Революция, как бог Сатурн, пожирает своих детей.

На девяносто процентов конспирология — это, конечно, шиза. Но заговоры все же случаются — сие есть объективная реальность, спорить с которой бессмысленно.

Сразу после революции их развелось очень много, ибо в России и за ее пределами существовало огромное количество людей, которые не прочь были бы вернуть то, что отняли у них большевики, власть же казалась даже не слабой, а вообще какой-то сюрреалистической. Представители русской верхушки, сумевшие вывести за границы немалые капиталы, слились в экстазе с теми, у кого гадкие большевики отняли деньги, статус, сословные привилегии, как вне страны, так и внутри…

До конца 20-х годов заговорщиков, связанных с прежней Россией, постепенно вылавливали, пока они не закончились — поскольку любая группа, которая убывает и не воспроизводится, когда-нибудь приходит к концу.

Но одновременно формировалась другая питательная почва для заговоров — причем это была система, которая воспроизводилась ровно в той мере, в какой убывала. Называлась она «аппарат ВКП(б)» — пользуясь терминологией Оруэлла, «внутренняя партия», члены которой часто занимали и государственные посты.

Борьба за власть внутри советской верхушки шла с самого начала — и еще какая! Идеи, деньги, характеры переплетались в ней так, как не всякий романист придумает — а если придумает, то его заклеймят как безудержного фантазера.

Первым водоразделом стало отношение к мировой революции и к России в ее контексте. Обозначилось это различие еще летом 1917 года, на VI съезде партии, и затем лишь углублялось. В очень грубом приближении после завоевания власти партийцы-большевики разделились на две группы. Одни считали, что всю силу и энергию партии и страны следует направить на дело разжигания мировой революции, а Советская Россия должна служить лишь вязанкой хвороста для раздувания всемирного пожара. Другие, не отрицая мировую революцию, предпочитали основные усилия направить на то, чтобы привести в порядок доставшуюся им страну. Различие тут чисто психологическое: одни люди предпочитают воевать, а другие строить. Ситуация общая для всех революций, и заканчивается она, как правило, истреблением тех, кто так и не смог успокоиться. Хотя в этот раз дело затянулось на двадцать лет.

Самыми известными представителями первой категории были профессиональный революционер Лев Троцкий, человек с явно демонстративным характером, огромными амбициями и не менее огромными связями, и Григорий Зиновьев, председатель Исполкома Коминтерна и первый секретарь Ленинградского обкома ВКП(б). Прочие, вроде Каменева и Бухарина, являлись больше деятелями «разговорного» жанра, а эти — товарищи чрезвычайно конкретные. Силу они представляли нешуточную.

Первый, как бывший наркомвоен, имел множество сторонников в армии и, по старой памяти, огромные международные связи. Правда, у него была привычка в решающий момент уходить в тень, бросая своих сторонников на баррикады, зато он еще в 20-е годы не стеснялся брать деньги на свою работу у немцев, расплачиваясь оборонными секретами подведомственной ему армии[177]. Надо полагать, что и на посту председателя Главного концессионного комитета он не бедствовал: концессии — золотое дно! Какие там откаты! Троцкий себе много не брал, основные средства пускал опять же на революционную работу. Чего он хотел — непонятно. Точнее понятно: революция должна продолжаться. И вечный бой, покой нам только снится, и я на красном броневике впереди!

Зиновьев как ближайший соратник Ленина имел столь же мощное лобби в партии, не считая, само собой, Коминтерна. Сию контору у нас практически не изучают и, в общем-то, недооценивают, а зря. Именно на Коминтерн было завязано международное коммунистическое движение, практически вся зарубежная разведка, он имел и боевиков-террористов, которых при необходимости можно было «развернуть» внутрь страны. Ну и Ленинград, вторая столица, значил немало — при желании в нем можно было создать параллельное правительство, перехватив власть у Москвы.

Чего хотела оппозиция? Разного! Главное — это по любому вопросу иметь свое мнение. А иначе зачем они в ЦК сидят?

Во главу второй группы — «государственников» — очень быстро выдвинулся Сталин. Опирался он в основном на партийные (и отчасти беспартийные) низы, а со сторонниками наверху у него долгое время было не так чтобы очень хорошо. Сталинская группа располагалась по центру, между достаточно большими группами «правых» и «левых» деятелей. Каюсь, я так и не поняла, чем «уклонисты» по большому счету друг от друга отличались (подозреваю, самое большое возмущение вызывала попытка заставить их работать!), а объединяла их активная нелюбовь к Сталину, над чем он немало в свое время смеялся. Например, в 1935 году на XIV съезде ВКП(б):

«Каменев говорил одно, тянул в одну сторону, Зиновьев говорил другое, тянул в другую сторону, Лашевич — третье, Сокольников — четвертое. Но, несмотря на разнообразие, все они сходились на одном. На чем же они сошлись? В чем же состоит их платформа? Их платформа — реформа Секретариата ЦК. Единственное общее, что вполне объединяет их — вопрос о Секретариате. Это странно и смешно, но это факт».

Но потом стало не до смеха.

Считается, что первый бой оппозиция попыталась дать партии еще в 1923 году. Хотя и до того имели место какие-то стычки, возникали некие полулегальные группы, но все же первым серьезным конфликтом стало появившееся осенью 1923 года «письмо 46-ти». Время было выбрано самое подходящее — Коминтерн готовит революцию в Германии, страна на пороге войны, самое время писать манифесты по внутренней политике. В этом чрезвычайно пространном документе говорилось в основном о том, что все плохо, надо срочно что-то делать… Кто бы спорил — но что делать-то? Увы, единственным конкретным требованием являлась свобода дискуссий. Надо полагать, что от дискуссий к тому времени озверели все, потому что последовавшую вслед за тем внутрипартийную разборку оппозиция с треском проиграла (Троцкий вообще отмолчался).

Если бы ее деятелей тогда же исключили из партии и отправили в места глухие и отдаленные, на этом бы все и закончилось. Но не исключили и не отправили — у членов правящей группировки недостало цинизма, чтобы переступить через память о совместной борьбе.

Затем четыре года конфликт тлел на уровне партийном и политическом, прорываясь дискуссиями по любому удобному поводу. В 1927 году оппозиция перешла в более решительное наступление. Бузили снова троцкисты, и момент был выбран традиционный: «военная тревога», страна на пороге войны и голода. Результат, впрочем, оказался тот же, что и в 1923-м: оппозиция с треском продула. После чего правящая команда преодолела часть имеющихся у нее комплексов, и противников «линии партии» стали снимать с работы и отправлять в глубины российских просторов — благо места в стране много. Оппозиция, в свою очередь, начала постепенно (по мере разгрома очередного «направления») переходить к нелегальной работе, достаточно быстро сообразив и все преимущества объединения. В СССР появилась «вторая партия», нелегальная и противопоставившая себя первой. Чего она хотела? Разного, но в основном — вы будете удивлены! — свободы дискуссий. Всем казалось, что Сталин предает революцию — правда, представление о революции было у каждого свое, но когда это смущало революционеров?

По мере обострения конфликта методы борьбы становились все более острыми, пока не дошли до прямой подготовки государственного переворота. Со «второй партией» боролись — сперва менее, а потом более успешно и, в конце концов, зачистили в ходе репрессий 1936–1938 годов, но сперва она сформировала в верхних эшелонах советского общества заговор. Настоящий, разветвленный, с группами в ОГПУ — НКВД, в армии, в партии, во властных структурах[178]. Самые известные (и самые бестолковые, ибо насквозь политизированы) были троцкисты. Кроме них, имелась группа в органах, которой руководил нарком внутренних дел Ягода, несколько военных групп (согласно показаниям Ежова на следствии, три: Тухачевского, Якира и Егорова) и какие-то люди в государственном аппарате. Их тоже вычистили, хотя и не всех. Например, «испанский заговор», которым занимался НКВД в 1941 году, — это явно какое-то щупальце «военной группы», недогрызенное в ходе репрессий. Однако в целом тоже зачистили.

…Но если бы одними только оппозиционерами все ограничилось! Параллельно в стране вызревал другой, ничуть не менее опасный раскол, на сей раз уже не по идейной плоскости, а по материально-бытовой.

Далеко не все «старые революционеры» ушли в оппозицию. Большинство поддерживали «генеральную линию», иные искренне, другие — постольку, поскольку ее колебания никак не влияли на их личное положение. Многие из этих людей с дореволюционным партийным стажем выдвинулись наверх, но весьма немногие из них имели необходимые для решения все усложняющихся задач образование и деловые качества. В итоге основным методом борьбы со всеми проблемами на советских просторах оставалась грубая сила. Пока жизнь в СССР строилась по «чрезвычайным» законам, такое положение еще как-то можно было терпеть. Но с окончанием коллективизации задачи, решаемые «кавалерийскими» методами, окончательно иссякли, а сами методы остались. Культивировала их в основном партийная верхушка, поскольку для работы в формирующемся государственном аппарате люди отбирались исходя из деловых качеств, а в партии в ходу были партстаж, заслуги, участие в Гражданской войне и пр. И чем более нормальным государством становился СССР, тем очевиднее было, что партаппарат профессионально непригоден для того, чтобы им управлять. К середине 30-х годов, когда государственный аппарат более-менее сформировался, вопрос о власти стал со всей остротой.

Власть в СССР осуществлялась весьма своеобразно. Государственная машина первых лет советской власти была практически неуправляема, а партия управляема (относительно, конечно!), зато не имела властных полномочий. Выходом стало остроумное решение: все люди, занимавшие ответственные посты, становились членами партии и если не выполняли решения Совнаркома в порядке государственной дисциплины, то поневоле выполняли решения Политбюро в порядке дисциплины партийной. Так что по факту страной руководило Политбюро, вообще не имевшее формальных властных полномочий. Поскольку оно персонально совпадало с верхушкой законодательной и исполнительной власти, проблем «двоевластия» на самом верху не возникало. Проблема была в другом — в статусе Политбюро.

Государственная иерархия строилась, как положено нормальной властной структуре — полномочия передавались сверху вниз. А вот в партии все было с точностью до наоборот — они делегировались снизу вверх. Высшим органом партии, если кто не помнит, являлся съезд, который избирал Центральный комитет, а уже тот выделял из своего состава Политбюро и имел над ним полную власть. Сталинскую команду во главе с ним самим могли попросить очистить кабинеты на любом пленуме. И то, что этого пока не происходило, объяснялось двумя вещами: эффективной работой команды и культом личности ее вождя. Но глупо было обольщаться насчет стабильности такого положения: оно сохранится ровно до той минуты, когда сталинская политика пойдет вразрез с интересами большинства ЦК. А большинство как раз и составляли те самые «старые революционеры, верные генеральной линии» — малообразованные, амбициозные, склонные к силовым методам и приверженные идеям революции так, как они эти идеи понимали.

Малообразованными, кстати, они были не по нынешним меркам, когда недостатком образования считается десять классов за плечами. Вот, скажем, Роберт Эйхе, секретарь Западно-Сибирского крайкома, хозяин колоссального края. Сын батрака, образование — двухклассное начальное училище. Станислав Косиор, «хозяин Украины» — начальное заводское училище. Недоброй памяти нарком внутренних дел Ежов, секретарь ЦК, писал в анкетах: «образование неполное низшее» — понимай, как хочешь. И таких в партийной верхушке было подавляющее большинство. К февральско-мартовскому пленуму 1937 года зав. отделом кадров ЦК ВКП(б) Маленков подготовил записку, в которой говорилось об образовательном уровне партийного аппарата. Среди секретарей обкомов высшее образование имели 15,7 процента, а низшее — 70,4 процента. На городском уровне это соотношение было 9,7 и 60,6 процента соответственно, на районном — 12,1 и 80,3 процента. Для сравнения: в 1922 году среди уездных секретарей, что примерно соответствует должности секретаря райкома, высшее образование имели 5 % и среднее — 8 %. Как видим, за пятнадцать лет воз практически не сдвинулся. Эти люди не только раньше ничему не учились, но и потом не желали. Между тем именно данные товарищи руководили всей жизнью страны, в том числе и государственным аппаратом.

Долго такое положение сохраняться, естественно, не могло. Тем более что устранение партии от дел имело под собой железное идеологическое обоснование. Изначально большевики были куда большими демократами, чем кто-либо в то время, и стояли за прямое народовластие. Когда жизнь внесла поправки в их воздушные замки, они смирились с нелегитимной, не записанной в конституции властью партии — но рассматривали ее как временное явление. По замыслу творцов 1917 года, партия должна была привести страну в порядок и тихо уйти со сцены, передав штурвал законным демократическим структурам. Однако, вкусив сладость власти, большинство партийных функционеров постарались об этом забыть. Тем более что вне партии им мало что светило.

К середине 30-х годов Сталин, решив, по-видимому, что государственный аппарат достаточно окреп и новый строй утвердился, начал преобразования, которые иначе, как контрреволюционными, не назовешь. В самых разных областях жизни революционные новшества стали изживаться, выдавливаться из обихода, заменяясь традиционными ценностями. Троцкий, сидя за границей, с явным ужасом и скрытым торжеством констатировал сталинские «предательства»: материальное стимулирование, личную собственность колхозников, «реабилитацию» семьи, отмену «классового подхода», восстановление казачества и пр., и возмущенно предвидел примирение власти с Церковью. Книгу, написанную в 1936 году, он назвал «Преданная революция» — и не был в этом названии неправ. Кстати, и преследования Церкви к началу 1937 года практически сошли на нет. «Главный безбожник» СССР Емельян Ярославский горько жаловался на февральско-мартовском пленуме на то, что закрыли последнюю его газету «Безбожник» — мол, нет бумаги… Людям, приверженным идеалам и методам революции, в сталинском СССР становилось нечего делать.

Впрочем, партийные функционеры образца 30-х годов были уже далеко не столь пламенными, как в семнадцатом году, и на отход от идеалов революции не реагировали никак. Зато не хотели отдавать власть и связанные с ней жизненные блага — пока еще особое положение номенклатуры не расцвело так пышно, как после войны, но кое-что уже было. Да и сама по себе власть, особенно далеко от Москвы, позволяла многое. Так что конфликтов вызревало аж целых два: партии с государством, регионов с центром.

В качестве одного из методов борьбы Сталин задумал использовать демократию. То есть изначально большевики, придя к власти в 1917 году, реализовали-таки лозунг «Вся власть Советам!» — и потом долго, мучительно ликвидировали его последствия. К середине 30-х годов советскую демократию укротили, приручили, с ней можно стало работать. Новый советский избирательный закон предполагал сделать выборы в Советы равными (избирательные права получало все население СССР, без каких-либо классовых, национальных, образовательных и имущественных различий), прямыми, тайными и альтернативными. До сих пор вождь правил, опираясь на партию, а теперь собирался сменить опору. Могла ли это допустить партийная верхушка — вопрос риторический.

По ходу преобразований и начал формироваться в партии «заговор первых секретарей». Я ставлю его в кавычки, ибо не уверена, что это был настоящий формализованный заговор, нацеленный на захват власти. Государственная власть этих людей, в общем-то, не интересовала, они хотели сохранить свое положение и обеспечить себе безопасность. Да и направлен он был не против Сталина — как раз Сталин-то был им нужен, — а против его преобразований. В первую очередь против избирательного закона, с помощью которого их могли лишить постов.

В схватке с такой мощной силой, как Центральный комитет, Сталин не имел шансов. И тогда он подготовил удар внезапный и неожиданный, причем такой, которому очень трудно было что-либо противопоставить. На февральско-мартовском пленуме 1937 года сталинцы, якобы в порядке подготовки к выборам в Советы, продавили такие же — то есть равные, прямые и тайные — выборы в партии, которые были назначены на весну 1937 года. Теперь возникла угроза уже каждому отдельному партийному деятелю, причем не только их положению, но и личной безопасности, ибо с утратой высокого партийного поста его обладатель утрачивал и личную неприкосновенность. И покатилось…

Естественно, партия не была монолитна, в ней существовали различные группировки. В ходе подготовки к выборам они сцепились уже по-настоящему, с привлечением НКВД. Поскольку параллельно полным ходом шла кампания по выявлению оппозиционного подполья, в органах обстановка также была подходящей. Следствием этой избирательной кампании стало то, что потом назвали репрессиями в партии — на самом деле это была кровавая разборка между группировками, основным оружием в которой стали уже не обвинения на партсобраниях, а доносы в НКВД. Предвидел ли это Сталин или надеялся отрешить прежних аппаратчиков от власти мирным путем — теперь не узнать.

Однако сдаваться «партийные бароны» не собирались. На июньском пленуме 1937 года они нанесли по сталинским планам удар жестокий и страшный. За день до окончания пленума один из них — первый секретарь Западно-Сибирского крайкома Эйхе, — ссылаясь на то, что органы НКВД обнаружили в регионе контрреволюционную организацию, потребовал особых полномочий на проведение чистки во внесудебном порядке («особыми тройками») и с применением расстрела. Отказать ему Политбюро не могло — на следующий день Эйхе обратился бы к пленуму, и тогда неизвестно, чем бы все это закончилось. Существуют косвенные свидетельства, что после пленума аналогичные требования выдвинули и другие секретари. Это был старт массовых репрессий. Другой цели, кроме как, создав в стране чрезвычайное положение и воспользовавшись им, сорвать альтернативные выборы в Советы, у этой операции просто не просматривается[179].

А может статься, все было и еще проще. Дело в том, что стенограмма пленума не сохранилась — по крайней мере, первых его дней, на которых обсуждались «вопросы НКВД». Нас пытаются уверить, что все четыре дня были посвящены обсуждению персоналий членов ЦК, уже арестованных или которых предполагалось в ближайшие дни арестовать — но зачем в таком случае было зачищать стенограммы? А вот если решение о начале массовых превентивных репрессий было принято на пленуме ЦК, и сталинское Политбюро в порядке партийной дисциплины обязано было это решение выполнять…Такая стенограмма была для хрущевцев, пытавшихся свалить репрессии лично на Сталина, как факел в пороховом погребе.

Следующий удар нанес Сталин. После пленума по стране поехали проверяющие от ЦК, якобы контролировать ход репрессий — а на самом деле они их корректировали, обращая острием против самих организаторов террора. Кое-где партийное руководство менялось по два-три раза. А потом, когда все закончилось, новый нарком внутренних дел Берия прошел по полю битвы, зачищая остатки.

После 1937 года на смену выбитому в ходе репрессий пришло новое поколение партийных аппаратчиков. (Правда, они тоже выросли не на пустом месте. Тот же Кузнецов в 1937 году хорошо приложил руку к репрессиям и, кстати, входил в «тройку».) Это поколение хотело уже совершенно конкретных вещей — денег, хорошей жизни, власти. Добиться всего этого им мешала сталинская система, не дававшая отдельному человеку возможности работать на себя. К этому поколению относились Кузнецов, Попков, Игнатьев и многие их соратники по ЦК, хотя и не все.

К началу 30-х годов оппозиция, состоявшая из разрозненных групп, объединилась. Точно так же, судя по событиям 1953 года, после войны объединились остатки прежних заговоров и новая оппозиция. И принялась готовиться к захвату власти, теперь уже не во имя какой-либо идеи, а для себя. Некоторые группы мы сумели выделить. «Украинская», под руководством Хрущева, тесно смыкавшаяся с «военной» (маршал Жуков до войны служил на Украине). «Ленинградская», после ухода Кузнецова в Москву сомкнувшаяся с «партийной».

И последний вопрос: на кого опирались заговорщики на самом верху? В проекте «закрытого письма», как мы помним, упоминаются три члена Политбюро: Жданов, Косыгин, Молотов, однако первые два — как проворонившие заговор, а Молотов — как поддерживавший его основных фигурантов. Посадить его, естественно, не могли — он же памятник! Но напрашивается вопрос: только ли за художества супруги он был 4 марта 1949 года смещен с поста министра иностранных дел?

С супругой тоже все непросто. С одной стороны, она, как мы помним, проявляла чрезвычайную активность по поводу передачи Крыма евреям с созданием новой советской республики. С другой — один из основных подсудимых «ленинградского дела», Николай Соловьев, стал секретарем Крымского обкома уже через три месяца после назначения Кузнецова. (Предыдущий секретарь — Павел Тюляев, как-то очень уж своевременно умер в Москве, куда был отправлен на лечение.) А ведь Крым — не только солнце и вино, но и шикарнейшее место для создания военных баз.

Тут и связей особенных с заграницей искать не надо: через Жемчужину — с националистами, через националистов — с Израилем, через Израиль — с англичанами и американцами. Не будем думать о Вячеславе Михайловиче плохо — его могли и втемную использовать. Хотя он мог и на стороне Сталина играть — тот, кто думает, что этот битый и стреляный волк был так уж прост, может прочитать его рассказ о визите в Германию в 1940 году…

Кстати, насчет заграницы, с которой, так или иначе, было связано большинство заговоров. Самая широкая социальная база была у «параллельной партии» образца 1927 года. Но даже они крутили шашни со всеми иностранцами, до которых могли дотянуться: поляками, французами, англичанами и в первую очередь с немцами. По мере сужения социальной базы нужда в покровителях возрастала. Тухачевский дружил с офицерами рейхсвера, который, хоть и стал вермахтом, однако офицерский корпус сохранил. Ежов получал задания уже от германских правительственных структур. А новые заговорщики — есть ли хоть какие-то сведения, что они опирались на заграницу?

Прямых сведений нет, есть лишь косвенные. Это германские события, подозрительно похожие на провокацию. Это последующая деятельность Хрущева, словно бы специально нацеленная на удар по самым уязвимым точкам Советского государства. Это «идеологическая Хиросима» ХХ съезда. Это смена приоритетов, выразившаяся в перенумерации главных управлений МВД после прихода туда Берии: до тех пор первым главным управлением была внешняя разведка, а с марта 1953 года этот номер стала носить контрразведка (после убийства министра все вернулось к прежней нумерации). Наконец, это весьма странный состав арестованных по «делу Берии».

Если Гоглидзе, Богдан Кобулов, начальник следственного управления Влодзимирский, Мешик, бывший в то время министром внутренних дел Украины, и Деканозов, занимавший тот же пост в Грузии, хотя бы теоретически могли быть опасными свидетелями, то в чем причина ареста Амаяка Кобулова, не участвовавшего напрямую в делах госбезопасности? Более того, его не убили, как остальных, в декабре 1953 года, а допрашивали еще целый год. Он был приговорен к высшей мере 1 октября 1954 года, а расстрелян спустя еще пять месяцев — 26 февраля 1955-го. За что этому человеку, не самому видному члену бериевской команды, такая честь?

Замечательны в его биографии только две вещи. Во время войны он являлся наркомом внутренних дел Узбекистана (помните паломничество Гоглидзе и Огольцова в Ташкент?), а также был тесно причастен к атомному шпионажу, работал на стыке науки и разведки. Меркулов, Богдан Кобулов, Влодзимирский имели отношение к ГУСИМЗ, а Мешик являлся заместителем Берии по атомному проекту. Всех арестованных взяли в течение двух-трех дней после переворота, кроме Меркулова, который был арестован лишь три месяца спустя, 18 сентября. Хрущевцы явно пытались о чем-то с ним договориться.

Не слишком ли много среди арестованных людей, тесно причастных к атомным делам? О чем хотели договориться с Меркуловым? О чем Амаяка Кобулова целый год расспрашивали на допросах? А остальных о чем спрашивали? О «преступлениях Берии», которые и без того прекрасно нарисовал генпрокурор Руденко? Или о том, кто работал на советскую атомную разведку в США?

Заговорщики, не имеющие социальной базы внутри страны, всегда опираются на заграницу. Иначе им никак. А спецслужбы всегда используют таких людей для шпионажа. Глупо, знаете ли, не воспользоваться…