было получить столь желанное многими откровение.
Смесь доверяли готовить только пожилым, многоопытным жрецам, прошедшим долгий ритуал очищения, а так как таких было мало, да и сам ритуал был тяжёл, то цена на смесь была не просто высокой, а поистине заоблачной, оставляя её только наиболее богатым верующим.
Пежин особо верующим себя не считал, но, так как подобное было ему по карману, то он мог себе позволить приобретение масла Начуз. Пользовался он им редко – обычные проблемы он решал и так, но вот сейчас, особенно сейчас, когда задуманная им операция начала воплощаться в жизнь, а ставки были высоки как никогда, он был готов использовать все шансы и принять любую помощь, хоть бы та и исходила от Тёмных Богов.
Склонившись над огнём, он несколько раз глубоко вдохнул, а затем торопливо уселся на ковёр, чувствуя, как сознание начинает туманиться, размывая черты привычной обстановки. Однако, стоило лишь ему расслабиться, как окружение, смазанные черты которого заставляли голову кружиться, исказилось, родив новые формы, в которых Пежин узнал обстановку модной гостиной, бывшей сейчас популярным местом среди элиты Перена.
Там он был всего пару дней назад – присутствие на подобных собраниях считалось неотъемлемой частью светской жизни, игнорировать которую он не имел права. Среди постоянных обитателей подобных раутов он, за глаза, конечно, именовался «Мрачный П», намекая на обычную холодность и откровенную безразличность к сплетням, из которых, это Пежин признавал, можно было узнать много полезного. Но признавать и принимать – разные вещи, а потому Пежин предпочитал только выслушивать свежие новости, не принимая никакого участия в их обсуждениях, или, тем более, высказывая своё мнение.
Впрочем, один большой плюс и подобных сборищ был.
О нём знали только двое – сам «Мрачный П» и его связной, об истинной роли которого не знали и сами хозяева модной гостиной. Связных он менял регулярно, чутко улавливая настроения праздной толпы и предлагая ей всё новые и новые развлечения, оставаясь, при этом, в тени. Талантливых личностей сюда вводили другие завсегдатаи, чуть менее знатные и гораздо более жаждущие популярности. Им, вернее тем, которые считали его своим другом, он скармливал самые свежие новости, якобы полученные от капитанов его экспедиционного флота, привозивших с собой кроме редких зверей и диковинных находок интересных людей, готовых удивить и поразить пресыщенную развлечениями публику. Ненадолго, что поделать – знать быстро охладевала к новым лицам, не облечённым властью, или богатством, но Пежину этого было достаточно. Менявшиеся раз в месяц – полтора связные, на глазах у всех передавали ему сводки по готовящейся операции, то посредством цветных шаров, исчезавших с открытой ладони мага и появлявшихся в самых неожиданных местах туалетов гостей, вызывая у всех, кроме счастливчика, смех, то в виде забавной пантомимы, разыгрываемой перед публикой искусно выдрессированными зверьками и нёсшей скрытый смысл, а то, как в последний раз, в гадании на древних рунах, забытом ныне способе предсказания будущего, коим владел опальный жрец с Т'чан, сбежавший на борту его дирижабля от мести соплеменников. Причина мести была проста, понятна и тривиальна – женщина. Подобное не вызывало вопросов среди светской публики, интимная жизнь которой, пусть и весьма запутанная, старательно скрывалась от окружающих.
Очертания обстановки обрели пронзительную чёткость и Пежин увидел себя со стороны. Он сидел за небольшим, круглым столом, верх которого украшал сложный узор ломанных линий, то разбегавшихся в стороны, то сходившихся вместе, отчего столешница напоминала паутину, сотканную сильно обкурившимся паучком. Напротив него сидел беглый жрец, лицо которого скрывала ритуальная маска сплетённая из полос ярких шкур рептилий, обитавших только на Т'чан. По слухам, автором которого был сам Пежин, рептилии, при жизни, были покрыты слизью, бывшей самую малость, совсем чуть-чуть более слабой чем масло дерева Начуз. Толпившиеся вокруг стола зеваки старательно тянули носами, пытаясь уловить запах разогретой кожи и Пежин, краем глаза следивший за ними, с трудом сдерживал смех, наблюдая за их потугами.
Жрец же был занят делом.
Запустив руку в небольшой кошель, который, в отличии от маски, был сплетён из тонких веточек, жрец вытащил пригоршню костей – кусочков самых натуральных рёбер, на гладких боках которых были вырезаны и натёрты чем-то тёмным неприятно выглядевшие значки – руны ныне проклятого клана Азтак. Само гадание так и называлось – гадание на костях проклятых, прямо указывая, что эти кости принадлежат людям, когда-то давно едва не захватившим целый хамул. Считалось, что только останки настоящего воина Азтак, погибшего от пыток в плену, имеют связь с богами, создав через ужасные муки умирающего, неразрывную связь прошлого и будущего.
Подкинув обломки на ладони, некоторые кости, при этом упали на стол, жрец отложил в сторону оставшиеся, и очистил стол, вернув упавшие в кисет.
– Готов ли ты, смертный, – голос, раздавшийся из-под маски, был глух, и настолько холоден, что зрители, прежде окружавшие его плотной стеной, подались назад.
– Дерзнуть?
– Готов! – Пежина, этот ритуал раздражал безмерно, но что поделать – правила игры следовало соблюдать: – Готов! – Повторил он, решительно качнув головой, отчего по толпе прокатился тихий, но точно одобрительный гул.
– Жертва! – В руке жреца возник короткий, в палец длиной, нож, заставив окружавших их людей дружно охнуть.
– Откуп! – Хорошо зная ритуал – в докладе капитана корабля, что привёз беглого жреца сюда, всё действо было расписано до мельчайших подробностей, Пежин, стащив с пальца кольцо, украшенное крупным матовым камнем, надел украшение на кончик ножа.
– А так можно? – Голос из толпы не скрывал своего разочарования: – Я ду… – общее осуждающее шиканье не дало жаждущему крови довести фразу до конца.
– Господа, – видя, что жрец, поднеся нож к лицу, разглядывает перстень, Пежин чуть повернулся к толпе: – Друзья мои, – он коротко поклонился: – Это гадание, дошедшее до нас из древних, кровавых и тёмных времён, да, верно, прежде оно требовало крови, но сейчас, в наш просвещённый век…
– Жертва! – Голос жреца практически перекрыл короткий «дзиньк», сопроводивший падение кольца на стол:
– Откуп не принят! – Нож в его руке нацелился на Пежина:
– Врата грядущего отомкнёт… Кровь! – Последнее слово беглец произнёс так зловеще, что люди попятились прочь, оставив меж собой и столом не менее полутора метров свободного пространства.
«Вот же тварь! Договорились же – без крови!» – Мысль, молнией промелькнула в голове Пенжина, немедленно сменившись другой – а не заговор ли это? Заговор внутри заговора? Нож – отравлен, а у него нет шанса отступить, не потеряв лицо перед праздной публикой.
Но кто мог узнать?
Бестон с Энджином – отпадают.
Им я нужен и сейчас, и после. Нет… Не станут…
Проклятые? Решили избавиться? Нет. Преждевременно. Вот после захвата Т'чан – да, тогда я им перестану быть нужным. Тогда они и нанесут удар, но не прежде того…
Клан Т'чан узнал? Маловероятно, но… Но исключать нельзя.
Сам жрец? Его подкупили? Кто именно – не важно, врагов хватает…
Значит – или Т'чан, или жрец.
– Снимаю замок! – Голос жреца не дрогнул, когда изогнутое лезвие прочертило по мякоти ладони полосу, начавшую быстро наливаться кровью.
– Спеши! Открой створы! – лезвие протянулось к Пежину и он, почувствовав облегчение – жрец явно не был самоубийцей, провёл подушечкой мизинца по клинку.
– Смажем петли, Страж не должен услышать! – Жрец, бросив нож на стол, потянул его руку к своей, смешивая кровь двух ран и покрывая ей кости.
– Створы раскрываются… Створы приоткрыты… Проход… Проход… – Забормотал жрец, а Пежин вдруг вспомнил приписку к докладу капитана, на которую он не уделил должного внимания, просто пробежав по строчкам быстрым взглядом. В них, кратко и скупо, капитан описывал ритуал особо редкого гадания – замешанного на крови и оттого считающегося особо точным. Кивком головы проводив очередную каплю, сорвавшуюся с их сцепленных рук, Пежин внезапно ощутил спокойствие, принявшееся тёплым ветерком окутывать его, гоня прочь тревоги и сомнения. Да, жрец расстарался ради него, сомнений в том нет, но всё же! Договорённость была на откуп, а не на…
Рука жреца оттолкнула его ладонь прочь, а мигом позже окровавленная ладонь накрыла собой горстку костей. Сжимаясь и разжимаясь скользкие от крови пальцы пытались сомкнуться над ними, но обломки, один за одним, выскальзывали из пригоршни, отказываясь открыть события грядущего. Наконец, не то после четырёх, не то после пяти попыток, рука жреца поднялась над столом, неся в себе несколько костяных обломков.
– Читай! – Перед Пежином запрыгали, подскакивая и переворачиваясь рунные знаки.
– Истолкуй, о мудрый, – Поняв, что ритуал вернулся в привычное русло, он подтолкнул к жрецу кольцо, которое, на сей раз было благосклонно принято.
– Огонь. Длинный. Огонь. Начало. – Смолкнув, жрец резко обмяк, а затем, откинувшись на спинку стула, сдвинул маску на лоб, открывая покрытое потом лицо:
– Всё… – Выдохнул он, стирая пот с лица и пятная кожу кровью: – Врата закрылись. Дайте выпить и… – встряхнул он головой: – Полотенце. Влажное.
Благодарно кивнув ему, Пежин принялся выбираться из-за стола, но стоило ему шагнуть прочь, как чей-то голос ехидно поинтересовался:
– Что, Пежин, пойдёшь верфи проверять? Поспеши, два пожара, ха-ха, не шутка!
– Да не верю я в это, – отмахнувшись, он принялся пробираться сквозь возбуждённо загомонившую толпу. Ответа не последовало – освежившийся жрец объявил о продолжении гаданий без крови и гости, напирая друг на друга, стремились занять место, ещё хранившее в себе тепло тела Пежина.
Окружающее начало расплываться, но прежде, чем картинка стала совсем неразборчивой, Пежин увидел два огня – горели его верфи. А что поделать? Связной был нужен, а потому его репутацию следовало сохранять.
Медитация близилась к завершению – очертания зала с камином принялись проступать сквозь расплывчатое марево, как внезапно, так и не завершив путь в реальность, окружение снова принялось меняться. Сначала перед Пежином появилось прелестное женское личико – то была новая прима Перенского балета. Ослепительная красотка стала тем фокусом, в котором пересеклось множество лучей внимания мужчин, и Пежин не избежал общей участи. Он уже праздновал победу – горделивая красотка была готова стать его пассией, как появившейся вдруг Бестон, прежде не проявлявший к даме особого интереса, разом свёл на нет все его усилия, пообещав приме собственный хамул с дворцом. Такого удара Пежин, уже видевший её в своей постели, не ожидал и принял поражение очень тяжело. Впрочем, на людях, они оставались добрыми друзьями – Пежин даже поблагодарил победителя за сбережение своих средств, но что Бестон, выглядевший как кот, дорвавшийся до таза сметаны, лишь рассмеялся, пояснив, что за подобный трофей и целого мира не жалко. Чем кончился их роман Пежин не знал, перестав следить и просто вычеркнув эту историю из памяти, но сейчас, увидев как лицо упущенной красавицы перетекает в образ Бестона почувствовал нешуточное раздражение. Картинка, словно отвечая его чувствам, расплылась, а несколькими мгновениями спустя, вокруг него проявилось привычное глазу окружение.
Подтянув к себе кружку с бодрящим отваром, её он приготовил заранее, памятуя прошлые свои медитации, Пежин, устроившись на спине, принялся рассматривать узоры, покрывавшие потолок.
С рунами всё было просто – флот Проклятых начал свой долгий поход и даже уже дважды вступал в бой. Причём оба раза столкновения заканчивались победой. Всё шло по плану – руны «тревога», или «опасение» не было, Пежин и не мог понять, зачем боги показали ему именно эти воспоминания, и именно сейчас – начав медитацию, он ожидал совсем иного.
Ещё более странным было как появление образа так и не состоявшейся пассии, так и Бестона, игравшего сейчас важную роль в его планах.
Бестон… Бестон! Вот же удачливая сволочь!
Эта мысль, вертевшаяся у него в голове, напрочь выбивала все остальные, раздувая злое пламя, немедленно принявшееся пожирать сознание Пежина.
Бестон! Такую… Такую бабу увёл!
Сейчас ему было плевать на затраты – всем своим существом он желал только одного – возвращение к себе утерянного, и потому столь ценного приза!
Вот она входит… Сюда, прямо сюда, в родовой зал. Входит… Зарыдав, падает на колени, моля простить её ошибку, кляня себя за глупость и жадность.
Да, картина, возникшая в голове, стоила всех трат – как уже совершённых, так и тех, что ему предстояло понести, реши он вернуть ценную красотку себе.
В конце концов – а зачем ещё нужны деньги, если не для того, чтобы радовать себя? К богам их не взять, и эта истина, внезапно открывшаяся Пежину, была куда как ценнее масла, всех масел, что он выливал на дрова в своих медитациях. Удивлённый и несколько оглушённый откровением, таким простым с виду, он покачал головой, осознавая и пропуская сквозь себя эту нехитрую истину.
– Да, Бестон и тут меня обошёл, – пробормотал он себе под нос, ещё раз покачав головой.
– Обошёл, тварь… Первым понял глупость этой гонки и… Бестон… и я ничего с этим поделать не могу – он нужен мне, я – ему. Пока мы нужны друг другу, никто не осмелится…
Стоп!
Новая догадка, разметав вихрь, раздувавший в его груди злость, сверкнула молнией, заставила Пежина вздрогнуть
– После… – тихо повторил он, чувствуя на губах кислый привкус долгого ожидания:
– А зачем – после? Да, Бестон мне нужен. Это так. Но ведь не он сам? Нет, Бестон мне не нужен – его сталь – да. Балки, профили и прочее, а вот он сам – нет. Нет, – привкус сменился и теперь его рот чуть покалывало, как бывает, если объесться ягод Прика – любимого лакомства, доставляемого с Т'чана. В своём беззаботном детстве он был готов на всё ради этого угощения, часто получая наказания за воровство ягод с кухни, но когда повзрослел и с головой ушёл в бизнес, работа напрочь стёрла из памяти прежние детские радости. Сейчас же, этот позабытый вкус, внезапно выбравшийся наружу из дальнего закоулка памяти, бодрил Пежина так же, как бодрит старого ветерана сигнал к атаке, наполняя его вены адреналином.
– Нет! – Он зло дёрнул головой: – Нет! От Бестона я избавлюсь! Как? Пока не знаю, но способ, путь, который очернит его в глазах света, я найду. А тогда, тогда, когда его вина в чём-то ужасном, в таком, отмыться от которого будет невозможно, выйдет на свет, вот тогда я, проявив милость, возьму его под свою защиту. Сохраню жизнь его роду, не ему, он слишком много знает. Да! Сохраню – в обмен на его заводы и вдову. Да! Будет так и никак иначе!
Вскочив на ноги и подхватив пирамидку с колокольчиками, те мягко дзинькнули, извещая дом о конце медитации, Пежин двинулся к двери, на ходу продумывая план действий.
Первым делом следовало поставить задачи своим агентам – у такого человека как Бестон не могло не быть слабостей, тщательно скрываемых от общества. Нет, использовать их Пежин напрямую не собирался – то был бы слишком простой путь, недостойный его внимания, да и отбиться от обвинений жертве будет несложно – а кто из нас без греха? Нет, эти грешки, и прежде всего самые невинные, должны были послужить помостом, звеньями цепи Большого Преступления, той самой цепи, что соединяет шею осуждённого с плахой.
Что? Как? Зачем?
Этими вопросами Пежин голову не забивал – преждевременно, а пока…
Прервав ход мыслей, он улыбнулся – короткое словечко, прежде обжигавшее его губы кислотой, сейчас стало сладким и тягучим, как торт, которым его угощала несостоявшаяся пассия на их последнем свидании. Тогда она клялась, что сделала его сама – испекла коржи, заварила соус и даже расплавила карамельные конфеты на очаге, покрыв верх своего подарка мягкой, тянувшейся сладкими нитями, корочкой.
Замерев на пороге – слуги, заслышавшие перезвон колокольчиков, только-только начали раскрывать створы дверей, он оглянулся назад. На краткий миг ему показалось, что он видит тонкий, прозрачный до неуловимости силуэт, замерший на коленях у огня.
– Хороший знак! – Щёлкнул он пальцами перед носом вытянувшегося в струнку слуги: – Хороший! Это я тебе говорю!