Если человек делает то, чего от него не ожидаешь, надо не удивляться и не злиться, а искать причину.
Однако в альтернативной реальности, создаваемой хрущевскими пиарщиками, все было иначе. Министр ничего не мог сделать, потому что, с одной стороны, его обманул «подлый авантюрист Рюмин», а с другой — он вынужден был подчиниться грубому насилию. Кто был насильником? Ну что за пошлые вопросы! Кто у нас стоит над министрами?
Вернемся к «мерам физического воздействия», оговорам и самооговорам. Действительно, существовала ситуация, в которой людей заставляли давать фальшивые показания на других. Это бывало в тех случаях, когда надо легендировать показания осведомителей. Секретного сотрудника на суд не выведешь, его имя и следователь-то не факт, что знает[110]. Оперативный отдел предоставлял ему информацию, которую требовалось как-то ввести в дело, и тогда других подследственных заставляли давать показания о том, чего они не знали. Наверняка многим следователям такие простые методы нравились.
Мог ли Сталин в этих случаях давать санкцию на применение «мер физического воздействия»? А кто его знает! Если речь шла, например, о заговоре в Красной армии, чреватом вот прямо завтра государственным переворотом — тут гарантии дать нельзя. Впрочем, в таких случаях НКВД ничтоже сумняшеся арестовывал без санкции прокурора, а уж потом начинал разбираться.
Но к изначально тухлому «делу врачей» это относиться не могло. Если уж у Месяцева сразу возникли сомнения — неужели кто-то думает, что их не было у Сталина? Зачем ему вообще понадобилось лепить это дело?
Как бы то ни было, никаких документальных свидетельств о том, что вождь санкционировал пытки и фальсификацию дел, кроме сто раз разоблаченной «шифровки», никто никогда не привел. В мемуарах тоже никто подобного не вспоминал. Даже Ежов, которому терять было нечего, такого не утверждал. Хотя ему-то был прямой резон снять с себя лишнюю ответственность — у Сталина не имелось привычки отказываться от своих слов. Он и от других вранья не терпел, и себе не позволял.
Есть ли у нас основания думать, что вождь за пару лет кардинально изменился, начал делать то, чего не делал никогда раньше? А какие, простите, основания? Судя по воспоминаниям незаинтересованных в хрущевском пиаре людей, ни поведение, ни манера говорить у него не изменились, разум был полностью сохранен, никаких признаков душевной болезни не наблюдалось. Усталость, раздражительность — может быть, но не кардинальные изменения личности.
К чему я это пишу? А вот к чему…
Существует в информационном пространстве «объяснительная записка» Игнатьева, адресованная Берии и датированная 27 марта 1953 года[111]. Суть ее в следующем.
После отстранения Абакумова работники МГБ просмотрели все агентурные дела на врачей и не нашли ничего, кроме антисоветских разговоров и жалоб на притеснения евреев. В октябре об этом доложили вождю.
«Мое сообщение вызвало резкое раздражение товарища Сталина, и он, упрекая в том, что “чекисты ни черта не видят дальше своего носа, перерождаются в простофиль-обывателей, не хотят честно выполнять директив ЦК”, потребовал принятия решительных мер по вскрытию группы врачей-террористов, в существовании которой, как он сказал, давно и твердо убежден».
После разговора Игнатьев вызвал Гоглидзе, Огольцова, Питовранова[112], они решали создать во 2-м главном управлении группу, и все равно ничего не нашли. Так тянулось до конца января.
Так, стоп! Получается, что «делом врачей» занималась контрразведка, а не следчасть по ОВД? Тогда какие вообще претензии к Рюмину? Или следствия шли параллельно?
«Я… почти при каждом разговоре с товарищем Сталиным выслушивал в связи с этим не только его резкую брань, но и угрозы примерно такого характера: “Если не вскроете террористов, американских агентов среди врачей, то будете там же, где и Абакумов”, “Я не проситель у МГБ. Я могу и потребовать, и в морду дать, если вами не будут выполняться мои требования”, “Мы вас разгоним, как баранов” и тому подобные…
При этом товарищ Сталин неотступно требовал выяснить, кто умертвил товарища Жданова, товарища Димитрова? Кто вывел из строя товарища Андреева. А впоследствии такие же вопросы ставились в связи с болезнью товарищей Тореза и Токуда»
Сталин ругался, группа старалась, но толку все равно не было (очень советую ознакомиться с полным текстом, там такие перлы!).
«После ареста Егорова, Василенко, Майорова начались их допросы, руководство которыми товарищ Сталин приказал возложить на Рюмина, сказав при этом: “Вы (т. е. я) ни черта не понимаете в чекистском деле, и в следствии в особенности”». (Тут он, пожалуй, прав — но зачем ставил такого министра? — Е. П.) Это указание мною было выполнено…
Начиная с конца октября 1952 г. товарищ Сталин все чаще и чаще в категорической форме требовал от меня, товарища Гоглидзе и следователей применять меры физического воздействия в отношении арестованных врачей, не признающихся во вражеской деятельности: “Бейте! — требовал он от нас, заявляя при этом: — Вы что, хотите быть более гуманными, чем был Ленин, приказавший Дзержинскому выбросить в окно Савинкова? У Дзержинского были для этой цели специальные люди — латыши, которые выполняли такие поручения. Дзержинский не чета вам, но он не избегал черновой работы, а вы как официанты в белых перчатках работаете. Если хотите быть чекистами, снимите перчатки. Чекистская работа — это мужицкая, а не барская работа”».
Все очень мило — однако Савинков улетел в окно в мае 1925 года, когда Ленин мог явиться Дзержинскому разве что в виде призрака. Впрочем, товарищу Сталину, конечно, виднее…
«Я не считал возможным не выполнять требования товарища Сталина и поручил выделить для осуществления мер физического воздействия двух работников тюремного отдела, чтобы исключить (не допустить) участия в этом следователей. Никто ни разу не сообщал мне, что кто-либо из следователей участвует лично в применении к арестованным мер физического воздействия или нарушает установленный режим для арестованных. Никаких жалоб от арестованных врачей я не получал. По своей инициативе я не позволил применить эти меры ни к одному арестованному. Это делалось только после очень строгих требований товарища Сталина.
После снятия с работы Рюмина в первой половине ноября 1952 г. руководство следствием товарищ Сталин на одном из заседаний ЦК возложил на товарища Гоглидзе».
Обратите внимание на этот момент, он важен. Почему — мы увидим чуть позже.
«15 ноября я серьезно заболел и вышел на работу только в последних числах января 1953 г.
Как передавали мне товарищи Гоглидзе и Огольцов во время моей болезни, следствие по делу врачей по требованию товарища Сталина было особенно активизировано и направлялось лично им… По рассказам товарища Гоглидзе, в этот период претензии товарища Сталина к следствию, равно как и к нему лично, резко усилились и возросли. Товарищ Сталин ежедневно и очень настойчиво требовал активизации допросов, арестов врачей и применения к ним мер физического воздействия».
И так далее, все в том же духе. Заканчивается текст торжественно: «Я выполнял указания».
Документ чудный, и даже ссылка на архив имеется, причем в одном деле содержатся и копия, и подлинник. Впрочем, в данном случае ссылка означает лишь то, что данный текст лежит в указанной папке, а уж кто и когда его писал… Семен Денисович и после переворота был вполне доступен, мог написать и подписать любой текст, а вложить его в папочку труда не составляет.
Из записки совершенно точно видно, что вождь под конец жизни сошел с ума, потому что до Игнатьева он почему-то никогда и никому подобных указаний не давал. Ну, сошел… возраст, тяжелая жизнь, старческая подозрительность, деменция и не так проявляется… Правда, никто больше душевной болезни за Сталиным не замечал — но, может быть, плохо смотрели…
Только вот что странно. В постановлении ЦК о реабилитации лиц, привлеченных по делу врачей, пятым пунктом идет: «Предложить б[ывшему] Министру государственной безопасности СССР т. Игнатьеву С.Д. представить в Президиум ЦК КПСС объяснение о допущенных Министерством государственной безопасности грубейших извращениях советских законов и фальсификации следственных материалов»[113]. Но ведь записка к тому времени была уже написана! У Берии тоже деменция?
И как это прикажете понимать?
Как обычно!
Та же цена и «заявлениям Гоглидзе» от 25 марта 1953 года.
«Товарищ Сталин почти ежедневно интересовался ходом следствия по делу врачей и делу Абакумова — Шварцмана, разговаривая со мной по телефону, иногда вызывая к себе в кабинет. Разговаривал товарищ Сталин, как правило, с большим раздражением, постоянно высказывая неудовлетворение ходом следствия, бранил, угрожал и, как правило, требовал арестованных бить: “Бить, бить, смертным боем бить”»[114].
Та же тема (Сталин нажимал, Сталин настаивал) содержится и в некоторых «записках Берии». Но вот беда: у Лаврентия Павловича узнаваемый стиль деловой переписки. Он всегда был предельно конкретен и никогда не перегружал свои документы лишними подробностями, вроде цитат из показаний подследственных. Если бы Президиуму ЦК вдруг оказалось нечем заняться и он заинтересовался подробностями какого-либо дела, Берия либо приложил бы копии протоколов к записке, либо подготовил спецсообщение, но только не в самом тексте! Кроме того, он не давал в документах эмоциональных оценок, не употреблял выражений, вроде «надо отметить», «как известно» и пр. Если документы многословны, содержат лишнюю информацию и эмоции, значит, это писал не Берия.
Итак, опознаем фальшивку и смотрим, для чего она была сделана.
Записка Берии в Президиум ЦК КПСС о «деле мингрельской националистической группы». Огромная, жутко многословная «простыня» с показаниями подследственных. Читать ее — с ума сойдешь, а всю полезную информацию можно уместить на одной странице. И что же мы там находим?
«И.В. Сталин, будучи неудовлетворен результатами следствия, требовал применения к арестованным физических мер воздействия, с целью добиться их признания в шпионско-подрывной работе».
И далее:
«Бывший министр государственной безопасности СССР т. Игнатьев, несмотря на получаемые им чуть ли не с начала следствия по делу о так называемых мингрельских националистах сигналы о недопустимых методах следствия и о провокационном характере всего этого дела, занял по меньшей мере непонятную позицию невмешательства в произвол и беззакония, чинимые бывшим его заместителем Рюминым, быв. министром госбезопасности Грузинской ССР Рухадзе и руководителем специально командированной т. Игнатьевым группы следователей во главе с зам. начальника следственной части по особо важным делам МГБ СССР Цепковым»[115].
Конечно-конечно, именно «непонятная позиция невмешательства» заставила Берию рассвирепеть до того, что Игнатьев с треском вылетел из ЦК и еле-еле остался в партии. Из остальных упоминаемых в документе персон Рюмин расстрелян, Рухадзе арестован еще при Игнатьеве и тоже расстрелян, а Цепков, который руководил группой следователей, непосредственно фальсифицировавших дело, и отдавал приказы об избиениях, был арестован 21 марта вот за то самое, что он проделывал, а 17 августа 1953 года дело было прекращено.
Какая прелесть! Хоть бы Цепкова из текста убрали, а то неудобно получается…
А что же Игнатьев?
Помните письмо Рюмина от 13 ноября 1952 года?
«При расследовании дела Абакумова, а особенно дела террористов врачей я понял, что крайние меры в таких случаях необходимы и что мой взгляд, укреплявшийся мнением товарища Игнатьева С.Д., неправильный.
После этого я вынашивал мысль о том, что мне необходимо написать в ЦК свои предложения, так как товарищ Игнатьев такого вопроса не решал и не хотел идти с ним в ЦК».
То, что письмо — подделка, ясно и так, а теперь понятно и зачем она, эта подделка, понадобилась. С ее помощью главным противником пыток в МГБ представляли Игнатьева — который-де пошел на крайние меры лишь под нажимом ЦК, то есть Политбюро, то есть Сталина (он же тиран, запугал всех…). Датировать этот документ трудно, но поскольку, вразрез с общепринятой легендой, Рюмин в нем выставлен противником пыток, он довольно ранний. Может быть, с его помощью восстанавливали Игнатьева в ЦК? Должны же были для этого предъявляться какие-то основания!
А вот что говорит некий неназванный чекист журналисту «Коммерсанта».
«“Вы подумайте, — едва не срываясь на крик, возмущался отставной полковник госбезопасности[116], — при нем была организована камера пыток!” — “А до Игнатьева разве на Лубянке никого не били и не пытали?” — “Конечно, били, — согласился ветеран. — Но это все-таки была крайняя мера. Ну позовет следователь охранника, ну дадут пару раз дубинкой. Хотя… Бывало, и перебарщивали. А он сделал истязания обычной практикой. У пыточной камеры, понимаете ли, был штат, включенный в штатное расписание министерства!”»[117]
…Так кто оно поименно, это «бывшее руководство», которое практиковало «широкое применение различных способов пыток»?
Это явно не Рюмин. Полковник начал «дело врачей», да — но набрало оно обороты, в том числе и по части применения пыток, уже после его ухода из МГБ. Игнатьев? Но, насколько известно, события 12–13 ноября довели его до сердечного приступа, так что 14-го он отправился в больницу и на работу вышел только 27 января, о чем доложил Сталину. Естественно, и этот документ странный, как почти все в этом деле. Предыдущие его докладные выдержаны в четко деловом стиле, и тут вдруг он принялся распинаться. «С решениями ЦК КПСС по вопросам МГБ ознакомился, хорошо продумал, понял их и вижу в них огромную помощь со стороны ЦК работникам органов МГБ…» «Вместе с парторганизациями и членами Коллегии мы сосредоточиваем все внимание и усилия на том, чтобы, на основе честного выполнения решений ЦК и Ваших указаний, в короткий срок навести порядок…» Из четырех абзацев письма три — вот такая галиматья, которую в Политбюро не терпели.
Как Игнатьев ухитрился, угодив в больницу 14 ноября, 15-го отправить письмо Сталину, а приступив к работе 27 января, 19-го инструктировать «комсомольский десант» — вопрос не ко мне.
Так кто все-таки отвечает за царивший в МГБ беспредел? Рюмин, покинувший органы на следующий день после начала пыток? Игнатьев, отлеживавшийся в кремлевской больнице? Или, может быть, Миронов со своими сержантами-надзирателями?
А ведь 13 января «дело врачей», по уверениям чекистов, уже было формально закончено, потому что появилась знаменитая передовая в «Правде».
Так кто?