Человек, едва не сокрушивший империю Тан, был сыном знатного согдийца, на что указывает его фамилия Ань (так китайцы называли Бухару). Ани служили тюркским каганам,[64] но междоусобные распри, начавшиеся после распада каганата в 603 году, в конечном итоге вынудили их бежать в танские владения. Китайцы охотно принимали на службу знатных кочевников, которые ценились и как хорошие воины, и как проводники китайского влияния в кочевой среде. Особым расположением к кочевникам на китайской службе отличался чэнсян[65] Ли Линьфу, который на протяжении восемнадцати лет (с 734 по 752 год) был правой рукой императора Сюань-цзуна. Причина расположения заключалась в том, что даже самые способные и пробивные кочевники не могли составить конкуренцию чэнсяну Ли, поскольку в высшие эшелоны власти они не допускались. Ли Линьфу следовало бы помнить древнюю мудрость, которая гласит, что «прирученный волк всегда косит одним глазом в сторону леса», но, подобно многим сановникам, личные интересы Ли ставил выше государственных.
Ань Лушань сумел найти подход к любимой наложнице императора Сюань-цзуна Ян-гуйфэй[66], одной из четырех великих красавиц древности[67], а также и к самому императору. Где нужно было подкупить – Ань сыпал золотом, где нужно было льстить – Ань расточал комплименты. В 742 году, с учреждением военных округов, Ань Лушань получил должность цзедуши округа Пинлу, к которой двумя годами добавилась должность цзедуши округа Фаньян (так с 742 по 758 год назывались город и округ Ючжоу), а в 751 году добавил к своим «владениям» округ Хэдун. Начальство над тремя округами сделало Ань Лушаня самым могущественным военачальником империи, а, кроме того, Сюань-цзун назначил Аня юйши дафу (главным помощником императорского цензора)[68], главой Цзябу (Ездового отдела военного ведомства Бинбу)[69] и пожаловал ему титул Дунпинского хоу[70]. Более того – когда Ань попросил, чтобы его усыновила Ян-гуйфэй, Сюань-цзун дал на это согласие. Ань Лушань выглядел верным слугой престола и опорой государства. Он успешно воевал с киданями и татабами, привлекал тюрков на службу императору и сумел войти в ближний круг Сюань-цзуна. Если бы императоры могли иметь друзей, то Ань Лушаня можно было бы назвать другом Сюань-цзуна. Император даже подумывал о том, чтобы назначить Аня чэнсяном. Значение города Ючжоу, в котором находилась одна из резиденций Ань Лушаня, возросло, ведь людям свойственно тянуться к великому человеку.
После Ли Линьфу, умершего в 752 году, самой влиятельной фигурой при дворе стал Ян Гочжун, двоюродный брат Ян-гуйфэй, который видел в чрезмерном усилении Ань Лушаня угрозу безопасности государства и своей собственной власти. Ян Гочжун всячески старался очернить Аня в глазах Сюань-цзуна, но успеха не достиг. Император продолжал благосклонно относиться к своему фавориту, однако же и к Яну тоже относился хорошо. Возможно, что именно происки Яна и побудили Ань Лушаня к восстанию, а может, план созрел уже давно и нужен был только удобный повод – или толчок.
В конце 755 года Ань Лушань объявил своим воинам, что император Сюань-цзун повелел ему расправиться с Ян Гочжуном и двинулся на Лоян, который был взят практически «с ходу». В день Праздника весны[71] 756 года Ань Лушань в Лояне провозгласил себя императором нового государства Янь – прикрываться поручением Сюань-цзуна уже не было необходимости. Императорские войска безуспешно попытались остановить мятежников между Лояном и Чанъанем, после чего император Сюань-цзун бежал из столицы в Сычуань. На следующий день после отбытия из Чанъаня воины императорской стражи убили Ян Гочжуна и вынудили Сюань-цзуна согласиться на удушение Ян-гуйфэй – в кругу придворных семейство Ян считалось виновным в постигшем империю испытании. Примерно в то же время войска, находившиеся в городе Линъу[72],провозгласили императором сорокапятилетнего сына Сюань-цзуна Ли Шао, известного как император Су-цзун. Новый император сразу же занялся подавлением мятежа, привлекая на свою сторону различных иноземцев. Дошло до того, что ради заключения союза с Уйгурским каганатом[73], Су-цзун признал это государство кочевых варваров равным Танской империи и женился на одной из дочерей кагана. «Нужда заставляет рыбу выскакивать из воды, а птицу – нырять в воду», – говорят в подобных случаях китайцы.
Стреляющий конный лучник эпохи Тан
Ань Лушань с молодых лет отличался тучностью. Можно с большой долей уверенности предположить, что у него был сахарный диабет, который в то время лечить не умели, поскольку впоследствии к тучности добавились проблемы со зрением и кожные язвы. Вскоре после принятия императорского титула Ань практически полностью ослеп, отчего стал крайне раздражительным и мнительным. Старший сын Ань Лушаня Цинцзун был казнен императором Сюань-цзуном сразу же после того, как его отец поднял мятеж. Наследником яньского престола по старшинству должен был стать второй сын Ань Лушаня по имени Цинсюй, но Ань Лушань собрался сделать преемником своего третьего сына Циньэня. Воцарение Циньэня означало смертный приговор для Цинсюя, поэтому Цинсюй составил заговор с целью убийства отца, в который вовлек киданьского евнуха Ли Чжуэра и советника Янь Чжуана (оба они пользовались доверием Ань Лушаня). Ли Чжуэр поразил Ань Лушаня мечом, который тайком пронес в покои правителя, и Ань Цинсюй взошел на яньский престол. Произошло это в начале 757 года, а в следующем году император Су-цзун с уйгурской помощью смог вернуть Чанъань… Весной 759 года еще один восставший танский военачальник Ши Сымин захватил город Ечэн[74], последний оплот Ань Цинсюя, казнил его вместе со всеми родичами и провозгласил себя императором Янь…
С мятежом Ши Сымина и империей Янь было покончено только в 763 году при одиннадцатом танском императоре Дай-цзуне, сыне Су-цзуна. После этой смуты империя Тан уже не смогла вернуть свое былое величие, к тому же на окраинах империи продолжали восставать военачальники, надеявшиеся поймать большую рыбу в мутной воде.
Город Ючжоу, к радости его жителей, на всем протяжении смуты оставался в стороне от крупных сражений и, благодаря этому, уцелел. У танских властей город не ассоциировался с именем Ань Лушаня и Ши Сыминя – мало ли где находилась ставка этих смутьянов! – и потому не был разрушен в назидательных целях.