Жить захочешь — не так раскорячишься.

Итак, после войны в партийно-государственной верхушке Советского Союза консолидировался новый заговор. Судя по дальнейшим событиям, в нем были четыре частично сросшиеся между собой группы: «ленинградская», «украинская», «партийная» и «военная». Два члена Политбюро — Вознесенский и Хрущев, туда точно входили, третий — Молотов, под вопросом. У первых двух групп причина была проста: больше власти — меньше контроля — лучше жизнь. Все как в перестройку, когда политика была лишь выражением тяги к деньгам и красивой жизни.

Зачем ввязались в эту историю военные? Под ними тоже припекало. Сталин не скрывал намерений разобраться с тем, что происходило в первые годы войны. Начались и дела по мародерству — а это как с современным уклонением от налогов. По этой статье брать можно всех, но поскольку всех невозможно, то берут кого надо. Возможности вербовки тоже нельзя исключать: по линии соприкосновения советских и американских войск спецслужбы работали по-стахановски, и не только наши. Маршал Жуков лично был вообще обижен на Сталина — за критику, за послевоенное понижение, за кажущуюся недооценку его роли в Победе. Стать министром обороны в стране, возглавляемой хоть Кузнецовым, хоть Хрущевым, — лакомая приманка. Это в 1953 году ему было нечего ловить, а на посту командующего Уральским военным округом — очень даже чего. Ну, а в 1953 году у маршала тоже не было выбора: Сталин бы его в тюрьму не отправил, но для Берии люди в погонах значили гораздо меньше…

Хрущев зачем впутался? Этот вопрос сложнее. Мог по той же причине, что и Кузнецов — разжать сталинские когти, стать первым в собственной республике, без контроля Москвы — разве это плохо? С появлением компартии РСФСР Советский Союз по факту становился конфедерацией, а тут у лидеров республик совсем другие возможности, а уж если Союз и вовсе развалится… Никита Сергеевич был чрезвычайно амбициозен и вряд ли намного умнее, чем лидеры времен перестройки. Нет, дураков наверху не держали, но одно дело просто ум, и другое — ум государственный. Сталин им обладал, Берия тоже, а вот Молотов, готовый разменять безопасность государства на построение социализма в ГДР — уже вопрос…

Мог Хрущев хотеть большей самостоятельности? Конечно. Мог решить, что справится с собственным государством, особенно если ему дадут определенные гарантии? А чего тут справляться? Перспективы заманчивые, особенно с учетом того, что основная работа будет делаться не его руками. Как человек хитрый, он был в курсе заговора, соглашался, но активничать не спешил — Кузнецов это все затеял, пусть он и начинает, а мы поддержим. Так что он до последнего оставался вне подозрений, но если Игнатьев заговорит…

Группа в аппарате ЦК — самая смутная, самая законспирированная. Какой у них был интерес? Самый прямой: в Москве им ничего не светило, а в случае успеха можно было разбежаться по республикам, получить там вкусные должности, власть, деньги и жить припеваючи. Да там наверняка и завербованных хватало: чиновник отстраняемой от власти партии — питательная среда для вербовки. Кто у них был главным? До «ленинградского дела» она наверняка ходила под Кузнецовым, после 1949 года на эту роль вполне подходит тот же Игнатьев.

Существовала и группа в МГБ. «Дело Абакумова» выявило принадлежность к ней Рюмина, «дело врачей» — Огольцова, а события 26 июня — Серова и, возможно, Круглова. Практически полный аналог заговора тридцать седьмого года. Но эти вряд ли делали погоду…

Ставили заговорщики на сей раз не на силовой, а на аппаратный захват власти. Существует РСФСР — самая крупная республика Союза, не имеющая собственной компартии. Существует Ленинград — бывшая столица империи. Кстати, кто-нибудь задумывался о том, что было бы, если бы Гитлер в начале войны захватил Ленинград и посадил туда правительство во главе с Троцким? А иначе зачем было убивать «демона революции»? Сидит себе и сидит в Мексике, бухтит потихоньку, кому он там мешает?

Кстати, перспектива получить в Ленинграде «параллельное правительство» (там и кроме Троцкого нашлось бы, кому возглавить — было бы болото, а черти заведутся), думаю, явилось одной из причин столь отчаянной обороны города. Его просто нельзя было сдавать.

Если бы во главе Ленинградского обкома сидел человек вроде Берии, он бы держал аппарат в железном кулаке — воровали бы себе потихоньку «в плепорцию» и ни о какой власти не мечтали. Однако Жданов оказался то ли слишком мягким, то ли невнимательным и ситуацию упустил. За годы войны в городе образовалась мощная властная группировка, коррумпированная и сросшаяся с криминалом, а ее лидер откровенно желал большего. Такой человек, как Кузнецов, во главе такого города, как Ленинград (Жданов к тому времени был тяжело болен), со связями в Москве через того же Вознесенского и еще неизвестно кого — это было не просто опасно, а очень опасно. Тем более, что партийная демократия позволяла, в случае ослабления центральной власти, создать компартию России вообще без оглядки на ЦК.

Имели ли отношение к кузнецовским планам наши западные «заклятые друзья»? Идея о компартии России не так сложна, чтобы до нее не мог додуматься жаждущий власти партийный аппаратчик. Однако сходство послевоенного сценария со сценарием перестройки, а особенно одинаковая аргументация (забота об интересах русского народа, который «кормит окраины») заставляет заподозрить такую связь. На «интересах русского народа» пытаются прокатиться и сейчас в попытках посеять межнациональную рознь, а откуда ноги растут? Почему-то как ни начни распутывать управляющие заклинания, натыкаешься то на деятелей белой эмиграции, то на американские молодежные центры…[180]

В любом случае в Кремле-то понимали, куда ведут эти разговоры. Надо было срочно что-то делать, пока Кузнецов и его идеи не укрепились. Сталин был стар и нездоров, он безумно устал за тридцать лет руководящей работы — сколько еще ему оставалось? И даже если телесно он проживет долго — как долго он будет в силах тащить на себе управление страной?

Проблема заключалась еще и в том, что было неизвестно, кто из властной верхушки является другом или ставленником Кузнецова, а кто просто пьет с ним водку или притворяется верноподданным, чтобы не сняли с хорошей работы. И тогда решено было устроить простую провокацию, сыграв на свойствах личности Кузнецова — властолюбивого, самодовольного, не слишком умного и не знающего берегов. И устроили, сыграли, добились результатов. «Ленинградская» группа перестала существовать, «партийная» оказалась обезглавлена. Остальные остались.

…Судя по событиям 1953 года, мы даже можем назвать некоторые имена. В партии — это Хрущев и Игнатьев, в армии — маршал Жуков, генералы Москаленко, Батицкий и др., в органах — Серов, Огольцов, возможно, Круглов. Не факт, что «ленинградцы» о них знали, а о ком знали — о тех молчали. Тут имелся прямой резон: смертной казни в стране в то время не существовало, и был очень неплохой шанс, что после смерти Сталина сторонники «ленинградцев» придут к власти и их освободят. Таким образом, нити, ведущие к остальным заговорщикам, оказались оборванными.

Ситуация сложилась патовая. Сталин не знал точно, кто еще участвует в заговоре, — если бы знал, их можно было бы обезвредить аппаратными методами, отправить в такие места, где они стали бы безопасны. Заговорщики же не знали, что известно Абакумову, но понимали, что затишье не значит ничего, и боялись. Это была война нервов: кто раньше сорвется.

Что-что, а ждать Сталин умел. Его противникам выдержки не хватило. Весной 1951 года в чью-то отчаянную голову пришла идея атаковать МГБ. Выглядела она перспективно: если убрать Абакумова, министром, скорее всего, станет его первый заместитель, Огольцов. Тогда можно будет взять контроль над следчастью, вволю покопаться в делах, выяснить, что чекистам известно, и то, что надо, зачистить. Потом министерство можно и вернуть обратно чекистам — компромата на этих людей там уже не будет.

План, конечно, хороший, но с тем компроматом, что смогли накопать на Абакумова заговорщики, трудновыполнимый. Сталин над такими обвинениями просто посмеется, а если что смешное упустит, так ему Берия подскажет. Обвинения должны быть серьезными и недоказуемыми — и лучше подготовки заговора тут ничего не придумать. Тем более что Абакумов и впрямь приятельствовал с Кузнецовым — а что такого? Мало ли кто с кем водку пьет? Огольцов нашел в следчасти подходящего для вербовки сотрудника в качестве исполнителя и, если понадобится, расходного материала, и операция началась.

…Если совсем уж дать волю фантазии, можно представить, как это было.

Рюмин пришел к Маленкову — вряд ли один, потому что попасть на прием к члену Политбюро было не так уж просто. Возможно, его привел Игнатьев: «Послушайте, что рассказывает этот человек». Подполковник рассказал про то, что Абакумов и его люди из следчасти готовят заговор. Маленков отвел его вместе с Игнатьевым к Сталину, который, в свою очередь, ждал очередного хода противника — у него-то нервы были железные и опыт ого-го какой! — и дождался.

В результате совещания в кабинете вождя появился план: Рюмин пишет письмо с любыми пришедшими в голову обвинениями, сколь угодно дурацкими, Политбюро создает комиссию, Абакумова отстраняют и вместе с другими названными Рюминым чекистами арестовывают. Сперва их допрашивают прокуроры по рюминским обвинениям, пока в МГБ выявляют подельников министра, потом чекисты забирают дело себе.

А вот дальше все пошло не по плану. В принципе, заговорщиков вполне бы устроило, если бы министром стал Огольцов, как первый зам Абакумова. Тогда, сделав Рюмина начальником следчасти, они добивались, чего хотели. Но когда со Сталиным получалось так, как хочется? Вождю не нужен был опытный чекист во главе МГБ. В принципе, существовал и неплохой аргумент: во-первых, чекистам доверять в такой ситуации нельзя, во-вторых, не стоит расширять круг посвященных в дело людей. Придется создать комиссию, ее члены, конечно, получат соответствующие инструкции, но это слишком высокопоставленные люди, министерский пост им тесен. Так что придется вам, товарищ Игнатьев, стать министром госбезопасности, больше некому…

Мог Сталин не санкционировать отстранение и арест Абакумова или организовать настоящую проверку работы министра? Не только мог, а должен был. Однако он не этого хотел. Слишком уж долгожданным было наступление заговорщиков, но зверь пока лишь выглянул из норы, а его надо было выманить и загнать в ловушку. То есть спровоцировать на активные действия, дать как следует увязнуть, выявить сообщников, а потом снять с постов, арестовать и начать разматывать заговор. Естественно, в этом случае подставляли под удар чекистов — но такая у них работа. На войне как на войне…

У вас есть какое-то иное объяснение того, что руководителя одной из самых эффективных спецслужб мира снимают по надуманному дурацкому обвинению, а на его место ставят абсолютно некомпетентного партсекретаря? У меня нет. Еще раз: у Сталина не было привычки дважды наступать на одни и те же грабли.

Кто, кроме вождя, участвовал в подготовке операции? Первым номером следует назвать самого Абакумова — великолепного мастера игры, после войны работавшего в паре с вождем. Некоторые шаги позволяют вычислить и других разработчиков. Без Берии тут явно не обошлось — во-первых, он все же опытнейший чекист, во-вторых, очень уж быстро он материализовался на посту министра внутренних дел, при этом точно зная, что делать. А Маленков? Какова роль этого самого загадочного из советских вождей, мягкого, словно кот, и с такими же беспощадными когтями в глубине пушистых лапок? Судя по тому, что мы знаем, если Сталин — автор симфонии, то Маленков — дирижер. Не зря же он столько лет был главным кадровиком партии.

Предчувствуя, что объектом атаки станет именно госбезопасность, или же на всякий случай — но за несколько месяцев до событий в МГБ подсадили «резидента» — человека, с одной стороны, непричастного к работе абакумовской команды (чтобы грядущая провокация ему ничем не грозила), а с другой — абсолютно надежного. В январе 1951 года в Москву с Дальнего Востока переводят Гоглидзе — старого, но неявного члена бериевской команды. Для этой роли он подходил идеально. Во-первых, создавалось впечатление, что Гоглидзе у Берии в опале — начиная с 1939 года нарком гонял его по периферии, тогда как остальную команду держал в Москве.

Во-вторых, Гоглидзе поистине оказался нужным человеком на нужном месте. В «ленинградском деле» содержится одна-единственная конкретная цифра — 1938 год, дата создания «ленинградской» группы. Не самый лучший год для антипартийной деятельности — однако всякое бывает. Но как их, наделенных таким великим умом, упустили чекисты? Интересно бы посмотреть, кто в то время рулил Ленинградским УНКВД? И вот тут нас ожидает сюрприз: начальником городского УНКВД в то время был не кто иной. как Огольцов. Но это еще не все, ибо УНКВД области возглавлял… кто бы вы думали? Гоглидзе!

И в-третьих, это был мастер контрразведки — как раз такой человек и нужен был в то время в МГБ, чтобы негласно, но надежно выявить врагов и подготовить все для открытого, уже бериевского следствия. А если Гоглидзе был «засланным казачком» в игнатьевском МГБ, стало быть, в разработке операции принимал участие и Берия.

…Итак, надо было заставить заговорщиков как следует запутаться в чекистских делах. Им ведь тоже требовалось показать, что в МГБ не зря заменили руководство, устроив хотя бы несколько громких дел. Антисионистская направленность действий вождя более чем устраивала — тема скользкая, опасная, больше шансов упасть.

Так что Сталин не только не мешал, а возможно, даже ненавязчиво подталкивал. Нашли еврейский заговор в МГБ? Молодцы, разматывайте, это опасные враги, давайте сделаем товарища Рюмина заместителем министра, дадим ему больше полномочий для лучшей работы. Нет-нет, никаких кураторов, мы не можем доверять старым работникам, только вам, товарищ Игнатьев, и товарищу полковнику… Никто не заметил, что эти два назначения очень похожи на назначение Кузнецова, когда человека ставят на заведомо неподходящий для него пост?

А чтобы заговорщики уже с гарантией наломали дров, следовало принять некоторые меры. Сталину нужна была связка: неопытный начальник следчасти — некомпетентный министр, и никаких матерых чекистов между ними, а лучше, чтобы и рядом их не было. Если Гоглидзе к тому времени не вычислил нужных персонажей — то чем он вообще десять лет в контрразведке занимался?

…Итак, вождь делал свое дело, заговорщики — свое. К середине октября Рюмин проверил текущие дела. Он сам об этом докладывал Сталину:

«После решения ЦК ВКП(б) о неблагополучном положении в МГБ СССР работники следственной части по особо важным делам… тщательно пересмотрели все следственные дела. В результате установлено, что из 184 следственных дел, числившихся по состоянию на 10 июля 1951 года за следственной частью, 70 дел были в запущенном состоянии…»[181]

В архивах тоже копались, причем Гоглидзе знал, кто и в каких (вы еще не забыли, что он был начальником учетно-архивного отдела?). Уже 29 января 1952 года Игнатьев докладывает Маленкову:

«В архивах некоторых органов МГБ хранятся дела на лиц, занимающих в настоящее время ответственные посты в партийном и советском аппаратах. Дела эти состоят в основном из показаний арестованных за 1937–1938 гг., анонимных заявлений и других материалов, трудно поддающихся проверке.

Есть дела производства бывших экономических отделов НКВД — УНКВД, в которых неудачные мероприятия честных советских специалистов преподносились агентурой, как вредительские акты, ничем впоследствии не подтвердившиеся.

Все эти материалы при выдвижении проходящих по ним лиц на ответственную партийную и советскую работу, как правило, партийными органами учитывались.

МГБ СССР считает целесообразным:

1. Изъять из архивов органов МГБ дела на лиц, занимающих в настоящее время ответственные посты в партийном и советском аппаратах (секретарей и заведующих отделами ЦК компартий союзных республик, крайкомов, обкомов и горкомов ВКП(б), председателей советов министров республик, председателей краевых и областных исполкомов, министров СССР, их заместителей и им равных) и снять их с общего оперативного учета в органах МГБ,

2. Поручить министрам государственной безопасности республик, начальникам УМГБ краев и областей лично просмотреть указанные дела и при отсутствии в них материалов, дающих основание подозревать проходящих по делам лиц в проведении вражеской или иной преступной деятельности, и если на них после сдачи дел в архив не поступило других компрометирующих материалов, вынести соответствующее заключение и направить дела в МГБ СССР для хранения в особом фонде.

Материалы, не подтвердившиеся, а также не представляющие никакого оперативного интереса, вследствие их малозначительности и давности, уничтожить по акту.

Дела, в которых имеются материалы, вызывающие сомнение, либо требующие проверки по другим мотивам, а также на лиц, в отношении которых дополнительно поступили другие компрометирующие материалы, подвергнуть тщательной оперативной проверке. О результатах проверки доложить Первым секретарям ЦК компартий союзных республик, краевых и областных комитетов ВКП(б) и поступить по их указаниям.

3. По делам, хранящимся в особом фонде МГБ СССР, справки выдавать только по запросам Центрального Комитета ВКП(б).

Обязать МГБ СССР, в случае поступления новых заслуживающих внимания материалов на лиц, проходящих по делам, хранящимся в особом фонде, предоставлять Центральному Комитету ВКП(б) исчерпывающую информацию по всем материалам. На лиц, снятых с ответственной работы в партийном и советском аппаратах, материалы из особого фонда передавать соответствующим органам МГБ для оперативного использования в общем порядке.

4. Еще раз строго предупредить руководителей местных органов и центральных управлений МГБ СССР о том, чтобы агентура не направлялась на разработку лиц, работающих в партийных органах или занимающих ответственное положение в местных органах советской власти. Если от агентуры или из других источников в органы МГБ на указанных лиц будут поступать материалы инициативно, докладывать их Первым секретарям ЦК компартий союзных республик, крайкомов, обкомов ВКП(б) и поступать с такими материалами по их указанию»[182].

Особо, конечно, интересен пункт 4, но и остальные неплохи. И тут ко времени будет вспомнить странные командировки в Узбекистан заместителей министра ГБ — сперва Гоглидзе, а потом Огольцова. Записка датирована 29 января, а Огольцов назначен министром ГБ Узбекистана в середине февраля. Случайность? Или он рванул в Ташкент срочно отсматривать и уничтожать материалы, уличающие хозяина и его друзей? Но тогда Гоглидзе успел первым…

А в целом этот документ можно рассматривать как свидетельство заботы о том, чтобы «ленинградское дело» не могло повториться. Убрать из архивов органов весь компромат на партийных деятелей, даже устаревший — кто знает, как все эти невинные с виду сведения станут «работать» в случае появления нового компромата? Собрать всю информацию в особом архиве (заодно почистив), поставить работу по ней под тщательный контроль партийных деятелей. И вывести на будущие времена их всех из сферы действия МГБ.

При том, что практически все заговоры в СССР зарождались в партийно-государственной верхушке.

…Уже через две недели после получения записки Игнатьева Сталин сделал следующий ход. 12 февраля 1952 года было принято одно очень интересное решение Политбюро. С 13-го числа дело Абакумова и его людей изымалось из прокуратуры и передавалось МГБ, причем с особой оговоркой: «прием дел за т. Рюминым». Персонально, так сказать, чтобы ни к кому другому не попало. Но смотрите, что там дальше!

«…2. Обязать т. Игнатьева представить соображения о коренном улучшении работы следственного аппарата МГБ.

3. Обязать т. Игнатьева представить в недельный срок список арестованных, находящихся под следствием свыше 8 месяцев.

4. Установить с 1 апреля с. г. срок ведения следствия подследственных для наиболее важных преступников не более 3 месяцев, а для остальных — не более 1 месяца»[183].

Сроки, установленные Политбюро, заведомо нереальны. Такого не получалось у Абакумова, не получалось у Берии — но у Игнатьева непременно получится! А чтобы министру жизнь окончательно медом не казалась, тем же постановлением заместителя министра госбезопасности Лаврентия Цанаву направляли в распоряжение ЦК ВКП(б).

Что это за персонаж, можно легко понять из его послужного списка. 29 октября 1951 года министр ГБ Белоруссии Лаврентий Цанава был переведен в Москву и назначен первым заместителем союзного министра ГБ. 12 февраля его из органов убрали и вернули лишь 6 ноября, на пост начальника 2-го главного управления (контрразведка). Но уже 11 марта, сразу после прихода Берии, Цанава был уволен на пенсию «по болезни», а 3 апреля арестован. Он упоминается наравне с Огольцовым в насквозь фальшивом «письме Берии» по поводу убийства Михоэлса, арестован с ним в один день, и ясно, за что.

А вот дальнейшая судьба Цанавы резко отличается от судьбы Огольцова. После прихода к власти Хрущева никто его реабилитировать не собирался. Цанава остался под арестом, обвинялся по ст. 58-1б (измена Родине, совершенная военнослужащим) и 58-2 (вооруженное восстание, захват власти) и умер в тюрьме 12 октября 1955 г.

Что ж, похоже, мы вычислили «заговорившего» чекиста. Если так, то к спецсообщению Берии от 25 июня 1953 года должен быть приложен протокол допроса не Рюмина (документ не откровенно фальшивый, но сомнительный), а Цанавы.

А чтобы вообще никто Игнатьеву не помог, 15 февраля и Огольцов отправился в Узбекистан. Теперь если кто и мог быть советчиком при министре, так это Гоглидзе — а уж он насоветует…

Если бы заговорщики могли, они допрашивали бы чекистов десять лет — как Абакумов генералов. Но одно из обвинений, выдвинутых против него с самого начала, — это как раз затягивание сроков следствия. Игнатьеву такой возможности не дали. 12 февраля 1952 года, когда Абакумова и его товарищей передали из прокуратуры в МГБ, следователям установили срок в три месяца, начиная с 1 апреля. 18 марта его перенесли — 3 месяца, начиная с 1 июня. Можно было рассчитывать еще на один-два переноса, однако бесконечно тянуть не получалось, время поджимало, и очень сильно. Судя по лихорадочной активности, которую Игнатьев развил с середины октября по поводу «дела врачей», последний срок был установлен, начиная с ноября, и истекал зимой.

Чтобы показать себя, новое руководство МГБ реанимирует «ленинградское дело» и «дело ЕАК», начинает раскручивать «мингрельское дело» — но это все не то! Им позарез нужны результаты по «делу Абакумова» и «сионистскому заговору в МГБ» — а результатов нет! Рюмин был, по сути, обычным следователем, звезд с неба не хватавшим, Игнатьев помочь ему не мог. Рано или поздно, они должны были сорваться и начать фальсифицировать дела и бить подследственных. Они бы уже начали — но Рюмин боится, он знает, чем кончили ежовские следователи. В начале ноября чекистов подвергают допросу с пристрастием, и тут становится ясно, что не успеть.

На что вообще рассчитывал глава госбезопасности, имея над собой Сталина и Маленкова? Он мог надеяться какое-то время обманывать вождя — но и только. Можно было выбивать признания, фальсифицировать доказательства, посылать наверх липовые протоколы, даже привозить к Сталину арестантов. Но ведь любое дело надо заканчивать. И тогда оно уже не по жалобам подследственных, которые наверх можно и не передавать, а по закону попадет в сферу действия прокуратуры. Генеральный прокурор СССР Сафонов не принадлежал к «карманной» разновидности — по этой причине в июне 1953 года его заменили хрущевским ставленником Руденко. И можно не сомневаться — Сафонов не оставил бы от этого дела протокола на протоколе. А ведь впереди еще суд…

Подготовка судебных процессов над важными персонами сталинского СССР производилась очень тщательно. Когда в 1952 году готовился суд над активистами Еврейского антифашистского комитета, делом занимался не только прокурор. Материалы рассматривались на Политбюро, председатель Комиссии партийного контроля один на один беседовал с каждым из обвиняемых. «Дело врачей» ждала та же процедура. Более того, после артподготовки в газетах не избежать открытого процесса. Что заявят подсудимые, оказавшись в полном зале, перед представителями иностранных посольств и прессы?

Так на что рассчитывал Игнатьев по истечении сроков, отпущенных на следствие? Этого мы не знаем, зато знаем, на что рассчитывал его духовный предшественник товарищ Ежов. На государственный переворот, который он усердно готовил. Кстати, в тесной связке с немецкой разведкой…

Игнатьеву переворот не светил, максимум, на что он мог надеяться — так это на смерть Сталина. После сильного вождя должен наступить период междувластия, борьба группировок, можно поставить удобного министра — да хоть того же Круглова, его кандидатура прямо-таки напрашивается, — и спустить громкие дела МГБ на тормозах, свалив вину на Рюмина и подобрав еще несколько человек из тех, кого совсем не жалко.

Когда заговорщиков осенила эта идея? Не позже апреля 1952 года, когда начальника Управления охраны Власика переводят в уральский город Асбест, заместителем начальника Баженовского ИТЛ. В начале декабря его арестовали, формально — за разглашение секретных сведений и за расхищение материальных ценностей, 17 января 1953 года судили по ст. 193-17 (могут же, когда хотят, и за месяц обернуться!), приговорили к 10 годам ссылки в Красноярск. Весной того же года по амнистии срок сократили до пяти лет, а в 1956 году Власика потихоньку выпустили, поскольку он был уже никому не нужен.

Исполняющим обязанности начальника Управления охраны стал сам Игнатьев, лично. Что дальше? Можно завербовать кого-либо из «прикрепленных» — у всех семьи, дети… Но еще лучше подвести к Сталину своего человека. А не посмотреть ли нам — может быть, кто-то из тех, кто был на даче в последние дни, появился там относительно недавно? Итак, четыре имени у всех на слуху: Хрусталев, Туков, Старостин, Лозгачев.

Хрусталев Иван Васильевич. Из послужного списка. Февраль 1947 года —1948 год — начальник выездной охраны УО № 1 ГУО МГБ СССР (УО № 1 — охрана Сталина). 1948 год — апрель 1952 года — заместитель старшего коменданта охраны УО № 1 ГУО МГБ СССР; май 1952 — май 1953 года — начальник личной охраны подразделения № 1 1-го отдела УО МГБ СССР[184]. То есть работал в охране Сталина, как минимум, с 1947 года.

Туков Василий Михайлович. Апрель 1946 — март 1949 года — офицер выездной охраны Управления охраны № 1 ГУО МГБ СССР; март 1949 — июнь 1952 года — заместитель начальника выездной охраны Управления охраны № 1 ГУО МГБ СССР; июль 1952 — март 1953 года — помощник начальника личной охраны подразделения № 1 УО МГБ СССР. Тоже, как видим, работает в сталинской охране с 1946 года.

Старостин Михаил Гаврилович. Апрель 1946 — июнь 1947 года — помощник начальника выездной охраны Управления охраны № 1 ГУО МГБ СССР; июль 1947 — июль 1952 года — заместитель старшего коменданта Управления охраны № 1 ГУО МГБ СССР, заместитель начальника личной охраны подразделения № 1 Управления охраны МГБ СССР; Потом сведений найти не удалось, а с марта 1953 г. — заместитель начальника отдела Управления МВД Ярославской области. Как бы то ни было, при Сталине он с 1946 года.

Лозгачев Петр Васильевич. Апрель 1946 — июль 1952 года — помощник начальника хозяйственной части ряда объектов ГУО МГБ СССР; с 7 октября 1952 года — помощник начальника хозяйственной части дачи «Ближняя» подразделения № 1 Управления охраны МГБ СССР; июль 1953 — октябрь 1957 года — на различных хозяйственных и руководящих должностях 9-го Управления МВД СССР — 9-го Управления КГБ при СМ СССР[185].

Петр Лозгачев, тот самый трепетный товарищ, который целый день боялся войти к Сталину, материализовался на даче лишь в октябре 1952 года. Кстати, следующую должность он получил уже после смерти Берии. А с 5 марта до июля 1953 года где он был?

Я ничего категорически не утверждаю — но ведь нашелся человек! И рассказывает о последних днях Сталина нечто ни с чем не сообразное, да еще упоминает зачем-то Хрусталева — мол, не знаю, что он в ту ночь делал… Любопытные весьма совпадения…

…Итак, 7 октября Лозгачев появился на Ближней даче. 17 октября была еще раз допрошена доктор Тимашук. 18 октября арестованы начальник Лечсанупра Егоров, лечащий врач Жданова Майоров, примерно в это же время попал в тюрьму профессор Виноградов. А уже с 12 ноября их стали бить. Началась бешеная раскрутка «дела врачей». Сталина даже обманывать не пришлось — вождь покладисто идет навстречу МГБ, всем видом демонстрируя, что доверяет чекистам. Что любопытно: 18 февраля прошел последний отмеченный протоколом допрос медиков. Какие-то допросы без протокола еще вроде бы продолжались, но о чем там шла речь — неизвестно. Между тем «дело врачей» не было закончено — закончилось «дело Абакумова». Обвинительное заключение было направлено Сталину, и ощущение такое, словно бы после этого документа МГБ не то было выражено, как тогда говорили, «политическое недоверие», не то они сами решили, что продолжать комедию бесполезно. Дело сделано, оставшиеся на свободе врачи запуганы до последней степени, к чему лишние телодвижения?

Однако вождь тоже не дремал. Понимал ли он, чем рискует? Скорее всего, да — но Сталин был человеком большого личного мужества. Особенно ярко это проявилось осенью 1941 года, когда он ездил по улицам Москвы, разговаривал с людьми, не прятался в подвале от бомбежек. Сохранились воспоминания, когда какие-то женщины на улице ругали Сталина — зачем он так рискует собой. А еще полезно будет прочитать маленькую повесть «Отцеубийца» — в честь одного из ее героев Иосиф Джугашвили взял свой знаменитый партийный псевдоним «Коба». Сразу отпадет множество вопросов.

…Рюмин первый понял, к чему все идет, и покинул органы. Игнатьев понял после передовой статьи в «Правде». Лежал ли он на самом деле в больнице или же нет — однако за делами следил, а уж передовую от 13 января точно проворонить не мог — на всю страну грохнуло. Это был конец.

Тут уже не до подельников — себя бы спасти! Игнатьев изображает «мальчика-одуванчика» и идет к Маленкову: так, мол, и так — я не уверен, что подчиненные меня не обманули. Маленков кивает, улыбается и назначает проверку в духе предшествующих событий — берет ребят из комитета комсомола. Мог бы и из профсоюза пекарей, разница невелика.

Интересно, знал ли Игнатьев, что один из них бывший смершевец? А также узнать бы, чем на самом деле занимался Месяцев в МГБ и зачем он отправился в Англию. Сам он утверждает, что проверять организацию «Джойнт», которая, мол, оказалась чисто благотворительной и к спецслужбам отношения не имела. Можно подумать, кто-то не знает, что благотворительные организации почти поголовно являются филиалами чьих-то разведок. Впрочем, об этих вещах старый чекист и в девяносто лет не рассказал бы…

Оставалась одна надежда — что Сталин все-таки умрет, будет «междуцарствие». Игнатьева, конечно, снимут, международный скандал на пустом месте министру никто не спишет. Но если в МГБ придет, скажем, Круглов, то он спустит дело на тормозах, а там все как-нибудь устаканится.

Сталин все-таки умер, но облегчения заговорщики не получили — они явно не готовы были к тому, что «междуцарствия» не будет, и еще меньше были готовы к тому, что в министерство придет Берия. Он и в спокойном-то состоянии был не плюшевым медвежонком, а уж теперь… Месяцев в своих воспоминаниях рисует колоритную картинку. Середина марта, Берия только что пришел в МВД:

«Когда я вошел и представился, то увидел в углу кабинета стоящих навытяжку двух следователей — однофамильцев Морозовых из следчасти по Особо важным делам. Они были бледные, их трясло. Берия, мельком взглянув на меня, сказал: “Садысь”, — и, продолжая неоконченную в адрес этих двух следователей брань, выговаривал им, что они и липачи, и безмозглые, и без чести и совести, пересыпая все это отборной матерщиной…

Закончил Берия свою матерщину. Спросил у одного из Морозовых; каково его мнение о другом. Тот ответил — положительное.

“А твое?” — И указал на первого.

Второй ответил тем же словом — положительное.

“Сговорились, сволочи. Напишите объяснения на мое имя”. — И указал на дверь. Было понятно, что эти двое в руках Берии, что он захочет, то с ними и сделает.

Берия сидел на торце длинного стола, был одет в белую сорочку, расстегнутую почти до пупа, с закатанными по локоть рукавами, обнажившими волосатые руки с толстыми мясистыми пальцами. Почти круглое лицо с большим носом, на котором прочно уселось пенсне, и взгляд, словно говоривший: “Ну, а ты что за гусь?”»

Еще бы: осталось всего ничего до испытания водородной бомбы, а тут изволь снова в этом… копаться. Озвереешь!

Что было дальше, мы опять-таки знаем. Передовая «Правды», парная к статье от 13 января, продолжение расследования заговора. Какое-то время Лаврентий Павлович Игнатьева оберегал — однако не ради чистоты имени ЦК, а просто потому, что надо было собрать свидетельства о его личном участии в деле. Собирали три месяца — и если бы заговор был чисто партийный, никто бы не ушел. Но в нем оказались замешаны военные, причем фронтовики — мастера простых решений.

Что ж, на войне как на войне. Вот только страну жалко…